Умеэльвен

      Прошла всего неделя, а студентов, в том числе и Симона, загрузили домашкой так, что он снова почувствовал себя в школе. Хотя им и говорили преподаватели, что вся эта работа должна отрабатываться на парах, и это проблема самих студентов, что они такие медлительные. Всё свое недовольство Симон высказывал Саре, параллельно дописывая лекции по культурологии, истории искусств, этике и Бог знает чему ещё — парень уже и сам не понимал, что в какую тетрадь он записывал. В комнате был только он, ведь Маркус уже приступил к стажерству (сегодня был его первый день). Поэтому они могли открыто посплетничать. — Я нашла его инстаграм. Выглядит мило. Знаешь, похож на рыбу. Симон подавился смешком. Рыба? Серьезно? — У тебя удивительные ассоциации, — заметил он, захлопывая одну из тетрадей. Вроде, это была история. — Как дела у тебя? Созваниваетесь хоть? Сара лениво перевернулась на бок вместе с телефоном и зевнула, поправив очки. Она начала носить декоративные. Вообще-то ей очень шло, но немного старило. Симон невзначай представил сестру в старости с этими очками и принца Августа с его смешными усами. — Над чем ты смеешься? Я познакомилась с немой девушкой. Это добавило сложностей. Наоми «говорит» постоянно жестами и мне бывает трудно её понимать. Но в целом она классная, — Сара пожала плечами. — Да, мы говорили с ним вчера. Решили, что после сессии я приеду в Бьярстад; увижусь с родителями и друзьями, и с ним, — она мечтательно улыбнулась. — Представил вас в старости вместе с этими очками и его идиотскими усами. Вы, ребята, странные.       Усы и правда были и-ди-от-ски-е — в этом они сходились во мнении. Симон ещё немного поболтал с сестрой, пока её не позвали. Хотя голоса не было слышно, и парень решил, что это та самая Наоми, с которой подружилась Сара. Он был бесконечно рад за неё; кажется, он и правда зря переживал — она справлялась.       Симон откинулся на спинку неудобного стула и поджал губы: одновременное заполнение тетрадей утомляло. Он устало зевнул и пролистнул остаток лекций на ноутбуке, оценивая ситуацию; по его прикидкам в сумме на все дисциплины оставалось полных пять страниц. Немного — он тоже справится. Парень кинул закончившуюся ручку в мусорку возле двери, но не попал. Что ж, размяться не помешало бы: он писал, не отрываясь, почти три часа — честно сказать, слабо представлялось, как Маркус ещё и ходит на какую-то работу. Только если это работа ногами, ведь пальцы на руках скоро отвалятся. Потянулся на стуле, отодвигаясь от стола. Встал и подошел к валяющейся ручке. Нагнулся, чтобы поднять и почувствовал, как пластмассовая дверь в комнату стукнула его по голове. — Ауч! — парень зажмурился от неожиданности и схватился за голову. Похоже, уже восемь вечера или около того.       Маркус удивленно посмотрел за дверь. — Упс? Прости! Сильно приложил? — он опустился на колени, убрал руки Симона от его головы и быстро осмотрел. — Вроде живой. — Ха-ха. Спасибо за осмотр, доктор Маркус. — парень выпрямился. — Я собирался прогуляться до моста.       Парень приподнял брови. — Что-то ты туда зачастил, — аккуратно заметил он. — Люди наоборот избегают того, что причиняет им боль.       Симон виновато поджал губы, когда почувствовал, что больше не может выдерживать его взгляд. Маркус был прав на всю сотню процентов. Симон ничерта не отпустил. Как бы хорошо не работали таблетки и психотерапевт, приезжать сюда — было глупой ошибкой. Триггер — такое удачное слово всплыло в голове.

***

      Когда прошло ещё полгода, а лучше не становилось, Симон впервые сам попросил помощи. Первые сеансы, ему казалось, тупая пустота, наконец, отступает, а он сам отпускает тот проклятый апрельский понедельник. А потом он как-то забил, мельком увидев чек. Непонятные угрызения совести затмили горечь. Симон думал, зачем дальше тратить деньги, если стало лучше. И спустя время это вернулось. Как с антибиотиками: не закончишь курс — и болезнь вернется с ещё большей силой. Тогда ему поставили печать в бумажке с диагнозом и прописали ещё один курс антидепрессантов. Они нашли компромисс: лечение только медикаментозно не такое дорогое, как в купе с занятиями у специалиста. Конечно, и не такое эффективное, но раз от таблеток будет не так плохо и не будет так сильно бить по семейному бюджету, он был согласен. В общем, его недо-лечение пошло по наклонной толком даже нормально не начавшись. Симон и сам не горел желанием заниматься. Как-то слишком сильную неприязнь он испытывал за помощь, за которую надо платить. Оттуда, вероятно, и проблемы с доверием.

***

— Может, сходим куда-нибудь вместе? Не знаю, хоть просто погулять в противоположной от моста стороне? Или кино? Недавно чекал киноафишу — полно всего!       Симон почувствовал, как его щеки редеют. Вообще-то он и сам хотел предложить, потому что вроде как разобрался в своих чувствах. Хотя всё ещё продолжал периодически ходить к мосту и просто смотреть в воду на протяжении часа или больше. Странно, но это успокаивало. Он не раз бежал обратно в общагу — ту взбучку с охранниками повторять и в четвертый раз не хотелось. Симон был знаком с каждым охранником и славился своим «Сейчас без четверти одиннадцать! Дайте пройти!». Может, Маркус пригласил его не на свидание, а всего-лишь на дружескую прогулку? Внутри не кольнуло. Внутри ничего не произошло. Ну и ладно. Симон кивнул. «Да, хорошая идея» — кинул он перед тем, как выбежать за дверь и принять привычный маршрут.       Симон нравился Маркусу — парень был в этом уверен. Да он сам практически сказал ему это совсем недавно! Первое время тот сомневался, а потом подумал, почему бы и нет? Не то, чтобы их отношения развивались так быстро, как Симону этого хотелось; всё-таки они уже не дети, у обоих то учеба до посинения, то работа до смерти. Они не спешили. И это, вроде как, обоих устраивало. Они забились на среду — в тот день у Маркуса, конечно, тоже работа и учеба, а у Симона — полные четыре пары, но другие дни были максимально забиты мероприятиями типа посвящения в студенты, на которые тот бездумно записался в качестве солиста.       Симон заволновался. Он так резко вспомнил, что совершенно не тренировал свои навыки на, ладно не два, но на год точно! Он шел по коридору, спускался с лестнице крайне озадаченным. Маркус отошел на второй план. Старый мужчина в костюме секьюрити недоброжелательно проводил его взглядом.

***

      Родные звонили редко, Билл понимал, почему. Работа-работа-работа. Он бы сорвался хоть ночью к ним, как однажды наоборот. «Однажды» вспоминать не хотелось. Он вытер стол влажной тряпкой одним движением, удерживая равновесие с подносом посуды в другой руке. Клиенты по-тихоньку уходили. Стажер (как его там?) давно покинул кафе вместе с Алисой. Кажется, они неплохо сдружились. Биллу было всё равно: не его дело, чем занимаются его коллеги после работы. А что касалось того парня, то он показался неплохим, немного надоедливым, но всё спрашивал по делу. Терпимо. Нормально. Наверное, они сработаются. Билл щелкнул по выключателю, привычно вешая рабочий фартук на крючок. Мама спрашивала, как начало учебы. Ответил, что пока скучно. Поделился впечатлениями о старых стремных преподах и начальниках. Заметил выжидающий взгляд и тут же добавил «Я не жалуюсь, мам!». Мама напомнила о мероприятии, на которое нужно приехать. То событие, из-за которого отпустить прошлое насовсем нельзя. Билл ответил: «Конечно, мам». Даже если бы мама не позвонила, он бы приехал. Эта дата не стояла красным в календаре, она лишь отпечатана в памяти. В далеке он заметил уже знакомую серую кофту, её рукава облокачивались на перила моста. Билл потянулся затянуть шнурки и прибавил шаг. Надо успеть перейти дорогу.

***

      Тогда, придя домой, он хлопнул дверью так сильно, что сам содрогнулся. В пачке оставалась последняя сигарета — после скандала с начальством он скурил почти в полтора раза больше, чем обычно. Ещё и это. Вот блять. Билл сполз по двери на пол и тупо уставился на свою полуторную кровать спереди. Его съемная квартирка была без стен. Когда он заселялся в эту богом забытую студию за четыре тысячи крон в месяц, хозяйка вручила ему целый лист А4 со списком того, чего делать нельзя. В тот же день он засрал раковину черной краской и забил дымом вентиляцию. Никто, чудом, не жаловался. Было так страшно, что первую неделю он практически никуда не выходил. Всё пялился то в свои документы, то на фотографии с нового профиля. На вторую неделю он, наконец, принял реальность: теперь придется жить одному. И проблемы свои — теперь совершенно другие, свойственные для самых настоящих людей, тоже решать самому. Без родителей. Он помнил, как облегченно выдохнул, закрыв за собой дверь.       Сейчас же стало тревожно. Билл продолжал пялиться вперед: пластиковое окно над кроватью, рядом балконная дверь, которую он так и не смог открыть (будто она запаяна) и стены — белые. Биллу не нравились эти стены, они навевали на мрачные мысли, связанные то ли с ассоциациями психушки, то ли прошлого, но в списке красным маркером был подведен большой капс «НИКАКОГО РЕМОНТА». Поэтому белые стены украшали только рамки с фотографиями родителей и Алисы, одноклассников, с которыми он проучился совсем недолго, ещё парочку пока пустовали. Билл надеялся, это ненадолго. Кроме рамок были плакаты и постеры. Он уже давно перестал фанатеть по героям на них, но сумасшедшие белые стены его так раздражали… Билл был почти счастлив, когда доклеивал последний постер на двусторонний скотч, как мечтал.       Тогда он судорожно достал телефон из сумки, ввел первые буквы никнейма и стал рыться в публикациях. Он давно не заходил на страничку, хотя там и мало что изменилось. Добавилось всего пара публикаций. Одна от середины июля, где парень сидит в поезде, а вторая опубликована два дня назад — селфи с их новым стажером возле его университета и подписью «Чендлер и Росс». В тот день в голове Билла сложилась мозаика: он, стажер и Симон (он сжал пальцами кожу на шее до красноты) учатся в одном универе. Более того, те живут вместе. Вот же пиздец. Билл сильно стукнулся затылком о дверь.

***

      Симон проснулся рано, даже раньше будильника. Зачем — он и сам не знал, ведь у него не было первой пары. В последние несколько дней он снова спал не очень хорошо. Там… разное: немного кошмаров, куча новых имен, дат, событий — не только в обучающей программе, свидание с парнем; от последнего он сдержанно улыбнулся. Он повернулся на бок, лицом к кровати Маркуса, но того в ней уже не было. Парень тихо проскользнул в комнату, кидая небольшое полотенце на не застеленную кровать. Его телефон на тумбочке прожужжал. — Ты чего не спишь? — спросил Маркус, одновременно печатая что-то в телефоне.       Симон пожал свободным от веса плечом. — Во сколько завтра? — он смотрел, не отрывая глаз.       Его лицо — белое, овальное, с родинками на правой щеке; пухлые розовые губы, растянутые в улыбке и небесный нос — обжигало утреннее солнце. Он зажмурил глаза и отвернулся от света. Красивый — в очередной раз убедился Симон. Наверное, что-то в нем кричало о нужде в любви уже не так глухо, как раньше.       Маркус помычал, убирая телефон в карман и обдумывая ответ. — Зайдешь за мной в восемь?       Он закинул сумку на плечо, подождал согласного кивка кудрявой головы и вышел за дверь. Симон откинулся на подушку и мечтательно уставился в потолок. Он наверняка уже не уснет, а до пары ещё два часа. Он повел глазами вокруг, ища, чем бы занять себя после утренних процедур. Вокруг было тихо. Когда остаешься один на один с собой, даешь волю тому, что тебя тревожит. И в этот раз внутри, наконец, тоже было тихо.

***

      Биллу нравился чат их группы. Не то, что бы там находились исключительно полезные вещи. Расписание или ответы на тест порой было невозможно найти из-за плюс ста оскорбительных мемов, но, стоит признать, они правда были смешными. Некоторые даже остроумными.       Еле продрав глаза в 8:00 утра, первым делом он проверил чат. Оценил тупую шутку Калеба про их старого пердуна и написал старосте «Опоздаю». Затем ещё раз проверил расписание и, увидев первой парой Этику, добавил «Не приду, в смысле». В ответ получил «Как и ещё 15 человек» и смайлик с закатанными глазами. Он переставил будильник и снова закрыл глаза. Прогуливать занятия в первый семестр было, конечно, тупо. Но, зная, что прогуливаешь этику, что совсем неэтично, получаешь какое-то извращенное удовольствие особого вида. Как дрочить в доме священника. Не то, что бы Билл подобное практиковал, просто всплыл удачный оксюморон. Парень дернул уголками губ: может себе позволить проспать. В зоне риска теперь только его зачетка.       Первые месяцев пять в новой школе Билл вовсе не прогуливал — что уж сказать, выработанная самодисциплина и наблюдения давали о себе знать. В полвосьмого уже неумело запихивал в глаз линзу. Сейчас это делалось на раз-два. В восемь — стоял на остановке, а через пятнадцать минут уже сидел за партой. Это при том, что звонков на уроки и с уроков не было совсем — а это так, привычка. Чудесное было время. Иногда странно лелеять определенный возрастной период, размышлял он, мол, в шестнадцать было плохо, хоть топись, а в семнадцать уже и ничего, нормально. Потому что обычно — наоборот. Билл спихивал это на то, что, наконец, находился в своей тарелке, в своем теле, заимел свое мнение. По-настоящему начал жить — без тревожной трясучки сделать, сказать, подумать о чем-то не так; за что сожрут с потрохами, разведут баталии, засыпят вопросами, ответы на которые есть только в методичке твоей матери. Ну и хуйня.       Тем не менее заснуть снова уже не удалось. Он провозился в постели ещё какое-то время, а потом перекатился на спину и выдохнул шумное «Пизде-ец». На сердце снова скреблись кошки; вонзали свои острые маленькие коготочки в прочный перикард, доставая и дергая за наполненные коронарные артерии, побуждая опять вспомнить, прокрутить в голове картинки сначала недельной давности, а потом и двухгодичной. Как вчера перед сном, позавчера утром и почти всю прошлую неделю. Слабая волна эндорфинов растворилась, будто той вообще не было. Билл понятия не имел, что делать, и были ли у него хотя бы мизерные шансы выйти сухим из воды. Рука машинально потянулась к груди, пальцы так же сжали шею. Будто эта компульсия утопит его вновь вспыхнувшее яростным, неконтролируемым пламенем чувство вины.       Он много раз думал об этом, взвешивал ЗА и ПРОТИВ: до и после. Прислушивался то к сердцу, то к здравому смыслу. ЗА было больше. Намного больше одного единственного ПРОТИВ. Но оно было таким важным, таким ярким, что затемняло собой всё остальное. Так эти двое и боролись, пока в один момент Кристина не застала его в туалете в луже кровавой рвоты. Парень поморщился от отвращения.       И если придется всё рассказать, — а Билл почти смирился, что придется, и если его не заставит Симон, то точно заставит его снова вскрывшаяся и гниющая рана — то с чего бы начать? Сыграть долбанный «звон бубенцов» на Рождество? Или цирковую песенку? Какой бы тупой вариант на просыпающуюся голову он ни выбрал — ни матери, ни отцу Билл о своих планах ни в коем случае не расскажет. В этот раз он в очередной раз сделает что-то во вред себе. Вильгельм же так любил страдать.