Умеэльвен

      Эмоциональные качели крутили полный оборот, где сверху находилось отрицание, снизу — торг. Симон понимал разочарованное и откровенное сказанное соседом «Дружище, ты идиот». Последняя стадия принятия как-то не принималась. Как будто на небе медленно собирались тучи, но не такие серые, чтобы сказать «кажется, дождь начинается» — единственная метафора, на которую он был сейчас способен, чтобы хоть примерно описать свое состояние. Но он же не в глаза долбится, черт возьми! Сара долго не брала трубку, но ситуация не могла ждать. Спустя с десяток сообщений, она перезвонила сама. — Сара, — обратился парень, серьезно, тихо и холодно. — Мне важно знать: как ты добралась до Августа? В воскресенье? На том конце недолго молчали. — Какое воскресенье, Симон?       Они друг друга не видели, но парень чувствовал искреннее непонимание и повисший в воздухе вопрос: «о каком чертовом воскресенье речь?» Неужели ему правда придется это сказать? Теперь Симона трясло, и, наверное, если бы не идущий подле него Маркус, зачем-то удерживающий его за локоть, к нему бы уже подошли местные и спросили, всё ли с ним хорошо. Пока что те лишь изредка кидали взволнованные взгляды. Но как же волновался Симон, нельзя описать. В нем что-то взорвалось; какая-то огромная опухоль, как будто весь в ней содержащийся гной быстро растекался по телу. — Воскресенье, Сара, вспоминай. — Симон? Что с тобой? — теперь волноваться начала сестра. — Я не понимаю, о чем ты.       Парень посмотрел на Маркуса, который жестом приказывал вдохнуть и выдохнуть. — В ночь с субботы на воскресенье, двадцать второе апреля — медленно начал он, — в одиннадцать ты была ещё дома. А утром — уже в интернате. Как ты добралась? — наконец сформулировал свою мысль Симон и получил одобрительный кивок от Маркуса. Ему хотелось добавить: «если автобусы не ходили, а такси тогда, тем более ночью, не по карману?», но он сдержался. — Я… — Сара сглотнула неприлично громко, и этого хватило, чтобы далее парень понял, что она лжет: — ничего такого не помню. — Сара, умоляю тебя. Ради моего спокойствия. Как ты добралась? — попросил он.

***

Воскресенье, 00:20       Сара никогда раньше не практиковала побег из дома, тем более через окно. В гостинной спал Микки, и она не хотела ненароком дать кому-то знать, что этой ночью её не будет дома, благодаря скрипящим кое-где половицам. Она подсветила оконную раму телефоном, который тут же пропищал о входящем сообщении. Да идет она, идет! Перелезая через ограду, Сара мысленно себя ненавидела за эту сумасшедшую авантюру и заранее ощущала перед Симоном вину. Надо бы придумать хоть какую-то ложь-оправдание и поверить в неё. чтобы не было так стыдно. На улице ночью холодно. Сара обняла себя руками, в надежде прекратить удары мурашек, а следом прикрыла окно. К счастью, идти недолго. Она открыла дверь машины и юркнула внутрь с мыслью, что сегодня она точно её видела. Авто незамедлительно поехало, погасив задние фары. Одну треть дороги они просто молчали. Вторую треть — Сара, наконец, нашлась, что сказать: — И куда ты?       Вильгельм молча, поджав губы, неуверенно вытащил уже открытый толстый конверт. Он старался выглядеть черство и серьезно, но его попытки на самом деле только подчеркивали беспокойство. В конверте были бумаги. Много бумаг. Паспорт. Страховка. Банковская карта. Наличка. Она потянулась за паспортом, раскрыла его, а затем только дернула бровями и повернула голову вправо. Её взгляд метался от Вильгельма в паспорт. Волосы — чёрные, как смола, убранные в короткий хвост, щеки — чуть более впалые, кожа — чистая и бледная и глаза — естественного голубого цвета. Вильгельм — но всё равно не то. На фото оно улыбалось, даже очень живо. Справа — имя — Уильям Хатсон и прочие данные. — Вы похожи? — спустя пару минут до неё начало доходить: — подожди. Постой-постой.       Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями. — Мне страшно, Сара, — впервые за всю их поездку подал голос Вильгельм. — За себя страшно, Симона, Фелис и за всех, кому мне придется солгать. Но об этом, — он кивнул на паспорт, — совсем никто не должен узнать. — Зачем тебе я? В смысле, зачем ты говоришь это мне? Почему об этом должна знать я?       Вильгельм думал совершенно недолго, будто всего-лишь вспоминал заготовленную речь. — Потому что я всё ещё сомневаюсь. Потому что с ним теперь будешь только ты. Ну, первое время, кому он доверяет, — оробело добавил он. — И я хочу, чтобы ты держалась на плаву всё это время.       Сара нахмурилась. Не много ли он хочет? Держаться на плаву, хах! — Ты что же, хочешь сделать моему брату ещё хуже, чем сейчас? И просишь меня тебе подыграть? Ваше королевское величество охренело!       С каждым его словом девушка сильнее закипала. За окном проносились одно черное в ночном облике дерево за другим, они проезжали рощу, окружающую интернат. Такую пугающую снаружи, но внутри комфортного транспорта, безопасную. Наверху светили звезды, и, если бы тема для разговора не была такой серьезной и нервоколышащей, Сара бы ими полюбовалась. — Не хочу! — вдруг крикнул он, и на секунду на лице застыло бессилие и досада. Водитель спереди дернулся. — Но так и будет. Мне важно знать, что ты будешь рядом, когда… это будет нужно.       Да он издевается. Только Сара и рядом. — Вил, тебя не было рядом, — отрезала она и мотнула головой, будто сказала что-то очевидное. — Тебя не было рядом, когда он бесился, тупил в стену, расстраивался, потому что это всё происходило из-за тебя.       Вильгельм смотрел на неё нахмурив брови, будто нашкодивший в чем-то ребёнок, признающий свою вину. Ну и в чем она не права? Сара не знала, как выразить свою мысль так, чтобы никого не обидеть, но всегда ли люди заслуживают не быть обиженными? Вильгельм поправил светлую челку. Машина остановилась. Водитель буркнул: «Приехали», не желая вмешиваться в разговор. Она убрала паспорт в конверт, а конверт вернула владельцу и вышла из машины. — Ему будет лучше без тебя, Вил. И спасибо… что подвез. — Я знаю. Вот поэтому об этом никто не должен узнать, — Вильгельм положил ладонь на конверт и вопросительно посмотрел снизу вверх. — И, эй! Контрольный вопрос: ты бы подумала, что это один человек?       Сара, желавшая захлопнуть дверь, остановила себя. Похожи, как две капли воды — слишком подозрительно и не менее сомнительно, начиная от внешности, заканчивая созвучным именем. С л и ш к о м похожи: она бы подумала, сощурилась в толпе, сверила с воспоминаниями. Но что-то такое всё же не складывалось. Знала бы она весь план, наверняка ответила точнее — но девушка только неопределенно пожала плечами.       А на следующий день до неё дошло всё по полной. Она помнила, как подлетела к брату и как слышала его прерывистое, ациклическое дыхание, как напоминала дышать, когда не слышала вдохов целую минуту и успокаивала скорее себя шепотом: «Нужно немного потерпеть. И станет легче. А потом ещё легче и ещё». Как они с Микке усаживали на диван, и она помнила какой же пустой и застывший у него был взгляд и побледневшее, не свойственное его смуглому, лицо.

***

      Слепая правда: Симону действительно лучше без Вилле. И его голос на грани истерики в сотый раз подтверждал это. Она нервно стучала по столу — так же варианты действий тарабанили ей по голове. Соврать — значило исполнить обещание и, раз уж брат о чем-то догадывается, то план Вильгельма канул в лету (как бы ей хотелось узнать, что конкретно случилось), и Симон не успокоится. Сказать правду — всё ровно наоборот. Только какой исход будет иметь каждое из решений, она так и не смогла отыграть в своей голове. — Я села к нему в машину, — она намеренно тянула слава, будто всё ещё сомневалась в них. — Мы договорились заранее. Ему было по пути. И я не спрашивала. Всё. Всё, что помню. — Он ничего не говорил тебе? — он стал сосредоточеннее. — Я же сказала: всё, что помню!       Кроме неуверенного «Спасибо» Симон ничего не сказал и скинул звонок. Сару терзали сомнения. Вдруг она сделала хуже? Девушка захлопнула тетрадь. В каком же они все дерьме. снова.

***

      Их прогулка закончилась, не начинаясь. Прямо из кафе оба, уставшие, поплелись в общежитие. После разговора с сестрой Симон молча перебирал ногами, поникши голову. Надо ли разбираться с этим? Или пустить всё на самотек, как тогда? Хотелось черкануть Фелис. Рассказать обо всем Рош и Аюбу, хоть и спустя годы их общение свелось к одной десятой. Поделиться с Маркусом, который, наверняка думал, что тот просто поехал башкой от болезненной любви. Сообщить матери. Симон снова дернулся за телефоном, и Маркус, продолжавший аккуратно удерживать того за локоть, встрепенулся. Будто бы он вот-вот сорвется и побежит добивать бедного сотрудника. Сам Маркус даже не предполагал, что такое может произойти. Интересно, припишут ли и его к этой ситуации? И каким будет исход? Единственный вывод, который он вынес за сегодня: не сводить этих двоих вместе. И с чего он взял, что это хорошая идея? Наверное, это всё поселилось в его друге слишком глубоко и отпускать, даже спустя два года (хотя кто знает!) рано. Вечерний ветер подул в лицо, и он прикрыл глаза. Не хотелось забивать этим голову. Выглядело подозрительно, но у Маркуса скоро башка треснет от дел. Они уже подходили к кампусу, когда Симон извинился. Маркус пожал плечами: ещё ничего неизвестно.       Зашли в комнату так же молча, и каждый не знал, как завязать разговор в этом удушающем смятении. Просто игнорировать звучало хуже, чем признаться в симпатии занятому человеку. По неясной для Симона причине, сделать это оказалось необычайно легко, будто он сообщил, что купил удон в ларьке на ужин. А после принять мягкий отказ — заставило облегченно выдохнуть. Что происходит? Маркус покачал головой и сочувственно приулыбнулся. Бог знает, что он на самом деле хотел донести. Выброс кортизола постепенно снижался, волна наваждения уходила, и уже к девяти часам Эрикссон обессилено сопел на кровати соседа, на плече соседа, под любимый сериал соседа; но даже в дреме размышлял, что делать дальше. Сначала нужно разобраться со всем самому. Почему Вилле так поступил? Почему он называет его всё ещё уменьшительно-ласкательным? Что за цирк устроил этот долбанный клоун? Надо позвонить Линде… Перед крепким-крепким сном по коже пробежали мурашки.

***

      Алиса докучала всю дорогу к травмпункту. Благо, он был недалеко. Она наивно попросила его позвонить после манипуляций с лицом и точно рассказать почему какой-то парень захотел изуродовать её коллегу. Она упрямилась и не отставала. И вряд ли отстанет — подумал парень, подавляя в себе желание закатить глаза. Билл тоже непромах, придумает что-нибудь. Они расстались в регистратуре, и с плеч будто камень упал. Больше не придется терпеть это повисшее в воздухе разоблачительное напряжение. Не то, чтобы соврать сложно, просто ещё больше погружаться в это огромное болото с недавних пор стало до омерзения противно. Ожидая свою очередь, Билла сжирали сожаление и совесть, и что-то ещё: приторно-сладкое, похожее не то на предвкушение, не то на воодушевление. но всё равно ни то, ни другое. Он дернул губой и ойкнул, войдя в кабинет. Врач в хирургическом костюме мотнул головой на кушетку, убирая в стол бумажку с отказом от анестезии. Сейчас будет больно; весь его мир сузился до физических ощущений.       Входная дверь хлопнула, концентрируя тучную атмосферу, которую притащил с собой Билл, в одной квартирке. События тяжелого дня оседали в каждой части тела; каждое слово фантомно отстукивало в ушах. Он упал на кровать и почувствовал, как голова мгновенно налилась свинцом. Глаза слипались, и рана ещё болела — так хотелось закрыть глаза хотя бы до завтра, но смыть с себя уличную грязь и эмоции, рвущиеся наружу до трясучки изнутри, было первоочередным, необходимым. Будет что вспомнить, да? Ах, студенчество, и всё такое, верно? Почему как только они встречаются, обязательно происходит какой-то пиздец? Эта закономерность невольно вызвала волну злости, и Билл стукнул кулаком по мягкому матрасу. И что самое главное — нельзя предавать легенду, которая вот-вот разрушится, благодаря его инфантильному желанию. Прямо сейчас он в слишком скользком положении.       Несмотря на дикое желание уснуть и горячий душ, перед тем как отрубиться, Билл снова думал; голова трещала от мыслей, которые, будто пули, рикошетили от прочных стен черепной коробки. В ту субботу хотелось прореветь «Мы не увидимся», догнать, задушить и забрать с собой. Сейчас хотелось исключительно задушить. Он упал в объятия тонкого одеяла и мягкого матраца. В этот момент Билл ненавидел Симона насколько это вообще возможно. Тем не менее — себя в несколько раз больше.

***

      Первая пара помогла переключить внимание, вторая — вовсе отключиться от сердечных проблем. На Симона и ещё пару человек навесили чуть ли не основную часть посвящения в студенты, узнав о навыках. Симон бы отказался, но спорить с преподавателем этики — как-то не этично, а с хрупкой и добродушной Викторией — и вовсе по-свински. На обеденном перерыве Симон принял судьбу и гордо понес свой крест и задницу в актовый зал. Тот был огромен, как и предполагало учебное заведение с уклоном на искусство и кучу других факультетов. Светлые стены и пару широких окон, завешанных шторами, длинные ряды сидений, обитых бордовой тканью и несколько столов за первыми рядами с одной стороны, сцену с другой стороны обрамляли такие же бордовые фоны. На сцене — как будто склад музыкальных инструментов, но все они органично лежали друг возле друга. Только картонные коробки портили некоторую эстетику.       Отношения в университете между факультетами были крайне натянутыми — об этом свидетельствовали как минимум показательно раздельные столы в столовой. Маркус в первый день заметил, как это по-взрослому, когда под презрительные взгляды подсел к соседу, Симон не мог не согласиться. Поэтому старшекурсники журили первашей не так сильно. Когда он вошел, внутри было тихо и пусто. Когда спустя десять минут вошел студент с другой группы, с такими же растерянными и выискивающими глазами, внутри парня поселились сомнения: а точно ли здесь один актовый зал? Студента звали Калеб. Приезжий с Америки, темнокожий, длинноволосый и кудрявый, так же как и Симон обучается на платном, в 6М, далее цитата: «Дую в трубу. Тромбон, в смысле». Ну да, так Симон и подумал. Следующие пятнадцать минут они обсуждали укладку и как сделать так, чтобы каждое утро не драться с расческой за присвоение себе роскошных волос и видеоигры. — В первой части тащил сюжет. Но вторая круче. Она длиннее, и фишек больше. — Во второй они убрали «плетенный щит». Я хотел написать им на почту, что они поступили по-мудачески. Ну, бро, это, буквально, лучшая броня, сечешь?       Их, наконец, прервали. До звонка оставалось пять минут. Запыханная остролицая женщина на звонких каблуках широким шагом направилась к ним. Симон её помнил по голосу, орущему «Для иногородних — вперед и направо». Это оказалась преподаватель музыки. Неприятная женщина, заключил Симон, и имя её потому тоже не запомнил. А вообще, какой-то диссонанс: факультет искусств, студентам должны прививать любовь к музыке и прочему. У Эрикссона пока привита крайне удручающая ассоциация. — Queen слышали? — женщина смотрела в анкеты, которые те заполняли чуть ли не в первый день занятий. Не дожидаясь ответа, она монотонно продолжила: — Играем на их манер. Ты, — указала на Калеба и всучила ему бумаги с нотами и пару анкет, — учишь это и ищешь этих студентов. На тебе эти слова, вот эти ребята.       Она хотела было уйти, посмотрев на часы и охнув, но уже возле выхода вновь повернулась. — А, ну и пианиста мне поищите.       Хлопнула дверью, оставив мальчиков с непонятным выражением лица. — Она, типа, хочет, чтобы вы перепели Фредди Меркьюри? — Она хочет меня убить, вот чего она хочет, — жалобно простонал Симон, пролистывая кипу бумаг.       Знакомого имени в анкетах не было, и парень не знал точно, хорошо это или плохо. Ну и где ему найти пианиста? Эта тетка так небрежно кинула чуть ли не самое важное в самом конце, сбросив всю ответственность на первокурсника. Вот круто! В остальном учеба шла медленно и тяжело. Особенно математика, которая вовсе не вдохновляла на новые творения. Такое ощущение, будто математику преподавал препод, совершенно в математике не ведущий, а на вопрос одногруппника: откуда в ответе взялась цифра, если выражение буквенное и без сложения, ему небрежно ответили: «Это абстракционизм, вообще-то», и обвел ответ красным маркером. Здорово, подумал Симон, и, на всякий случай, тоже обвел ответ красным. Мало ли и поймет чего. После звонка, собирал сумку слишком медленно, особо не представляя, как пойти в общагу и случайно не свернуть к мосту. Одна его часть твердила грубым противным басом — забудь, вторая — попробуй поговорить, пока снова не исчез. Третья же, более решительная и радикальная, настаивала на смачную драку до кровавых соплей, чтобы точно разъяснить отношения между ними. Её Симон пока сдерживал, но не был уверен, надолго ли. От раздумий отвлек телефон: Маркуса сегодня не будет. Можно снова поплакаться Саре.       На улице поднялся ветер, так свойственный Умео. Завтра снова четыре пары, на которые накладывалась легкая пробежка длиной в целую жизнь за «этими раздолбаями». Он даже в имена не вчитывался, но был уверен, что как минимум половина ему в соц.сетях не ответит. Так или иначе, сейчас Симон об этом не думал. Знакомый контакт трубку поднял быстро. Парень звучал на удивление собранно: — Привет, мам. А расскажи мне про него; про того парня. Которого ты спутала с Вильгельмом.

***

      Линда воспринимала смерть принца так же близко, как и все, кто были с ним знаком. Особенно ей было больно за сына, который первую неделю сначала вовсе избегал посещение своей комнаты, а потом заперся в ней ещё на две. Симон, сколько она его растила, никогда не был проблемным подростком. Она связывала это с Сарой. С ней было тяжело. Особенно первые годы школы. А Симон, хоть и был младшим, этого никогда не показывал. После развода Линда отвлекалась на первой работе и думала, как прокормить детей на второй. Пахала как проклятая, и не всегда понимала, а где же справедливость. Алименты раз в месяц первые пять лет проблеме мало чем помогали. А когда Микки и вовсе перестал их платить, разбираться сил не было. В то воскресенье в Умео стояла освежающая прохлада. Первое воскресенье за пять лет, на её памяти, когда она позволила себе быть не матерью, не рабочим, не домохозяйкой, а настоящей женщиной, такой же, как в социальных сетях, стабильно просматриваемых ею в полпервого ночи. Это мимолетное чувство свободы вскружило голову и дало вздохнуть полной грудью. Следом за ним — пугающее осознание: Линда бы хотела пожить так ещё. Ещё побыть живой, красивой, женственной и свободной от обязательств перед детьми. Поэтому, когда на почту пришли деньги за первый год обучения, Линда без сомнений внесла их и сожгла в камине конверт. Правда, как позже выяснилось, Микки здесь был не при чем, но Линда лишних вопросов не задавала. — Ты же сказал, я ошиблась, милый, — ласково напомнила она. — Да и зачем тебе это сейчас?       Зазвенел таймер, и Линда, зажав телефон плечом, достала из духовки лимонные кексы. Аромат стоял сумасшедший. — Мы столкнулись с ним на лестничной площадке в доме, где я снимала квартиру. Буркнул что-то с сигаретой в зубах и вышмыгнул. Это было так давно, кажется, я уже и не помню деталей. Ты был им так одержим, и я так волновалась, сынок, что даже не сложила два плюс два!       Она оперлась спиной на плиту и повела глазами вверх, вспоминая. И спустя с десяток секунд, назвала адрес. Зачем ему её старый адрес? — Симон, — она поджала губы, выбирая слова, — это плохая идея. Заменять кого-то кем-то. — Позволь мне ошибиться, мам. Пусть моя «речка» повернет неизвестно куда.       Линда сбросила звонок, достала из холодильника ингредиенты для крема и включила в розетку миксер. Конечно. Его жизнь. Он должен решить сам. Должен научиться жить. Как же знакомо. Материнское сердце сжалось.

***

      Симон и сам не знал, зачем ему адрес. Точнее, он бы мог заявиться в Вильгельму в его квартиру и постараться поговорить без кулаков. Но держать себя под контролем после двухлетнего убеждения себя в правдивости смерти первой любви разве возможно? Симон бы не остановился, если бы его не оттащили. Во время приступов ярости глаза застилала пелена. Что тогда, что сейчас. И оба раза из-за этой чертовой королевской семейки. Лучше не надо; от греха по-дальше. А вдруг он снова исчезнет? Будет не так больно. Не лучше ли поговорить сейчас? Он пнул камень, и тот через ограду улетел в реку. К черту. Если вдруг встретятся, Симон найдется, что сказать. А ждать, как сталкер у его квартиры… Да, нахер. Симон повернулся на носке в сторону общежития, мысленно выставляя на шагомере «Прогулка окончена».

Нахер-нахер-нахер.

— Сегодня без рук, пожалуйста, — попросил Билл, сунув руки в карманы серых треников, яркая желтая кофта на молнии даже рябила глаза.       Симона передернуло. Что же он хотел спросить? — Ты не на работе. — Не моя смена. — М, буду знать. — Завтра тоже. — Мне плевать.       Симон обогнул парня и широким шагом направился обратно. Вот и поговорили. Классно, Симон. Выяснил всё, что надо. Он вдруг остановился и окликнул его: — Эй! Сыграешь на посвящении в студенты?       Сначала острый порыв ветра ударил в уши, затем твердое «Нет» их добило.