Умеэльвен

      Следующие пара лет прошли как в тумане. Но, честно говоря, они хотя бы были стабильными. После случившегося никто в классе так и не поднял больную для большинства тему. По просьбе королевы не было ни сборов хора, ни прощания, ни даже публичной минуты молчания. Как сейчас Симон помнил, как вошел в безмолвный класс через неделю, встретился с ощущением, будто не находился в этих стенах много лет, посмотрел на одноклассников и неловко поздоровался. И с ним так же поздоровались в ответ. Всё казалось неправильным; не выходило из головы от возмущения: как так? Чем Вильгельм хуже Эрика? По началу хотелось кричать, спросить «Почему вы молчите?», и Симон кричал, пока все остальные молча глотали несправедливость и боязливо тупили взгляд в пол. До момента, пока не пришло письменное предупреждение о возможном отчислении, если он, наконец, не закроет рот. Тогда Симон понял, почему те не перечут — пустышка. Ведь у вышестоящих всегда больше власти. Даже если ты честно платишь за учебу, хорошо учишься, участвуешь в жизни школы, и даже тогда тебя могут выпнуть просто потому что они могут. Он бы ушел. Забрал документы к чертовой матери, но тогда перепало бы и Саре. А Сара не виновата. И Сара живая. Ради неё стоило потерпеть. И сказать спасибо.       В тот же день после учебы Микки принес ему в комнату пиво, спросил, помнит ли сын его адрес, а когда тот кивнул, сказал: «Заходите. Оба или по отдельности, днем, ночью — неважно». И с того дня, когда Симон не ходил на кладбище, он ходил к отцу. Даже пару раз оставался на ночь. А Август оказался как никогда прав: он и правда выучил путь, протоптал свою дорожку, более удобную — не через суки и множество сухих веток.       Что-то переменилось в его отношении, и, наверное, это — единственное, что можно было назвать хорошим в то время. Даже при таких обстоятельствах. Дома на кухне парень делал задания и спал на диване почти всю следующую неделю. И в свою комнату практически не заходил. Было там что-то «дурно» пахнущее. Как оказалось позже, этим «что-то» была память.       А уже через месяц всё стало обыденным. Ещё через год Симону отменили антидепрессанты. И деревянный крест поменяли на памятник, опять же не такой, как у Эрика — немного скромнее, что тоже задело Симона. Но фотографию вставили туда красивую — где он широко и живо улыбался. Предэкзаменационная рутина почти насовсем выбила жрущие мысли.       Многое осталось недосказанным, и Симон бы не хотел ворошить прошлое. Этот Новый год он встретит уже в Умео, в том самом городе для студентов, куда когда-то уехала его мать на учёбу, а через несколько дней его любимый человек покончил с собой. Сейчас об этом вспоминать было проще, но вовсе не значило, что томящая и глухая боль прошла. Просто зарылась поглубже. Симон надолго отрешился от отношений, и даже сестра часто шутила, что тот дал обет безбрачия. Но вообще-то, на это не было времени — так он оправдывался каждый раз. Сейчас можно не оправдываться. С документами и сумкой через несколько минут он сядет на поезд по маршруту Бьярстад — Умео, с электронным письмом о зачислении в университет на факультет искусств. Симон счастлив. Наверное, так начинается новая жизнь? По-настоящему новый уровень в игре?       С утра было жарко. Хотя это вовсе не помешало Линде вытащить из дорожной сумки кофту на молнии. — Вот, возьми её. Вечером похолодает, — она встряхнула аккуратно сложенную серую вещь и протянула ему. — Мам, вечером я ещё буду ехать! — Симон! Не спорь, возьми, она не такая теплая, лишним не будет. — Ладно-ладно, — сдался парень, — тебе лучше знать, — и обмотал кофту вокруг пояса.       Стоя на железнодорожной платформе в полдень, он на прощание обнял маму и сестру. — Я так рада, что ты в порядке, — прошептала Сара на ухо.       Она была рядом так долго, сколько было нужно, и Симон каждый раз принимал это как должное, на самом деле не замечая её отстраненность и частые колебания время от времени. Как будто хотела что-то сказать, в чем-то признаться, поделиться, но тем не менее продолжала держать всё в себе. — Спасибо тебе огромное, — прошептал он в ответ и, теперь обращаясь ко всем, добавил: — Не знаю, как бы я без вас справился.       Линда утерла слезу гордости, когда Симон развернулся по направлению к своему вагону. — Позвони, как доберешься до общаги! — крикнула она ему вслед. — Обязательно, мам! — Эй-эй! — опомнилась Сара и схватила его за руку, — я не взяла ничего памятного, но — потянулась к волосам, сняла заколку с волос и нацепила на кудри Симона. — Вот так. Всё. Вали.       Они звонко рассмеялись.       Он помахал родным за окном поезда, плюхнувшись на свое место, обитое, как и все сиденье, синим поплином. Линда достала телефон и направила его на сына, Сара покрутила пальцем около рта, побуждая того улыбнуться для фото. Среди остальной сотни людей, провожающих друзей и родственников, он увидел отца. Тот дошел до матери, приобнял её за плечи и поздоровался с дочерью. Затем поднял голову на окно и ободряюще встряхнул кулаком. Рядом с ним тоже заняли места и совсем скоро поезд тронулся. Его родственники ещё долго провожали, а он ещё долго смотрел на них, пока те насовсем не исчезли из поля зрения. Симон откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Через восемь часов он сойдет с вагона и поздним вечером заселится в кампус. А утром… Симон зевнул. А утром надо переделать кучу дел. Перед началом учебы.

***

      Сегодняшний день выдался таким муторным, что от усталости косились ноги. Дойти бы с работы и не упасть — вылетела шутка со рта. Коллега рассмеялась, села за деревянный барный столик цвета венге, держа при себе банку для чаевых, дождалась, пока тот будет до конца очищен влажной тряпкой. — Зато, — она перевернула банку, и от туда полетели купюры и мелочь, — мы здорово поработали. — Ага, хватит на целый сэндвич и капучино, — рука привычно прошлась по темным волосам. — Ты нагнетаешь. На два сэндвича. И капучино. — Ты приукрашиваешь. На капучино уже не хватит.       Девушка усмехнулась, пересчитывая чаевые. — Триста… двадцать… пять… тебе, — она отложила одну сумму к чёрной кофемашине, а другую положила в свой кошелек, — и триста двадцать пять мне.       Губы поджались сами собой от гордости. — Ладно, да, это неплохо. Но, ты же в курсе, почему так происходит? Опять понабрали студентов, — плечи наигранно недовольно дернулись, а голубые глаза закатились. — Вот они и шарахаются. Скоро деньги на аутентичные кафешки кончатся, и это, — рука потрясла деньги, — тоже. — Не закатывай так, а то опять вылетят, — она указала пальцем на глаза. — Эй, тебе жалко мест в унике? А может ты?.. — Ну, в общем, да, — губы с серебряным колечком на нижней растянулись в скромной улыбке. — Вчера пришло письмо о зачислении. Искусство.       Девушка вскочила с места, виртуозно закинув руки за голову, почти задела ею висящий горшок с длинной темно-зеленой растительностью, которая обрамляла всё помещение. Они оба вышли из кафе на террасу, попутно поправляя стулья из такого же дерева цвета венге и металлическими черными ножками. — А я думала, я тебя удивлю! — её искренний ошарашенный вид веселил. — Я… поздравляю! Охренеть… получается, ты тоже уходишь?       Нога перекинулась через банкетку, пальцы умело пробежались по клавишам.       У хозяина явно был вкус: что дизайн, что концепция заставляли близстоящие заведения нервно курить в стороне. Здесь было почти спокойно. Цвета хвойного леса располагали расслабиться, тихая обстановка и, конечно, пианино, изначально поставленное тоже в качестве декорации, теперь по не особо загруженным дням исполняло легкую классику. За это платили больше, поэтому никто особо не возникал. — Тоже? Я никуда не ухожу. Алиса! Как ты можешь оставить меня один на один с этими наглыми выпускниками?! — Один на один? Я здесь ещё на две недели, а потом к тебе приставят нового сотрудника, — она распустила свои рыжие волосы и указала на музыкальный инструмент. — Не наводи суету. Лучше сыграй её снова. — Заниматься клавишными с пяти лет, чтобы раз за разом играть тебе «Звон бубенцов»… — легкие смиренно выпустили воздух, и ирония заиграла на лице. — Да ладно, Билл, я уеду, возможно, навсегда через две недели, тебе жалко?       Алиса драматично, как она часто делала, вскинула руки вверх и неуклюже по-детски чуть прыгнула на носках.       Он протянул тихое «Конечно, нет», но фраза утонула в зазвучавших нотах.

***

      Поезд уже въезжал в Умео, когда Сара, сидя на полу, аккуратно складывала вещи в сумку, а Фелис допивала шампанское из бокала. Они болтали о будущем, о своих университетах и болтали о прошлом, о своей родной Хиллерска. — Не могу поверить, что мы все разъедемся, — грустно пролепетала Фелис и поставила бокал на тумбочку у кровати, на которой полулежала. Сара пожала плечами, сменила позу, чтобы колени перестали затекать, и положила нежно-розовый топик внутрь.       Конец учебного года прошел не шумно. Их выпуск будто снял отравляющий груз с плеч. Им вручили дипломы, сказали торжественную речь, сфотографировали, и все разошлись. Никаких громких вечеринок, пьянок на весь город, как однажды предлагали парни в честь окончания учебы. Хотя такое событие вроде и грех не отметить, многие сошлись на том, что они уже взрослые или у них нет времени, или они уезжают сразу после официального торжества — в общем, их класс просто по-скорее хотел расплестись. Оно и к лучшему. Было бы слишком много недомолвок, и, кто знает, кто бы ещё умер…       Тема королевства с того дня стала табу. По крайней мере, её не обсуждали на территории интерната. Трагедию по понятным причинам быстро замяли, как бы некоторым этого не хотелось. — Знаешь, я тут вспомнила, — она подлила в бокалы шампанское. — Два года прошло. Мы сдали экзамены. Получили дипломы, — Фелис замолчала и посмотрела в окно. В девять часов было ещё светло. — А он нет. Я всё ещё не понимаю, что случилось в ту пятницу.       Она вдруг рассмеялась своим воспоминаниям. — Я просто хотела его поддержать. Отвлечь от того, что происходило на душе. — Не забивай себе этим голову, — прервала её Сара, нахмурившись. — Мы не знаем, что точно случилось. И ломаться под чувством вины — глупо.       Фелис согласно кивнула. Телефон Сары оповестил о входящем сообщении. — Посмотри, это Симон?       Она посмотрела на дисплей, задумчиво промычала и передала Саре гаджет. — Август. Разве вы не расстались?       Их влюбленность так и не переросла в любовь, в ту, которую ожидала Сара те лета назад. Наступило время, когда пришлось делать выбор, и он, увы, не мог быть иным. Тем не менее, она действительно выросла и перестала думать только бедным на опыт сердцем. Возможно, они были всё ещё влюблены, ведь точка не спешила ставиться. Удивительно, на что способна человеческая вера. — Мы… кхм, — девушка запнулась и ненадолго замолчала, печатая ответ, — не встречались. Так и не начали. Мы поговорили тогда. Понимаешь, я была нужна Симону. А он — семье. — А сейчас? — Фелис кивнула на телефон в руках подруги. — Мы встретимся перед отъездом. Он хочет сказать нечто важное.       Фелис поиграла бровями, сощурила глаза и игриво постучала ногтями друг об друга. — И это — Август? Мадам, что вы с ним сделали?!       Они расхохотались, придумывая всевозможные варианты его завтрашней речи. Атмосфера игристого заполнило небольшую уютную комнату.

***

      Он напрочь забыл перезвонить семье о своем прибытии в Умео, ведь надо было спешить — общежитие закрывалось в одиннадцать вечера. Черт их дернул взять билеты не на следующий день! Ведь «Чем раньше приедешь, тем быстрее адаптируешься». Но, к счастью, парень зря паниковал. Таких как он у кампуса стояло где-то с сотню ребят, и где-то глубоко пронеслась напрягающая мысль — точно ли они все поместятся в одном, если не общежитие, то хотя бы в универе? Симон прошел дальше, осматриваясь вокруг: огромное длинное здание бежевого цвета и рядом еще парочку — не таких длинных, но высоких. Впереди от него стояли столики, а рядом, чуть ниже — парковка для велосипедов. Ещё дальше от велопарковки — небольшой мостик, переходящий в небольшую деревянную набережную с единственным таким же деревянным обеденным столом. Симон не питал большой любви к мостам, но он напомнил ему о незакрытом гештальте.       Вечерело. Холодало. Включились огни. Где-то недалеко играла музыка, наверное, встречая счастливых первокурсников. Парень поежился, припомнил слова матери и развязал рукава кофты на поясе. Да, стало холодно, и он надел кофту. Худая остролицая женщина долго и упорно смотрела на него и его сумку, пока, наконец, не решила, что хватит с новенького издевательств. Она неприятно гаркнула «Для иногородних — вглубь и вправо», нехорошо выделяя второе слово так, будто это что-то неправильное. Симон спорить не стал. Как оказалось, в общежитие заселяли только таких как Симон — иногородних. Он переворошил всю сумку в поиске документов, пока стоял в недлинной очереди, снова пережил все стадии принятия (но в меньшем объеме), что уже забыл часть документов дома и все-таки нашел их в отдельном отсеке. — Вот! — выдохнул он и положил папку на стол, а сверху — паспорт.       Мужчина в кабинке устало промямлил «Фамилию-имя, пожалуйста», не отрываясь от списка, и когда парень ответил, он что-то зачеркнул в нем, снял в гвоздика в шкафчике ключ и положил на папку. — Всё, не тупи, студент. Следующий!       Наверное, грубость и безразличие — здесь приветственное дело, — подумал Симон, поднимаясь по лестнице на свой этаж. Вокруг было много людей. На вид — все одного возраста, но, конечно, это было не так. Наверняка здесь есть все с первого по четвертый курс. Вон, те что повеселее — первый или второй точно. Та парочка недовольных — третий, а та группка скорее поношенных — четвертый, наверняка. Он поправил сумку на плече и прошел дальше, стараясь не обращать внимания на сверлящие его пары глаз. На его ключе было выгравировано «212М». Он вставил ключ в дверь и попробовал повернуть, но ничего не вышло. Симон нахмурился, вытащил его из скважины. О нет, неужели, это то, о чем он думает?..       Дверь распахнули. да. это было именно оно. — Привет! Похоже, мы соседи по комнате, — лучезарно улыбался парень напротив. — Я — Маркус. — А… очень приятно. Симон.