Железный ящик

      Люди были такими предсказуемыми. Даже в мире, где никому нельзя доверять, они все равно искали кого-то, с кем можно сблизиться.              Похоже, что спасение Роуз от неудобной ситуации в баре подействовало, так как после этого она стала держаться стороны Куины, а значит, и моей. Однако в ее глазах, когда она смотрела на меня, читалось какое-то лукавство. Расчетливое любопытство, которое показывало, что она не совсем доверяет мне.              И все же это не помешало ей искать меня.              Однажды утром, несколько дней спустя, я спустился вниз раньше обычного, надеясь насладиться редкой тишиной за завтраком.              Хотя хлеб из супермаркетов был несъедобным, мука и дрожжи были в полном порядке, а при изобилии электричества на Пляже приготовление хлеба было любимым занятием бывших поваров и пекарей, живущих здесь. Поэтому, взяв на кухне два тоста, я сел за столик в дальнем углу того места, которое раньше было рестораном отеля. Скоро люди начнут спускаться из своих номеров, и начнется обычный цирк. Но пока было тихо. Мирно. Я поднял кусок тоста.              — 緒に朝ご飯食をべないか. Хочешь позавтракать вместе?              «Типично».              Вздохнув, я положил тост.       — Ты делаешь слишком большие паузы между словами, — сказал я ей. — Звучит неестественно.              Маленькая рука коснулась моего капюшона, когда Роуз нависла над моим стулом:              — Тогда научи меня говорить естественно.              — Нет.              — どうして. Как это?              Возможно, она скоро уйдет. Если я подожду, пока она исчезнет, то смогу спокойно насладиться завтраком.              «К тому времени он уже остынет».              Взвесив все варианты, я сдался и откусил от тоста.       — Потому что ты научишься, только больше разговаривая, — сказал я, глотая кусочек. — И еще потому, что я не хочу. Лучше потренируйся на Куине.              Она обошла вокруг стола, держа в одной руке маленькую чашу с сухофруктами. Раздался скрип, когда она отодвинула стул напротив и села. Я отвернулся и стал смотреть в окно, но краем глаза заметил, что она наблюдает за мной, поигрывая пальцами с чашей. На ней все еще была моя толстовка.              — Куина не говорит по-английски так же хорошо, как ты, — она тихо хмыкнула. — И, если я делаю ошибку, она не говорит мне, что не так. Я думаю, это японская черта. Здесь все такие вежливые, и никто не хочет поправлять, если у тебя плохая грамматика, — она сделала паузу. — Но ты это сделаешь.              «Значит, я достаточно груб, чтобы поправлять ее, да?»              Она не ошиблась. Но это все еще не было достаточной причиной для того, чтобы я захотел тратить свое время на обучение ее языку, который она все равно когда-нибудь выучит.              — У тебя ужасная грамматика, — сказал я. — Ты звучишь, как учебник.              Когда она подвинула свой стул ближе, я инстинктивно отпрянул в сторону:              — Знаю. Возможно, у меня еще и акцент. Но мне нужно, чтобы ты объяснил, как мне стать лучше.              У нее действительно был акцент, сильный, но не неприятный. И, что удивительно, мне это не мешало. Я знал, что у меня есть акцент, когда я говорю по-английски, но это было нормально. А что же до того, чтобы не звучать как картонный персонаж из языкового учебника? Ну… она была достаточно умна, чтобы разобраться с этим самостоятельно. Взяв второй кусок тоста, я начал было откусывать, когда несколько пальцев обхватили мое предплечье.              И вот опять.              «Это тепло».              Все было так же, как в аптеке, когда ее колено коснулось моего. То же самое тепло просочилось сквозь мою кожу, гудя под поверхностью. Дрожь пробежала по моему телу, и я отдернул запястье, разрывая контакт. В первый раз за это утро я посмотрел на нее в упор и увидел, как в ее выражении мелькнуло удивление, а затем оно расслабилось, превратившись в праздное любопытство. Если она и была удивлена моей реакцией, то никак это не прокомментировала. Вместо этого она сдвинулась на свое место, неловко пережевывая сухофрукт.              — Кстати, ты никогда не говорил мне, как выучил английский. Ты учился за границей?              Этот вопрос вернул меня на несколько лет назад, к тем ночам, которые я проводил в спальне ребенком, листая языковые учебники. Односторонние разговоры с самим собой, книги, которые я часами разбирал и переводил до раннего утра.              — Мне было скучно в детстве, вот и выучил.              Ее глаза расширились:              — Когда ты говоришь, что был ребенком…              — Мне было семь лет, когда я начал учиться.              Мне было семь, когда я дал домработнице немного карманных денег и попросил ее купить мне словарь английского языка. И даже когда она спросила моего отца, не возражает ли он, он так и не повернулся к ней.              Роуз покачала головой в недоверии и пробормотала себе под нос:              — Это безумие.              К этому времени мы были уже не одни. Люди постоянно прибывали, заполняя столики, болтая с друзьями о своих последних играх. Я вставил наушники, надеясь, что она поймет намек и найдет кого-нибудь другого, с кем можно позавтракать. Но она осталась сидеть на месте, грызя сушеный абрикос.              — Возможно, — сказал я. — Но, если даже семилетний ребенок может сделать это лучше тебя, может быть, я совершил ошибку, приведя тебя сюда.              Она скорчила гримасу и дерзко вытащила один из моих наушников:              — Может, тебе стоит убедить Шляпника позволить мне уйти?              Я посмотрел вниз на наушник, который она вертела между пальцами, прежде чем встретиться с этим широко распахнутым взглядом:       — Может, я не хочу.              «Может, ты слишком ценна, чтобы отпускать тебя».              Наступил момент тишины, когда никто из нас не смотрел в сторону. Она была достаточно близко, чтобы я мог разглядеть переливы цвета в ее глазах и легкий намек на румянец, окутавший ее щеки. Так вот о чем она думала. Как забавно. Если бы у нее были чувства ко мне, было бы, конечно, легче убедить ее отправиться в королевский люкс. Но, опять же, она бы назойливо цеплялась ко мне.              «А на это у меня терпения не хватит».              Прервав зрительный контакт, я выхватил наушник из ее пальцев:       — Не пойми неправильно. Ты полезна здесь, на Пляже. Было бы неприятно тебя отпустить.              — Я была бы более полезна, если бы ты помог мне выучить японский.              — Нет.              На этом она отвернулась. Долгое мгновение никто из нас не заговаривал, и я только начал наслаждаться тишиной, как услышал ее бормотание:       — Тебе не приходило в голову, что ты единственный, с кем я действительно могу поговорить?              «Пф… вот это неправда».              У нее была Куина. Они неплохо ладили, и Роуз все еще пребывала в блаженном неведении, что все это было не по-настоящему.              Проигнорировав ее комментарий, я отошел, чтобы отнести свою тарелку на кухню, но когда я снова вернулся в ресторан, то заметил, что все столики заняты. Кроме нашего. Опершись локтями на скатерть, Роуз прикрыла рот рукой, в уголках прятался легчайший намек на хмурость. Она безучастно смотрела на крошечную чашу с недоеденными сухофруктами.              «Тебе не приходило в голову, что ты единственный, с кем я действительно могу поговорить».              Когда я посмотрел на нее, меня озарило понимание. Она выделялась, как бельмо на глазу, одна за столиком на четверых. Другие члены Пляжа избегали ее, вероятно, потому, что знали только школьный английский и предполагали, что она не сможет разговаривать на японском. Даже общаясь с Куиной, я видел, как она путает два языка, иногда с трудом разбирая даже небольшие недопонимания.              Ее выражение лица напомнило мне Мону Лизу, те поездки в Лувр, когда меня заставляли сопровождать родителей в командировках, только для того, чтобы оставить в руках равнодушного ассистента. Роуз не улыбалась, но под легким движением ее губ скрывалось нечто, напоминающее картину да Винчи. Это было что-то уникально человеческое, что я никак не мог разгадать.              Это было загадочно.              Но в то же время это был идеальный портрет изолированности. Каждый хочет, чтобы кто-то его понял, чтобы его увидели таким, какой он есть на самом деле. И она не была исключением.              Эта мысль настойчиво тянулась ко мне, но я отогнал ее подальше. Если она была в изоляции, то это пригодится позже. Пока мы с Куиной были единственными людьми, с которыми она могла спокойно поговорить, ей было бы легче на нас положиться.              «И, когда я все-таки отправлю ее в королевский люкс, у нее не будет причин не доверять мне».              С этой мыслью я оставил ее одну в ресторане отеля.              Позже той ночью, только когда часы пробили раннее утро, отель окончательно погрузился в дремоту. И тогда я выскользнул в пустые коридоры. Зал заседаний освещался лишь слабым желтым светом наружных фонарей внутреннего дворика. Этого было немного в темноте опустевшего Токио, но достаточно, чтобы осветить доску для записей, прислоненную к дальней стене. На ней были наклеены имена и номера, все были разбиты на группы по четыре-пять человек в рамках подготовки к завтрашним играм. Мои глаза окинули доску и остановились на одном имени, которое выделялось на катакане, а кандзи Нираги находилось рядом с ним.              Но только тогда, когда я поменял имя Нираги на свое собственное, ее хмурая загадочность снова возникла у меня перед глазами. Тот самый портрет изолированности, который преследовал меня на задворках сознания.