Железный ящик

      Смесь любопытства и скуки — вот что привело меня в магазин подержанных книг, затерянный на задворках Токио. В реальном мире я не раз заходил туда, чтобы найти учебники подешевле, но не потому, что не мог позволить себе купить новые, а просто из-за того, что старые книги часто были заполнены пометками бывших студентов и маленькими рисунками. Меня захватывали секреты, которые они раскрывали под анонимностью страниц.              В этом мире, в Пограничье, все выглядело точно так же, только солнечный свет не проникал в этот тесный закоулок, в результате чего в магазине было холодно и темно. А я пришел сюда не за учебниками.              Дверь была не заперта, и я толкнул ее, проскользнув через узкие просветы между стопками старых книг. В воздухе витала сырость, которой не было в реальном мире, хотя в этом не было ничего необычного. В этом месте время, казалось, проходило каким-то непостижимым для меня образом, и сейчас книги лежали на своих полках, никем не любимые и никем не тронутые. Найти раздел мировой литературы было достаточно просто, но найти именно тот текст, который я искал, — совсем другое дело. Все, что у меня было, это несколько жалких строк.              «И взгляды знаю я давно, давно их знаю. Они всегда берут меня в кавычки, снабжают этикеткой, к стенке прикрепляя, и я, пронзен булавкой, корчусь и стенаю».              Она никогда не упоминала ни название, ни поэта. Но эти строки пришли на ум даже сейчас. Как и причина, по которой она их декламировала.              «То, как ты смотришь на меня иногда… это заставляет меня чувствовать себя букашкой, как будто я образец, а ты меня изучаешь. Ненавижу, когда ты так на меня смотришь».              Я изучал ее. И продолжал до сих пор. Однако что-то изменилось. Меня больше не волновало выявление ее слабостей, и у меня больше не было никакого интереса в том, чтобы использовать их. Я был здесь совсем с другой целью.              Я вглядывался в незнакомые шрифты на потрескавшихся корешках, пока не нашел сборники иностранной поэзии. И поскольку я не знал, с чего начать, то принялся за раздел «А». Это была тяжелая задача, и часть меня задавалась вопросом, почему это меня вообще волнует: я доставал одну за другой все книги, перелистывал бесконечные страницы, рассеянно просматривал стихотворение за стихотворением, но ничего не находил.              Я вытащил, как мне показалось, сотую книгу. «Бесплодная земля и другие поэмы» Томаса Стернза Элиота. Это имя не было мне знакомо, но опять же, ни одно из них не было таким. Поэзия не имела для меня никакого значения. Первое стихотворение было особенно длинным, оно тянулось все дальше и дальше и я почти перешел к следующему, когда конец строфы привлек мое внимание.              «Я слышу отголоски дальней болтовни —       Там под рояль в гостиной дамы спелись.       Так как же я осмелюсь?»              Что-то в этом стиле перекликалось со строками, которые я искал, и, помедлив, я внимательно прочитал следующую строфу.              Вот они. Ее строки. Те, которые, по ее словам, напомнили ей обо мне.              Это и было то самое стихотворение.              Вернувшись к началу, я решил прочитать его как следует, а не просто пробежаться по нему глазами.              «„Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока“, да?»              Странное название, и еще страннее, что в начале была целая строфа на латыни? Нет, на итальянском. Учитывая, что все остальное было переведено на японский, я мог только предположить, что в оригинале она была написана на итальянском.              «Какой смысл в части, которую смогут прочитать только определенные люди?»              Скорее всего, этот человек, Томас Стернз Элиот, считал себя членом высшего общества. Мне инстинктивно захотелось отбросить это. Писатель, считающий себя лучше своих читателей, годился только для одного — быть живым щитом в игре. Однако я сдержался, заставляя себя читать дальше.              Стихотворение абсурдно скакало с темы на тему. В один момент речь шла о приходящих и уходящих женщинах, затем о странном движущемся желтом тумане, как если бы это была кошка. Дальше стихотворение становилось все более тревожным, поэт сбивался с курса в череде параноидальных замечаний и я, наверное, дошел до половины, когда решил, что его нужно прочитать вслух.              Наверное, я был идиотом, раз сидел на полу книжного магазина и читал стихотворение вслух самому себе. Но по какой-то особой причине не мог остановиться.              «Разве я посмею       Потревожить мирозданье?       Каждая минута — время       Для решенья и сомненья, отступленья и терзанья».              В тот вечер, во время игры в Догонялки, если бы я не протянул руку через балкон… если бы я не вытащил ее из квартиры до того, как водящий открыл огонь, мне бы никогда не пришлось столкнуться с этими непонятными эмоциями. Все было бы гораздо проще.              «Быть бы мне корявыми клешнями,       Скребущими по дну немого моря!»              «Хм… а ведь он прав».              Такой как я, пустая оболочка бытия, для чего я вообще здесь? Такой, как я, мог бы умереть, и никто бы даже не вспомнил. Я стал бы не более чем короткой, незначительной вспышкой жизни на крошечной планете, живущей лишь для себя и погибающей в одиночестве. Такова уж человеческая природа, в конечном счете.              Но так ли это? Не совсем. Были и исключения.              «Я слышал, как русалки пели, теша собственную душу.       Их пенье не предназначалось мне».              Она точно не споет для меня. Хотя мы разобрались с этой ее истерикой и заключили перемирие, кто-то вроде нее, столь движимый эмоциями и беспокойством, не ответил бы на эти чувства, что бы они ни значили. Мы были слишком разными. Она готова была рискнуть жизнью, чтобы спасти мальчишку, которого впервые встретила, в то время как я с радостью пожертвовал бы двумя пешками ради выживания.              Вот почему, когда я наконец понял, о чем это стихотворение, то почувствовал, что мое настроение начинает портиться. Речь шла о предложении. Этот человек, Пруфрок, готовился сделать предложение. Я вспомнил о кольце, которое взял после Бубновой Восьмерки и спрятал в ящике стола.              «Она никогда его не найдет».              Я сделаю все, чтобы она его не нашла. Она никогда не узнает.              Послеполуденное солнце садилось, когда я поднялся на ноги, оставив сборник стихов Томаса Стернза Элиота на пыльном ковре. Я чуть было не ушел сразу после того, как меня осенила еще одна идея. Я протиснулся сквозь столы к секции художественной литературы.              «Ты читал Харуки Мураками?»              Глупая девчонка — вот кем она была, называя Мураками Харуки по имени. Но, опять же, там так и говорили. Я провел пальцем по полке, пока не нашел один из сборников его рассказов, и, вытащив его, открыл страницу с содержанием.              «О свистке поезда в ночи, или О пользе историй».              Должно быть, это оно.              Когда я нашел нужное место, то обнаружил, что сам рассказ занимает не более трех страниц, но слова горели как огонь, пока я укладывал их у себя в голове.              «Будто меня сунули в металлический ящик с толстыми стенками и сбросили на самое дно моря».              Эта пустота была всепоглощающей. Еще в детстве я понял, что мне не достает чего-то неотъемлемого. Цели? Возможно. Привязанности? Мои родители видели во мне… что они на самом деле думали обо мне?              Этого я никогда не знал.              Даже сейчас эта пустота сохранялась, и, вчитываясь в каждое тщательно подобранное слово, я еще никогда не был так потрясен рассказом. И я никогда не был так уверен в том, чем на самом деле были эти навязчивые мысли и чувства.              Она никогда мне не споет. Я знал это, и все же, когда я вышел из темного, затхлого книжного магазина на полуденный солнечный свет, что-то словно потянуло меня обратно на Пляж, туда, где была она.              И что еще я мог сделать, кроме как последовать за ней?