Умеэльвен

Даже фальшивая надежда лучше, чем безнадежность.

Фэнни Флэг «Рождество и красный кардинал»

      Мы слишком много думаем порой: додумываем сцены, диалоги, что могли воспроизвести в спорах, о вчера, о сегодня на час раньше или позже. О завтра. О завтра, которое для кого-то может не наступить. Но мы редко думаем о плохом — о настолько плохом. Наше сознание, сформированное в обществе — в живом, в громком, смеющемся обществе — чаще всего не предполагающем, что завтра может не наступить. Организм — сложно устроенный самовосстанавливающийся механизм, и он циклично работает. А если умрет что-то одно миллиарда частичек — произойдет сбой. Но одно быстро заменяется другим, и вот, механизм снова работает исправно, а потерю даже не заметят. Сегодня Август думал об этом. Долго размышлял и ворочался, разлеплял глаза от накатывающего сна, скрывался от озноба под одеялом, хотя общежитие отапливалось. Август боялся заснуть и снова увидеть это серое водное чудовище, с напитанной жидкостью, отслаивающейся кусками кожей и вываливающимися белками. Может, это был он сам? Предположение его сознания, кем он станет, будучи амфетаминовым утырком? Августу было мерзостно, как он и предполагал. Может, надо было постепенно снижать дозу, как кофе, а не резко обрывать все связи с наркотиком? Он поморщился. Он даже думает как нарик. Стало ещё противнее и холоднее, он сильнее укутался в одеяло.       Когда к нему пришло осознание, что он теряет контроль и выглядит жалко? С последним он жил, а с первым — два дня назад, когда последняя таблетка кончилась. Хотелось ещё, и от этого предательски накатывали слезы и дрожали губы. Ещё хотелось уснуть, но и это не представлялось возможным сейчас. Ломка. Вот она во всей красе. И самое стремное, что его некому поддержать. Август общался со многими: со всеми мальчиками в доме Форсет Ридж и с большинством девочек в Хиллерска, но из такого огромного сетлиста он мог довериться только одному единственному Никому. Грустно? Возможно. Безопасно? О да. Недоверие к людям, так же как и умение выглядеть на все двести, когда тебе потенциально херово появились после смерти отца. Август всё ещё не мог называть это тем, чем это на самом деле является. В любом случае, он ушел. Оставил сына одного в этом жестоком мире и заставил Августа стать таким же, как этот мир. Слишком драматично и хочется соболезновать, вот только, кажется, уже нечему. Август снова перевернулся на другой бок, к стене. Простыня сползла с кровати. Он примерно сотню раз за ночь перечитал список своих плохих поступков и усмехнулся, осознавая, что от Санты на следующее Рождество он получит уголек. Вся его жизнь, казалось, была построена на жалости: жалко отца, жалко маму, жалко себя, жалко бедную влюбленную в него аутистку, которой он без десяти сто процентов сломает веру в хороших парней, даже Вильгельма жалко. И всё только из-за него. Где-то глубоко Август ему даже сочувствовал. Эрик ведь не был ему чужим. А если бы в той машине был не Эрик, а… Август помотал головой: даже, если вы в плохих отношениях (из-за Августа, конечно), нельзя думать о подобном. Это не дипломатично и точно конфликт не разрешит. Дипломатично ли закидываться амфетамином каждый раз, когда становилось грустно — уже другой вопрос, и Август предпочел его не затрагивать.       Хорошо, наверное, не ломать себе этим голову, но если не думать — он уснет. Категорически нельзя спать. Снова вспомнилась мифическая панацея, дающая в мозг дофаминовый удар, и как же хорошо было с ней. Август сильно зажмурился — до боли в глазах — и проморгался. Вдруг стало жарко. Нет, холодно. Дыхание участилось. Кто-то снова стоял рядом. Совсем рядом с кроватью, и шумно, и быстро дышал. Может ли дыхание отдаваться эхом по комнате? Он вдруг понял, что не может пошевелиться: страх сковал его тело, его голос, его сердце — оно не билось. Август не слышал ничего, кроме глубокого и частого дыхания, не чувствовал ничего, кроме страха и головной боли. Сзади что-то завозилось. Он, блять, знал, что что-то копошится в его сраной кровати. От страха голова закружилась. Не обычно, не по привычному, не как от недельного голода. Как объяснить? Как будто темнота сжирает твои глаза и вестибулярный аппарат, утаскивает за ноги с мягкого ложа. Сколько можно? Пожалуй, достаточно.       И Август открывает глаза. Светло. Кто-то всё ещё в его пространстве, не просто находится там, а трогает его и трясет, слабо и аккуратно, будто боится поранить. До него доносится его имя сквозь плотную пелену забвения. Почти всё, кроме головной боли, проходит, даже дикий страх, оставляя за собой склизкую, волнистую и толстую линию. — Август? — снова он слышит свое имя уже отчетливее и окончательно успокаивается.       Он вопросительно и изнеможденно мычит в подушку. Затем, не получив ответа, знатным усилием воли отдирает себя от неё. До его лба касаются и он чувствует тонкие пальцы. — Ты горячий, — говорит женский голос и, честно, парень не понимает, о чем речь.       Он перекатывается на спину и видит потолок, окрашенный в оранжевый цвет заходящего солнца, настенную лампу и привинченную полку. Получается, уже вечер? Получается, самое страшное ещё впереди. Приподнялся на локтях, и от него убрали ладошку. Он нахмурился: волна головной боли снова сделала хай кик. Из-за солнца, бьющего в глаза, он не видел лицо девушки, но у неё были длинные волнистые волосы. Время внезапно стало течь так медленно, что он мог описать каждый происходящий момент сейчас. Всё пошло как обычно, к нему вернулось сознание, и он почувствовал, как на сердце становится спокойней. — Который час? — Восьмой. Уже вечереет, мне пора, — медленно и тихо говорила девушка. Наконец, он признал в ней Сару. — Куда? — Домой, — она улыбнулась, но говорила теперь по-прежнему монотонно. — Ты уснул, я не стала будить тебя эти шесть часов, но ты заворочался и я… — Сара прервалась, слезла с кровати, разгладила чуть помявшиеся брюки и продолжила: — Кажется, у тебя температура. Тебя проводить до медпункта? Или я пойду… — Нет, останься! — Август вскочил на кровати и почти пожалел об этом. — Пожалуйста, не уходи, — голос сорвался на шепот.       Сара незаметно сглотнула: третий. это был третий раз, когда она видела его таким. Что-то щелкнуло в груди, отозвалось болезненным эхом по верхней части тела. Она знала, от чего могут меняться люди. В том числе Микки так изменился однажды. Вроде бы, так и надо ему, но она ведь уже не злится. Она не могла остаться, как бы ей не хотелось, и на сколько была способна сострадать её душа. Симон уже ждал за дверью, а дом Форест-Ридж должен был вскоре закрыться на ночь, пусть и никого кроме Августа там не осталось. Опять. Наверняка ему страшно, но что она могла сделать? Разве она может ему как-то помочь кроме как ограничить свои лекарства? Она про себя усмехнулась — понравится ли Августу эта идея? Одно знала точно: этот парень теряет себя. — Эй, — Сара снова присела на край кровати, подогнув под себя ногу.       Она старалась вести себя дружелюбно, поддерживала зрительный контакт и была мимически активна — как было на нескольких сеансах терапии. «Отвечай, сосед слева» или «Охота на динозавриков» — эти игры тепло отзывались у неё в сердце и очень помогали и в более взрослом возрасте. Со временем становилось легче, и не то, чтобы Сара не смотрела людям в глаза и совсем не использовала мышцы лица, конечно, нет. Но это всё сильно выматывает. И иногда она всё же не понимает, зачем. — Нужно чуть-чуть потерпеть. И станет легче. А потом ещё легче и ещё. Но сейчас тебе нужно показаться медсестре, ладно? — он кивнул.       Август знал как никто другой, даже лучше Сары, что она права, хотя и не был согласен. Но спорить не стал. Это было бы неправильно и даже пугающе. Пугать Сару, даже неосознанно, хотелось в самой меньшей степени. Он помотал головой. Вообще-то он справится. Конечно, справится. Как в прошлые два раза. А дальше станет легче, как и сказала Сара. Он, может, и не был влюблен, но доверял ей больше, чем Генри, Винсенту, Александру когда-то. Как, оказывается, легко поселиться в чьем-то сердце, когда обладатель которого никогда не встречался с неродительской искренностью. Может, он станет ей хотя бы другом? Мерзкий скрежащий шепот внутри снова забуйствовал.

ты ничто-ничто-ничто-ничто-ничто-ничто-ничто-ничто-ничто

— Симон за дверью? — спросил он, собираясь встать. Пальцами он массировал переносицу.       Девушка кивнула. Он проморгался и заглянул в настенное зеркало слева от входной двери. Он снова сыграет на отлично. Август распахнул дверь комнаты, озаряя практически пустой коридор широкой улыбкой. — Привет, Симон! Долго стоишь? — Я… — парень не договорил, его невежливо перебили. — Мог просто постучать, мы ничем таким не занимались, — его улыбка всего на секунду приняла издевательский и привычный вид. — Мне всё равно, чем вы там занимались, — равнодушно произнес Симон, отталкиваясь плечом от стены, и покачал головой. — Сара, — он перевел взгляд на неё, желая поскорее свалить отсюда, — пойдем.       Девушка проскользнула из-за дверного проема мимо Августа и прошла вперед, мимо их обоих. Симон уже повернулся за ней, по-мальчишески и закрыто, сжимая лямки рюкзака, будто он младшеклассник, который вот-вот перевелся в новую школу. Август не заметил сначала, но на него был натянут капюшон его фиолетовой толстовки. Вообще-то… он выглядел расстроенным. Что, свиданка не удалась? Но Август тоже был в не очень хорошем положении, поэтому предпочел смолчать. Он продолжил стоять, зачем-то глядя им вслед. Но Сара вдруг резко остановилась, отчего Симон неуклюже еле удержал равновесие, врезавшись в неё. Она обернулась. — Ты очень долго выходишь из комнаты. — Зачем ему выходить из комнаты? — Как будто я не могу выйти из комнаты!       Август прыснул смешком, и Сара его поддержала сдержанной полуулыбкой, Симон удивленно приподнял брови. Они шли втроем к выходу через длинный коридор в гордо-смущенном молчании. В особо темных местах, обделенных уже заходившим за горизонт солнцем, горели настенные лампы. Двое шли сзади девушки, почти на одном уровне и у обоих руки располагались в карманах. Симон поглядывал настороженно. Когда они дошли до очередной двери, отличавшейся от других с номерами только табличкой «Медицинский пункт», Август остановился. — До встречи, — попрощалась Сара, но пока не собиралась уходить.       Младший брат понял её молчаливую просьбу. Он смиренно выдохнул и вышел из здания, не оборачиваясь, бросил «Недолго, окей?».       Тяжелая входная дверь медленно прикрылась, и они снова остались вдвоем, близко стоя напротив друг друга и, чтобы поддерживать зрительный контакт, Саре пришлось поднять голову, а Августу, наоборот, опустить. Вокруг было тихо и только, может какие-то звуки разносились из открытого окна и за дверью медпункта. — Он какой-то тихий, — бросил Август во входную дверь. — И даже не кидается с кулаками. Удивительное рядом, — знаменитая ухмылка. — Благодари Вилле, — Сара пожала плечами, указывая на очевидное. — Думаю, дело в этом.       Парень кивнул. Неудачная свиданка. Точно. Может, если они рассорились в конец, а Вильгельм сейчас отходит от взбучки, он смягчится над Августом? Август неплохо дружил с психологией, поэтому был отличным манипулятором, и осознавал это. Он станет отличным дипломатом. Надо бы черкануть Вилле после медпункта. Он не даст так просто испортить свою репутацию беспроблемного, успешного мальчика. В конце концов, надо же хоть начать решать проблему, а не бежать от неё? Эта мысль не раз посещала его на протяжении примерно двух месяцев, и каждый раз он глушил её, глотая таблетку или делая очередной подход в спортзале. Когда мысль стала появляться чаще, он насторожился. Ведь наркоманы теряют не только репутацию. Хотя, чтобы разбить себя окончательно, Августу требовалось только это. Он ни за что не должен терять контроль. Ни-за-что. — Эй, — отвлекла его Сара от собственных мыслей. — Я обниму тебя сейчас.       Он сделал это первым. Уткнулся носом в растрепанные мягкие волосы и крепко сжал в объятиях. Удивительно, как она стала практически единственным человеком, которому он нужен. Который так резко стал так важен для него. Где-то глубоко он понимал: это потому, что Сара не опытная и не разбирается в людях. Ведь если бы разбиралась — никогда бы не заговорила с таким как Август. Но пока она этого не понимала, он пользовался этим, от чего становилось противно, не то, чтобы до этого он не использовал людей. Она стала другой для Августа. Той, кому не хотелось делать больно, но он не мог по-другому. Август ломает всё, не до конца, и выдирает силы с корнем, с илом. Такой вот Август. Антагонист и враг главного героя, который в конце обычно падает в пропасть и никогда больше не появляется в сказке. До этого момента он этим даже гордился. Он снова погрузился в себя, слабо сжал её волосы, пока она почти незаметно равновременно постукивала пальцами обеих ладоней по его спине. Август, может, и не влюблен в её лицо, в её очаровательные ямочки и в натуральную хроническую синюшность под глазами, в волны в её волосах. Он нужен ей, даже если он будет ей пользоваться и дальше. А она нужна ему, потому что никому другому он был не нужен. Так что между ними? Чувства или очередной обоюдный взаимовыгодный обмен? Над чем-то тяжелым думать не хотелось. По-хорошему, им бы сейчас разойтись, ведь если у Августа действительно температура (что на то походило), в понедельник рисковал не прийти никто из них. Сару это не волновало: она первая разорвала объятья и потянулась к его губам; наощупь слишком сухим. Поцелуй был недолгим, скорее походил на успокаивающее касание губ к ране. — Иди уже, — шепнул Август, слишком нехотя отпрянув от девушки, — не хочу тебя заразить.       Никому из них расставаться не хотелось, но по множеству причин — таким позорным и таким категоричным — это было необходимо. Впереди уровень HARD и чтобы не потерять себя, чтобы не стать обузой ещё и матери, Августу требовалось: первое — пережить ещё одну ломку и второе — насовсем отказаться от опасного развлечения, которое начинало переходить в физическую зависимость. Он знал, что решения, принятые на раз-два, никогда не давали продолжительную мотивацию, но как насчет перспективы стать мусором, приближенным к королевской семье? Стать разочаровавшим всех посмешищем? Стать таким же безответственным, как его троюродный горе-родственник? Какие возможности он теряет, раз за разом закидываясь дозой? И вообще, не чудо ли это, что он до сих пор размышляет как взрослый нормальный человек? Наконец, они разошлись: Сара через входную дверь, Август — в кабинет медпункта.

***

      Несмотря на субботние заторы, домой они добрались относительно быстро. После того, как они покинули территорию Хиллерска, Симон сделался очень разговорчивым; это было ему так свойственно — после ссор болтать обо всем, кроме того, что произошло. Сара слушала про так и не понятые ею интегралы, очередной матч; она даже поддержала разговор про мост, про который она и читала, пока сидела в комнате с Августом. — Почему этим мостам уделено так много внимания? Это же просто мосты… — Это история, Сай, — она пожала плечами, — её бы не было, если бы не они. Каждый мост — это дорога в будущее! — Ты говоришь, как мисс Хугор. — А как она говорит?       Симон помолчал, на что-то отвлекшись. Возможно, на кричащих птиц над ними или на звук поезда где-то недалеко, или на из ниоткуда взявшуюся машину, которая пронеслась мимо них. — Заговорчески. Каждый раз на истории я думаю, будто мы в средневековом трактире слушаем сказки завсегдатая.       Сара засмеялась, вскинув голову вверх. Небо начинало алеть, а они уже подходили к дому. Интересно, как там Август? Хотелось бы не видеть Мика. И пора бы принять лекарство, утром она это сделать забыла. Саре хотелось спросить про Вильгельма и не связано ли это с его поведением (хотя очевидно, что не просто связано, а переплетено прочными узлами), хотелось спросить, не звонил ли он маме, хотелось спросить про тот матч и просто узнать, как у её брата дела, но не успела. Зайдя в дом, их не встретил привычный запах домашней еды. Может, этот въевшийся в стены запах уюта и был где-то в закромах, но его перебивал жирный шлейф фастфуда, так нечастно появлявшийся здесь. Конечно, Микки что-то придумал. Куда без его попыток наладить отношения с детьми? Симон принюхался: — М-м, пепперони и… — он наклонил голову и попытался уловить запах глубже, сощурив глаза, — овощная и-и, о! Наггетсы! — он, наконец, снял капюшон и взглянул на изумленную сестру. — Что? — Как ты это делаешь? — спросила она, пока снимала и вешала куртку на крючок. — Это? — он указал на свой нос. — Ничто иное как опыт.       Они вместе прошли на кухню, как это было вчера. На обеденном столе стояли коробки с пиццей, миска с неаккуратно порезанным салатом (видимо хендмейд) и еще пара коробочек с наггетсами. Аппетит щелкнул в голову, и она поняла, что энергия из орехового батончика, съеденного ею в ожидании пробуждения Августа, уже использована. Последним занятием была биология. Кстати, как там Август? И где Микки? — Эй, привет! — неожиданно прозвучал радостный голос сзади со стороны ванны. — Как учебная суббота?       Мужчина выглядел… прилично. Сара обратила внимание на его лицо: гладко выбритое, белые белки, даже радужка была более зелёной, не сливаясь с ярко-красным конъюнктивитом. Волосы аккуратно зачесаны назад. Как и вчера. Кроме футболки ничего не изменилось. Но дети помнили папу другим, и это, увы, не выйдет у них из памяти. По крайней мере не так скоро. Он вытирал руки бумажным полотенцем, затем скомкал его и, прицелившись в мусорку, попал прямо в цель. — Налетайте! — он указал в сторону еды на столе. — Я не так уверен в своих кулинарных способностях, как ваша мама, поэтому решил сильно не рисковать. Ограничился только салатом. Сара взглянула на брата: как ей реагировать? Симон больше не выглядел встревоженным — хорошо, она поиграет в счастливую семейку.

***

      Солнце быстро село за горизонт, сдав пост своей верной подруге. Поезда вдалеке гудели, поезжая по мостам: в новый день, к новым возможностям, разочарованиям, опыту — в будущее, не спеша, всего в двести километров в час. Кто-то едет в новую жизнь этим субботним вечером, а кто-то вроде Августа остается в этой, потому что пока рано. слишком рано уходить.       Температура — тридцать семь и девять. Пока не такая высокая, чтобы в тебе сварилась кровь, но не такая низкая, чтобы покорять мир. Правда? Август не знал, стоит ли пить цитодон, который дала ему медсестра — выветрились ли из него барбитураты? Решив не рисковать, он, пообещав выпить лекарство в своей комнате, покинул кабинет и сунул одинокую таблетку в карман джинс. Это точно не долбанный грипп. Он снова шел по одинокому коридору и не мог поверить, что во всех пятнадцати комнатах общажного дома сейчас никого, черт возьми, не было. Он один. Снова один. Чувство, так хорошо знакомое, снова отозвалось в сердце, как в тот раз, когда они с матерью первый раз посетили могилу отца. Тогда оно было ярче. Может потому, что он был моложе, может потому, что чувство было не одно. Тогда в нем что-то провалилось и упало в могилу к отцу. Август, наконец, вернулся в комнату, помотал головой, надеясь сбросить пугающие его воспоминания. Краем глаза заметил движение слева. Сознание помутнело: эта водная тварь достала его и в реальности.

***

— Вы даже не списывались?       Он отпил из стакана воды и отрицательно покачал головой. — Так стыдно. Я даже не обернулся — свалил так быстро как смог на вате вместо ног, — он грустно улыбнулся.       Оба стояли на кухне: Симон оперся спиной о кухонную серую тумбу со встроенной серебристой раковиной, одна рука прижималась к груди и удерживала другую за локоть; Сара сидела напротив, за столом с хлопковой тусклой старой скатертью, подперев подбородок тылом ладони. Через пятнадцать минут пробьет двенадцать, а они даже не переоделись в домашнюю одежду. Саре удалось вывести брата на разговор только сейчас, когда свет в гостинной потух, и Микки пожелал детям ночью сильно не буянить (на что оба закатили глаза — он всё так же ничего не знает о своих детях).       Сара зевнула и уткнулась ртом в костяшки пальцев, когда скупой на описания рассказ закончился. — Не надоело ещё бегать за ним? — Кто бы говорил.       Они тихо посмеялись. Симон обернулся, поставил стакан в раковину и оттолкнулся ногой от тумбы. — Спать охота. — Не будешь ты спать. — Тогда я снова буду думать о Его гордом Величестве. А я не хочу, — он почти вышел из кухни в гостинную, где на диване спал Микки, но в дверном проеме его снова остановил голос сестры: — Тогда перестать строить мосты к облакам. И станет проще. — Ага. Спокойной ночи, «Мисс Хугор», — он усмехнулся, не оборачиваясь, и, наконец, покинул серую и мрачную кухню — ночью в свете неяркой слабой лампы она выглядела именно так.       Сара посмотрела ему вслед, встала изо стола, задвинула стул и тоже покинула комнату, стукнув пальцами по выключателю. Теперь весь дом погрузился во тьму.       В воскресение можно позволить себе проспать раннее утро, проснуться к бранчу и полностью разлепить глаза только в обед. Но Симона в этот святое и единственное нерабочее утро разбудил звонок.

— Доброе, мам. Нет. Этого не может быть.