Умеэльвен

      Глаза сами по себе открылись после часа ночи. Сомнения и одиночество давили на грудную клетку. Да может, к черту? Ледяные ладони сжали тонкое одеяло, брови сморщились. Конечно, уже поздно. О чем тут думать, черт возьми? Тело беспомощно завернулось в одеяло, как в кокон. Но сон всё равно не шёл, неуверенность и страх щелкнули по голове. Хорошо бы закрыть окно, в комнате похолодало к ночи. И погреть воду на чай. Кажется, сон на ближайшие четыре часа закончился. Сигарета зажглась в ночи. Сейчас бы запить таблетку и уснуть так же крепко.

***

      Первый раз он проснулся после часа ночи от ощущения удушья. Воздуха не хватало, нос был забит. Он размазал слезы по лицу и глубоко вдохнул воздух ртом. Получилось резко и громко. Часть подушки была мокрой и теплой. Он не плакал ночью. Он почти задохнулся в своих соплях. В груди щемило, и он перевернулся на другой бок, к стене. Казалось, рыбки в аквариуме прожигают в нем дыру. Хотя, конечно, это было не так. Это были не рыбки, а испугавшаяся за него сестра. Сара почти подпрыгнула на геймерском кресле, с её ног слетел плед. — Иди к себе, — буркнул Симон и опять не узнал свой голос. Сейчас он был сиплым и слабым, будто у него ангина. — Не могу, — она схватила со стола бутылку и бумажные полотенца и подкатилась на кресле к кровати, быстро откручивая крышку пальцами, — Даже в моей комнате слышен твой вой.       Сара заботливо обтерла бумажным полотенцем, сложенным в несколько слоев, его лицо и дала воды, когда он перешел в полулежачее положение. — Прости за то, что разбудил, — прошептал Симон и сделал пару глотков. — Я не спала. Не получается.       Она положила руку на его плечо, обтянутое толстовкой, так и не снятой им с утра. Сара хотела бы как-то поддержать брата, но, кажется, это была именно та ситуация, в которой слова бессильны. Она выдохнула, так и не подобрав слов. Они молчали, пока на улице от ветра шелестели ветки деревьев; молчали, пока через приоткрытую дверь доносились звуки новостных каналов; молчали, когда в аквариуме рыбы время от времени взбалтывали воду резкими движениями. Вдруг Симон прерывисто вздохнул. Слезы катились, не прекращаясь. И полотенце тоже стало полностью мокрым. — Это я виноват. Конечно я, господи, кто ещё? — он откинулся назад, растирая глаза рукавами толстовки.       Хорошо, в темноте не было видно, как Сара закатила глаза: было слишком ожидаемо, что он будет винить себя. Это буквально вторая личность Симона, как тут без этого? Она обняла его за шею, приглаживая волосы. И продолжила молчать. Переубеждать бесполезно, она-то уж знала. — Я ожидал, что так будет. И ничего не сделал! Хотя, Сара, он клялся мне в этом. Что ничего не… — он с силой приложился затылком к стене, сморщился от боли, скорее душевной, — не сделает с собой. Придурок гребаный!       Он непроизвольно утащил её на кровать, и она уткнулась макушкой ему в шею, чтобы не приложиться к стене тоже. Симон крепко прижал сестру к себе и почувствовал тепло родного тела. До мозга медленно доходила действительность. Он ещё не принял её такую, какой та была, хотя поток слез не останавливался. — У него были на то причины, — она шептала ему в ухо, перебирая пальцами его волосы. — не одна, не две. Вилле просто… не справился. И вряд ли справился бы кто-то из нас. И ты бы не избавил его ни от одной. — Знаю, — он всхлипнул и вдруг тихо, недолго и горько рассмеялся. — Знаешь, что он сказал, когда мы убежали с уроков? «Я не понимаю твоих переживаний». Он, блять, клялся мне в этом! Не «дал слово», не пообещал, а поклялся. Чувствуешь разницу?       Симон шумно выдохнул и его хватка стала слабее. Ещё через пару минут он засопел. Сара поправила подушку и аккуратно уложила на неё его голову. Затем словила себя на издевательской мысли, что если оденется в черно-белую одежду монахини, то точно превратится в саму мать, чтоб её, Терезу и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Микки в это время тоже не спал. Повезло ему, конечно, вляпаться такое дерьмо; наверняка он не ожидал, соглашаясь на «помочь бывшей в присмотре за детьми», что одного из них придется собирать по кусочкам. Но сбежать в такой момент, думала Сара — верх безответственности, коей её отец никогда толком не обладал. — Как он? — мужчина тревожно хлопал свои колени ладонями. — Уснул, — она потерла уставшие глаза и размазала карандаш и тушь по лицу. — Скорее ненадолго. А пока я тоже мечтаю поспать хотя бы до утра. — Линда приедет утром. Уже взяла билеты обратно. — Он кивнул на мобильник на кофейном столике, — только что созвонились.

***

      Часы били второй час. Фелис крутила в голове рой мыслей, не дававших провалиться в дрему: зачем ехать в другой город, чтобы покончить с собой? Почему Умео? Как связан его встревоженный вид два дня назад у неё дома со всем этим? Что такого можно узнать, чтобы через пару дней спрыгнуть с блядского моста в другом городе в противоположной стороне от Бьярстада? Она мотала страницы сайтов сверху вниз и наоборот ещё черт знает сколько времени. Плевать. В этот день траура Фили всё равно никуда не пойдет. Она отпила холодный чай из чашки и откусила кусок от целого печенья, быстро его прожевав. — Что за цирк ты раскрутил?       Фелис проморгалась и зевнула. Её мало волновало, как там ребята. Наверняка, так же как и она не могут смириться. Она вдруг перестала набирать очередной запрос в поиске, потупила взгляд на пальцы над клавиатурой и её осенило: титул перейдет к ближайшему родственнику. Августу. — Август отлично подходит. А ещё он вроде как твой родственник, — она почувствовала, как по ногам пробежали мурашки. — Действительно, почему бы и нет?       Она схватилась за телефон, чтобы набрать номер, но остановилась. 02:15. Стоило дождаться утра и переварить все её безумные теории. Без двух часов сутки, кстати, и ни одного обновления. Казалось бы, новость наиважнейшей срочности, а последние статьи были часов шесть назад. Активно работала только желтая пресса, но та никогда не отдыхала, только сейчас с большей активностью подбирала с пола крошки. Фелис закрыла крышку ноутбука. Может сейчас она, наконец, сможет поспать? Но перед этим надо умыться; смыть с лица въевшуюся соль.

***

Спустя два дня

             Сегодня Симон, сидя на скамье перед закрытой на время отпевания церкви, безразлично прожигал взглядом дыру в её мощных железных дверях. Все, кто пришел раньше, уже обиженно развернулись и уехали по домам. Он бы предложил засунуть их «Закрытое мероприятие» и «Только для членов семьи» себе в их святую королевскую задницу, если бы был всё так же рассержен под успокоительными и ещё под чем-то, что прописал ему врач. А может, дело не столь в лекарствах, сколько в его выгорании. Удивительно, как его сердце не разорвалось от напряжения. Состояние, когда перечувствовал настолько сильно, что сейчас вообще ничего не чувствуется, стало проглядывать. В голове он составлял целый список вопросов, которые задаст, когда встретится с его матерью. Кажется, тогда совсем не волновало, что она вроде королева Швеции и по социальному статусу стоит сильно выше. Симон так сильно хотел спросить «А где были вы в тот момент, когда он глотал снотворное? Или когда сел на поезд или самолет и укатил в другой, блять, город?» или «Где были вы, когда в пять утра он стоял на мосту, а через несколько минут бросился в воду?» — не то, чтобы Симон держал свечку и всё так и было, но дело не в деталях, черт возьми! Где были его родные? Утверждали новую речь перед выступлением?       Но с лекарством вся злоба прошла. Вообще всё прошло. Возможно, если бы он не вставал эти несколько дней с кровати, он наверняка превратился в овощ и еще через пару дней сгнил там же.       Погода была в точности такая же, как в субботу. И птицы пели так же звонко. Кажется, даже температура была такой же. Симон закрыл глаза, воспроизводя тот день у озера. Теперь это навсегда останется только воспоминанием. Это, несколько фотографий и его аудио на минуту, которое, казалось, длилось вечно. Он снова зашел в мессенджер, снова машинально нажал на треугольник, снова пробежался глазами по ссылке выше. История города, где до позавчерашнего утра его мать училась на курсах для их лучшего будущего. Только ради него, черт. Зачем ему история Умео? Каббалист хренов. — Тебя же всё равно сюда привезли, идиот, — смиренно заметил парень.       Симон шумно вздохнул и наконец нажал на ссылку. Его перебросило на сайт. Ну и ладно. Всё равно его дальше ворот церкви не пустят до конца отпевания. Он успокаивал себя тем, что находился хотя бы в радиусе десяти метров от Вильгельма. Запись закончилась, а затем прошло ещё двадцать девять минут прежде чем к воротом подъехал черный микроавтобус. Ворота открылись, оттуда вынесли гроб: не такой яркий, как был у Эрика, не оббитый почти ярким изумрудным флисом с желтой лентой. Этот гроб был обычным. Деревянным. Лакированным. В таких хоронят самоубийц? Край губ нервно дернулся. Симон почти подпрыгнул со скамьи. Интересно, будь он в трезвом уме, как бы он отреагировал?       Большую коробку несли всего четверо, и в их числе Август. Они кивнули друг другу, и Симон даже сдалека заметил его исхудавшее и бледное лицо, а черная водолазка с такими же брюками только подчеркивали этот контраст.       Людей было совсем немного. Без этих четверых ещё десять — они все вышли на улицу. Все в черной одежде. Людвиг с другим мужчиной закурили, выпуская едкий дым в противоположную сторону от женщин. Кристина выглядела не так подавленно как, (боже, как дико об этом думать!), в первый раз, и Симон мог только задумываться, что она чувствовала, потеряв второго сына за год, ещё и при таких обстоятельствах. Парень видел, как Кристина тронула мужа за плечо, забрала из его пальцев сигарету, затянулась, выдохнула дым и затушила её о мусорную урну из камня. Они смотрели друг на друга совсем недолго, пока Симон пугливо не опустил взгляд в свои ноги. — Симон, да?       Её голос звучал устало, но умиротворенно. Будто самое сложное уже позади. Может, оно так и было. Может, королева и ждала такого конца — скорого. А может, она тоже, как и все, под конской дозой транквилизатора? Видела как последний её сын мучается и ничего не могла сделать с этим? Не могла пойти против монархии, но и смотреть на всё это каждый вечер наверняка было… как-то убийственно. Симон представить себе не мог, какая отравляющая обстановка была у Вильгельма дома. Сейчас же он растерялся, всего на секунду от неожиданности. Социальный слой будто рухнул и спустил королеву на землю.       Симон утвердительно кивнул. Она ещё недолго молчала, пока вокруг так же пели птицы. Он даже подумал, не погрузился ли он в себя, и не слышит ли только звуки птиц, оставившие след в его памяти? Но когда Кристина, наконец, начала говорить, он поднял голову. — Наверное, ты зол на нас, — она украдкой посмотрела на мужа и потерла руки в перчатках друг об друга, — и ты имеешь на это полное право. Но сейчас я хочу сказать тебе спасибо.       Его лицо выражало озадаченность: сама королева благодарит его. За что? За молчание, которым он только помог случившемуся? — Мы могли дать ему всё материальное, всё чего он хотел. Но я не смогла дать ему то, что было по-настоящему нужно.       Она точно под транквилизатором, — подумал он. — Невозможно говорить так выдержано. — Он мало рассказывал о том, что происходило дома. В последнее время, — Симон перевел взгляд от королевы на отъезжающий микроавтобус, — он вообще мало что рассказывал. Только, что всё хорошо, но не очень правдоподобно. Я мог… — Ты не мог, — она вдруг резко оборвала его, выражение её лица переменилось с скорбящего на привычное холодное всего на пару секунд. Она выдохнула, будто входила в роль. — Лучше прислушайся к его совету: постарайся ни в чем себя не винить. Спасибо, Симон.       Кристина развернулась и быстро прошла к машине, похоже ожидающей только её. Она хлопнула дверью, и машина отъехала туда, куда несколько минут назад повернул микрик.       Её поведение заставило Симона сомневаться в искренности слов. Может, это и была та утвержденная речь на выступление? Он постоял так ещё немного, снова ненадолго погрузился в себя, ожидая сигнала Августа. Когда на телефон пришло уведомление с адресом и текстом: «Приходи после обеда, я провожу до могилы», к горлу снова подступил ком. Его любимого человека и правда хоронят. Он посмотрел на время вверху экрана: одиннадцать часов. Совершенно не верилось.       Бьярстад — такой маленький город. Всё расположено так близко друг другу. Парню потребовалось всего двадцать минут, чтобы дойти до места. Вместе с Августом они прошли несколько десятков памятников вдоль. Вокруг было пусто. Они прошли могилу Эрика, огражденную длинным заборчиком в отдельном месте от других памятников. Видимо, заранее подготовились — места было очень много для одного захоронения. — Почему его положили отдельно от брата? — спросил он Августа, перешагивая через большой сухой сук. — Там достаточно места. — Самоубийц вообще-то не хоронят на территории церковного кладбища, — пожал тот плечами.       Они наконец дошли до моста, как будто разделяющего кладбище на две части. Там памятников было ненамного меньше. — И что, все они — покончили с собой? — Понятия не имею. Но те двое — точно.       Август указал одним пальцем на памятник, а другим на молодой крест. — Если мы говорим о простых рабочих, то для них дело в цене. Церковь — бизнес, хоронить на городском кладбище дешевле, — пояснил он.       Они остановились. Август кивнул в сторону молодого креста. — Вот и пришли. Поизучай тут. Я к отцу и обратно. — Ты далеко? — Не-а, он через ряд.       Парень поправил волосы и двинулся к памятнику, на который указывал раньше. Симон остался наедине с собой и птицами. И, господи боже, он не мог даже всерьез это признать! Он опустился на корточки перед фотографией в рамке. Через год крест сменится на памятник. Настоящий памятник для настоящего мертвого принца. — Не знаю, во что не верится больше: в то, что ты правда это сделал или в то, что ты нарушил свою же клятву. Знаешь, Вилле, так, блять, не делается!       Симон сжал пальцами слезные точки и вскинул голову вверх, чтобы снова не допустить плача. Действие успокоительных медленно кончалось. Голова закружилась и он, не удержавшись на носках, упал на траву, приложившись спиной к уже поставленной оградке. Тысячи раз он копался в себе и пытался понять, что он чувствует. Какая-то часть отторгала случившееся, какая-то пыталась принять, и в слиянии этих частей в одно целое получалась огромная, почти бесконечная туманная дыра. — Почему ты не позволил помочь? — вопрос, заданный в пустоту.       Сзади послышался шелест травы, и Симон быстро утер все-таки предательски выступившие слезы рукавом толстовки. — Он велел не винить себя. Его мать просила этого не делать. Но что, если это так, м? — Я не буду так говорить. Всё равно не послушаешь.       Август опустился вниз, опершись локтями об ограду, и Симон горько усмехнулся. — Это нормально, если тебе как-то станет легче. Папа сделал это почти два года назад. Первые полгода я места себе не находил от вины. Приносил всякую херню памятную. Делал здесь же домашку. Это кладбище стало вторым домом. Каждый день проходил здесь; я, типа, закрытыми глазами ночью сюда смогу дойти. — Первые полгода? А потом как? — Потом меня отправили в Хиллерска. И стало хуже. Маме не нравилось, что я постоянно торчу на кладбище. Но это стало только спусковым крючком к… — по голосу стало слышно, что о его зависимостях ему говорить некомфортно. — Я понял. Сочувствую тебе. — Да ладно, мы почти в одном котле варимся, — Август слабо улыбнулся и несильно потрепал того по плечу. — Ты будешь здесь? Найдешь выход? — Да. Да, найду конечно. Прямо, через мост, налево, прямо — выход, — продиктовал сам себе алгоритм Симон, не отрываясь от могилы.       Август встал с корточек. Симона было по-человечески жаль. К тому же он слишком хорошо понимал, какого ему сейчас. Даже их соперническая вражда резко испарилась в то утро понедельника. Он уже отошел на пару метров, как вдруг его снова позвали. — Эй! — Симон резко обернулся. — Подожди секунду.       Август выжидающе на него посмотрел. — Разве твоего отца отпевали? Он отрицательно покачал головой: — Самоубийц не… — Вот именно, — он показал экран своего телефона с сайтом церкви.

***

      На четвертый день в его плейлисте добавилась любимая рождественская песня Вильгельма. И когда он не слушал запись, он слушал знакомые четыре ноты, а за ними — ещё пять, и много-много-много вспоминал, как его пальцы быстро метались по клавишам без единой фальши или ошибки. Вильгельм волшебно играл. И обещал научить играть так же. Симон ойкнул, задевая лезвием не только свежий хлеб, но и немного палец. — Милый? — крикнула мама с прихожей, и дверь захлопнулась. — Мы пришли!       Линда вернулась утром во вторник, и после похорон всё почти вернулось на круги своя, и в то же время разделило жизнь на до и после. Микки же съехал. Завтра он, наконец, пойдет на занятия. Надо сдать тест по истории с прошлой темы, который в понедельник они все коллективно пропустили. Всё на круги своя.

Вильгельм оставил после себя так много вопросов, и ни один из них — с ответом.

Симон крикнул с кухни «Хорошо», стер кровь с пальца и сел за стол, пролистал ленту соц сетей и откусил пресный сэндвич. Всё на круги своя.

А стоит ли искать эти ответы?