Умеэльвен

      За окном птицы раздраженно кричали. Может, ссорились из-за еды. Или из-за чего ссорятся птицы? Из-за чего вообще могут ссориться такие свободные, независимые существа? Птичкам всё равно на законы, на принципы морали, норму, на глупых великанов внизу. Захотели — улетели. Билл им немного завидовал, хотя сам сделал точно так же. Он продрал глаза в восемь. Если его уличат в ещё одном прогуле, сильно ли надают по шапке? Он перевернулся набок, взял телефон в руки. В групповом чате во всю обсуждали домашнее задание по культуре. «Очень вовремя, ребята» — прокомментировал парень и рывком поднялся с постели.       Птицы продолжали галдеть над ушами, пока Билл не прыгнул в уже уезжающий автобус — староста написала, сегодня должен быть рейд посещаемости. Интересно, для всех ли или только для первых курсов? В обычных школах такого не было: никто ни за кем никогда не следил, если этому «никому» уже стукнуло шестнадцать и родители находились «где-то там, по работе, и лучше их не отвлекать», или этот «кто-то» всего-лишь не давал повода. Там, где одно воспоминание, всегда приклеится и второе: в Хиллерска прогулы четко фиксировались, ведь «никто» был «Кем-то» и «родители были здесь, вот здесь, в королевском поместье». Когда парни убежали с урока — на уши поднялся весь интернат, черт его бери. Билл раздраженно закатил глаза, и старушка, сидевшая рядом и болтавшая о рассаде по телефону, неоднозначно на него покосилась. В последнее время настроения совсем не было. Можно ли это связать исключительно с погодой, Билл сильно сомневался. Хотя та тоже особо не радовала: на неделе обещали дожди, классика осени.       Когда он подъехал, до начала оставалась жадная минута, и с остановки до университета необходимо топать целых пять. Бегом, конечно, быстрее, у него даже был шанс найти аудиторию с первого раза, что тоже займет примерно пять минут. Тем не менее, позлить душного препода, который упрямо продолжал называть его «Уильямом» звучало предпочтительнее, потому шагу он не прибавил.

***

— Почему тебе так не нравится? Уильям — прикольное имя, — спросила староста, пока Иаков вышел со звонком с полупары. Билл предпочитал ей и имя — Староста, очень оно было длинное и сложнопроизносимое. — Ты вообще гуглила королевскую семью, сис? — тихо вмешался Калеб, сидящий на втором ряду, — Они похожи до чертиков.       Билл только пожал плечами: да, причина, в общем-то в этом. Открывать рот было уже менее болезненно, но по-прежнему неприятно и боязно за швы. А то, как он был вынужден разбежаться, чтобы не попасть проверяющим в руки? Дышать после такого забега с укуренными легкими в тягость. Он почувствовал себя шабутным школьником. Как по-ребячески, Вильгельм, отдалось смирительным голосом матери в голове. Спустя ещё пару минут преподаватель вошел вновь, предупредил студентов об объявлении и вежливым кивком разрешил кому-то входить.

***

      Первый раз за время учебы у Симона не было первой пары, и он счел это за зов судьбы. Конечно, можно было проспать до десяти, но строгий голос остролицей преподавательницы в голове ободрил не хуже будильника. Тем не менее, он чувствовал, что вносит свою лепту в жизнь университета, и это, несомненно, расцветало в нем яркой надеждой стать чем-то большим, чем серым студентом. Он встал вместе с Маркусом, привел себя в порядок и взял стопку бумаг. Маркус в последнее время был тише, чем обычно, но Симон разберется с этим позже.       Сомнения, что он управится хотя бы с половиной листовок в первой половине пары, подгоняли отбросить стеснения в сторону. Он обошел первую группу с его потока, продиктовал нужные имена и попросил зайти после пар в актовый зал. Дальше по плану — его группа, но об этом Симон подумает позже, когда они все будут в одном кабинете. Шестая М за такой короткий промежуток времени прославилась своей беззаботностью и некоторым безразличием к университету, но Симон ассоциировал эту группу с Калебом — темнокожим геймером с американским акцентом и их душным куратором. Такая антитеза: Иаков Гольдман, препод этики и шестая М. Пока он на коленке убирал листовки своей группы под низ кипы бумаг, мимо по лестнице проскакал опоздавший, и острые каблучки зазвенели в пустом коридоре где-то вдалеке. Ах, да, рейд посещаемости, подумал Симон, как знакомо. И пожелал этому студенту искренней удачи, потому что дамочка с гладким лицом и немолодой шеей целенаправленно клацала каблуками к нему. — Группа, фамилия, пара, — просипела она, готовясь занести в планшет данные. Симон назвался, женщина сверила расписание и удивленно на него посмотрела. — Я ищу первокурсников для музыкального представления на посвящение, — пояснил он и кивнул на бумаги в руках.       Получив одобрение, он поднялся на второй этаж. До звонка оставалось десять минут. Наверное, стоило подождать, чтобы на этике не выслушивать всей группой, насколько же это не этично — прерывать пару.

***

      Их третья осознанная встреча не была такой яркой, без контакта лиц и кулаков, без убитого пирсинга, за который Биллу обиднее меньше всего. Его легенда под угрозой, снова напомнил он себе. С Симоном надо поговорить как можно скорее. Желательно до того, как этот эгоист чисто теоретически разболтает свою историю, о том, какой он несчастный, и до того, как Билл снова уедет в Бьярстад на поминание Эрика. У него месяц. На решение вновь появившихся проблем у него ровно месяц. Симон на него даже не смотрит, или очень старается не смотреть. Он быстро называет имена. Билла Хансона в списке нет, оно и понятно почему. Когда все заполняли анкеты о навыках и интересах, Билл лежа в кровати набирал сообщение старосте, что не придет. Позже всех, конечно, заставляли их заполнить, но он вписал что-то типа «Варю вкусный кофе». Он и сам не помнил, что начеркал там, но точно ничего творческого. Обычно, когда эти анкеты и пересматривают, с тебя требуют первого, когда в них указано что-то полезное для подтирание задниц деканату и повышения оценки учебного заведения. — И кое-что ещё: нет ли среди вас пианистов?       И бинго! Билл ловит взгляд на себе. Мимолетный, животрепещущий, псевдо-безразличный. Кстати, среди его группы раздолбаев дай бог найдется пару-тройку музыкантов, среди которых и Калеб с тромбоном, уже активно окликающийся на незлобное «микрофон» за пышные кудри; остальные — художники, ещё пару затерявшихся артистов, ну и Уильям-Снимите-Мантию. Дебильное прозвище, которое ему ещё долго будут припоминать.       Пока Билл размышлял о глупости прозвищ, пара успела закончиться. Им надо поговорить, вновь вспомнилось ему и отдалось тяжким бременем на плечах. Что может быть глупее игнорирования? Он выскочил из кабинета, проверяя расписание пятой группы. Билл поднялся по лестнице, одолел коридор, перебежал в старый корпус, на бегу думая, что бы такого сказать после двухлетнего перерыва. Стены вокруг были белыми, напоминая больницу, и окна напротив впускали редкие лучи, которыми парень не успел насладиться. До ушей доносились жалобы выпускников о государственных экзаменах и дипломах, напыщенные жалобы первокурсников, подражающих выпускникам, радостные возгласы девушек о планах на вечер и кое-где даже цитирование поэтов. Из всех этих слов Билл так и не смог выдавить подходящее. И можно ли найти такие слова, ну, к такой ситуации?.. Конечно, это не объявиться спустя пару лет после одной ночи. Вдруг от мыслей его отвлекла рука на плече. Стажер выглядел заинтересованно: — Как губа, дружище?       Он пожал плечами и помотал головой, что должно было означать что-то вроде «Всё нормально, ты зря переживаешь, друг», но почему-то то не значило. Билл вообще для себя выбрал обиженную и агрессивную сторону, чтобы всё было похоже на правду. — Я хочу за него извиниться. Знаешь, у него проблемы. — Знаешь, у меня тоже проблемы. Но я на людей за них не кидаюсь. — Я не прошу его понять, а… — Я понял. Мне пора, — пресек он оправдательную беседу и развернулся. Ему правда пора.       При чем здесь вообще этот парень? Они сами разберутся. Алиса такая же. Они оба вообще друг друга стоили; оба слишком посвященные в дела каждого. И что-то ему подсказывало, что нихера они не сработаются. Сзади он снова услышал голос: «Я поговорю с ним, обещаю», на что хотелось ответить: «В жопу засунь себе свое обещание», чтобы уже точно утвердить свою позицию невиновности и обозначить свое отношение, но он сдержался. В конце концов, этот парень виноват только в том, что лезет не в свои дела. Это изрядно раздражало, но Вильгельм уже с этим сталкивался. Перемена все же не резиновая, и от того он ускорил шаг.

***

      Симону порой казалось, что все вокруг, и он в том числе, больные. Каждому нужна своя терапия и своя таблетка. Человечество медленно рассыпалось под лекарственной синтетикой, будь та в лечебных или в губительных целях. Он рассуждал об этом, казалось, так давно, что и не помнит, как он к этому пришел. Хотя итог его думы отзывался в нем в разные периоды жизни, когда он с этим сталкивался. Его очередь быть таким же больным подкралась незаметно коварно. И подписывая бумажки в кабинете своего терапевта, осознание приходило с чувством проигрыша. Почему-то Симон надеялся, что не упадет в эту дыру фармбизнеса, будет выше этих «болячек на голову», не станет как его отец, сестра, его друзья и даже враги и любовники. Но видимо генетика вместе с окружением купировали их воздействие на Симона. И вот он здесь. Сравнивает себя со всеми, кто находился в зоне влияния лекарств. — Мам, нужен этот препарат, — смиренно говорил он в трубку, тупя в бланк с рецептом. — Я скинул фото. Спасибо.       Он сбросил вызов и обратился к врачу: — Знаете, я почему-то никогда не предполагал, что мне придется поддерживать своё состояние таблетками. Думаю, Вилле думал так же. Да и все мы. — Мы? О ком именно ты, Симон? — О больных, конечно. О тех, кому приходится делать это, — он озадачено всмотрелся в окно; на улице уже вечерело. — Ты говоришь так, будто болезнь — это что-то ужасное.       Симон изогнул брови в непонимании: болезни делают слабее, а затем убивают — и это не плохо? — Болезнь это процесс жизни, — начал объяснять мужчина, — это сбой организма, при котором он адаптируется под новые условия. Таблетки только помогают эти условия стабилизировать и адаптировать организм под них комфортнее. Знаешь ли ты хотя бы одного человека, который хоть под середину жизни ни разу не простывал от холодной погоды? А это ведь тоже болезнь, тоже жизненный процесс. И твое состояние — это такой же процесс. У кого-то он длиннее, чем простуда, длиною в целую жизнь, у кого-то даже короче.       Симону пришлось привыкнуть и принять это однажды. И тягостное ощущение, что с ним что-то не так, медленно таяло, и таяло до тех пор, пока не остался мелкий кусочек, сверкающий под солнцем. Так бы со всеми. Знал бы Вильгельм об этом, поступил бы он так? И если бы был выбор — поступил? Впрочем, проблема Симона оставалась с ним ещё долго: он думал слишком много о том, кого больше нет, так, будто этот тот всё ещё где-то рядом. И думал даже больше, чем о себе. — Он стоит будто на повторе. Этот день. Прокручивается в голове снова и снова. Его голос на записи. И блевотное чувство пустоты, оно… оно вот здесь у меня, — он нервно сжал кадык и к удивлению для себя засмеялся. — Я ничего не чувствую. И в то же время чувствую так много, — речь постепенно утихла. Время сеанса уходило намного быстрее.

***

             Всё начало лезть после того, как он разобрался с листовками. Его одногруппники оказались более отзывчивыми. И пианистов было даже больше нуля. Крутые такие. Но наваждение на этом закончилось. Мозг освободился от работы, и теперь место стало свободным для самобичевания. И на сегодняшний день Симон был в замешательстве. О чем вообще думать? И как теперь жить с мыслью, что его обвели вокруг пальца, с одной стороны так изысканно, с другой — как лоха? Когда всё почти прошло, его снова вырвали в это дерьмо. Чем этот добрый искренний парень заслужил подобное отношение? Первые сутки ярость и чувство предательства топили его как ненужного миру котенка. Вторые — он уже не верил, что такое произошло. Хотя по грузному выражению лица его соседа Симон быстро вернулся в реальность — произошло то, что произошло. Что? Он пока не мог сказать этого вслух. В какой-то из ночей стало так страшно, что он вот-вот сойдет с ума, что своим воплем разбудил пол этажа. Оставшиеся часы Маркус поил его со своих рук, потому что у самого те тряслись, а на утро пришлось писать объяснительную. С этим в общежитии строго — мест на студентов итак мало, нечего занимать, если не соблюдаешь правила. Вот она — взрослая жизнь, когда никто не за кем не бегает. По своему романтична.       Одна его часть рвалась прибежать, припечатать к стене и не отпускать, пока тот не расскажет что, как, почему, с какого момента, поминутно, чем этот эгоист думал.       Другая — наконец-то вычеркнуть, по-настоящему похоронить на глубине сотни метров и никогда не вытаскивать эти глупые воспоминания. Второе он пытается сделать вот уже третий год. Не особо удачно. Всё это слишком давило. Хотелось напиться от количества дел и переживаний, несмотря на вторник. Станет ли от этого действительно лучше — уже другой вопрос.       На свое предложение пойти после учебы в бар, снова получил отказ от соседа. Алиса уезжает, надо проводить и всё такое. Калеб оказался непьющим. Потом до парня всё-таки дошло, почему не стоит пить с кем-то: при слиянии его организма с алкоголем, язык становится очень болтливым. Хотя даже трезвым очень хотелось излить душу. Знакомая темная макушка и капюшон мешковатой кофты сверкнули в коридоре, и звонок прозвенел. Опьянеть захотелось ещё больше.       А нажраться до беспамятства — после четырех сообщений в директе.

«Симон»

«Нам пиздец как срочно надо поговорить»

«Просто выслушай»

      Четвертым значился адрес. Всю пару Симон тыкал в телефон. Набирал слова, составлял в предложения, целые матерные строчки, снова стирал. От сухого «Отвали» до двухстраничного сообщения с угрозами и обвинениями. Не знал, как начать, какое оскорбление сочетать с признанием или нравоучением. Перевозбуждение так заполнило каждую клеточку тела, что в итоге он стукнул экраном по столу и отключил телефон. Да пошло оно. И он тоже пусть катится. К концу учебного дня матерных слов не оставалось, зато он точно знал, что деньги на эту неделю он категорично пропьет, пусть это и не выход.