Умеэльвен

      Королевство, Эрик, корона, репутация, слив, предательство — всё давило поочередно, как пресс. Он завел ладони за голову и сжал уши, будто это поможет отгородиться от целого мира. От него отвернулись. Он отпил из горлышка бутылки. В нем разочаровались. Вино было отвратительным, кисло-сладким, но это единственная бадяга, которую ему удалось достать в доме. Ему не дают любить — только подумав об этом, он сипло рассмеялся, это в конце концов, последнее, о чем он переживал в последнее время. В нем видят белый лист бумаги и рисуют непотребщину, загинают края и надрывают кусочки. Его используют, дергают за ниточки, что привязаны к краям незаживших ран, и беспощадно вскрывают их вновь.       Он неуверенно прокрутил колесико, внимательно разглядывал вдавленную линию поперек, сжимал её в пальцах и разжимал, слабый алкоголь в крови подталкивал к решению больше. Эрик бы его сам убил за это. Воспоминания о брате загорчили.       Что скажут люди? Что скажет мать, когда увидит это в комнате своего единственного сына? Что скажут одноклассники об этой новости? Симон? Наверное, он будет чувствовать себя ужасно. Он отбросил таблетку в сторону. Правильно, нельзя быть таким эгоистом, Вильгельм. От себя было противно: он утопал в жалости к себе и знал, каким его видят другие. Какого быть серой мышью? Узнает ли кронпринц об этом хоть когда-нибудь? Как люди живут с такими обязательствами? А Эрик? За шестнадцать лет Вильгельм так и не смирился со своим положением. Но законно ли вообще сваливать всё дерьмо жизни на ребёнка? Или он такой один особенный? Надо бороться, вот только ради чего? Вильгельм не видел ни одной перспективы на будущее в таком формате. Каждый его взрыв, удар пресекались, каждый его рывок и мольба о свободе обрубались под гнетом обстоятельств. Он должен. Но кому? И что он должен? А кто, черт возьми, если не он? Как короли сознательно делают выбор жить в рабстве монархии? Не лучше ли умереть свободными? — Пора спать, — прошептал себе Вильгельм, попытавшись отогнать скверные мысли, но так и остался сидеть в куче вещей на полу.       А те крутились вихрем, создавали черную дыру в пьяной голове. А он сам — дырявил глазами пузырек. Как же отвратительно. Как кронпринц Швеции свалился на дно настолько быстро? Он вдруг заплакал и сжал пузырек в потных ладонях. Противный, жалкий, инфантильный ребёнок. Скоро коронация — точка невозврата. Не лучше ли умереть свободным? Он в мгновение открыл пузырек и кинул в рот таблетку, почти через силу отгоняя лишние, последние здравые мысли. Не для этого нужны снотворные, ой не для этого… Первые тридцать секунд он не мог сглотнуть: в горле стало совсем сухо, глотка спазмировалась от страха: серьезно, так ты решил всё закончить. Ты сдался, ты проиграл, ты решил проблему так просто.       Выплюнь, паршивец, — взыскало в нем голосом матери: много лет назад, кажется, десять, она сказала так, когда тот подавился косточкой от вишни. Эрик сдерживал хохот, отец серьезно просил не играть с едой, а Кристина била его вдоль лопаток, чтобы маленький Вильгельм откашлялся.

Так уже не сработает, мам. Мам, слышишь. Прости меня, мам.

Вторая прошла много легче. Жалобный вой отскакивал от высоких голых стен.

      Ветер с самой ночи бил по стеклам королевского поместья так, что весенних птиц не было слышно. Малин предлагала убрать в комнате еще неделю назад, но Вильгельм с очередным скандалом отказался, попросив хотя бы сейчас не лезть в его комнату. Поэтому вещи всё бесхозно валялись на стуле и полу, на дверях шкафа и кровати, где прямо сейчас Кристина, сидя на самом краю, зажимала рот кулаком, чтобы не вскричать от ужаса. Щеки Вильгельма от слез горели, и касаться их было больно; горло саднило, а рвота продолжала выбивать из него всю дурь. А когда останавливалась, в него снова заливали стакан воды, и круг замыкался. Женский голос повторял «Промывание до чистых вод», мужской — над ухом натужно «Держись, сынок», и тяжелая рука снова склоняла его голову над унитазом. Вильгельма морозило и трясло, да и плевать, честно сказать, было на то, как отреагирует мать и отец или служанка, или медсестра. Злиться сил не было, но одно он уже понял: второй раз он так сделать не сможет. Слишком страшно и слишком больно.       Билл отогнал отрывистые воспоминания, когда услышал звонок со столика. Он смутно помнил часть своей жизни, и вспоминать эту часть не хотелось. Хотя, он знал, что по некоторым обстоятельствам, скоро придется. Веранда кафе пустовала, поэтому в тот небольшой промежуток свободного времени можно посверлить глаза в сезонную серость Умео, особо не переживая, что о нем подумают посетители, случайно этот взгляд словившие. Народу сегодня мало. Два-три стола, остальные забегали только за кофе. Хотя как знать: может, в первую половину дня здесь и отбоя не было от посетителей (хотя их копилочка говорила об обратном). А может, настало время, о каком он предполагал ещё в самом начале: у приезжих студентов закончились родительские деньги, и те сейчас перебиваются сэндвичами из автоматов. Может и так. Он принес заказ неравной по возрасту паре и невольно подумал, не выпадет ли у этого деда челюсть, пока он будет пережевывать тугое пирожное. Билл, к сожалению, знал, сколько они хранятся у их вечно хмурого Хэнка, который из десертов самостоятельно может выполнить только сладкий жаренный хлеб.       Время близилось к восьми, а там, где восемь — там и конец рабочего дня. Маркус сегодня выглядел прямо под стать погоде: хмуро и серо. Это он такой из-за Симона? Билл подошел к баночке с чаевыми; надо бы разузнать причину. Дедуля оплатил счет, молодая девушка надела берет и счастливо улыбнулась. Маркус забрал счет, оттого, что был ближе, поблагодарил посетителей и забрал посуду. — Счастливые часов не наблюдают? — пошутил Билл, когда Маркус проносил поднос на кухню. — Это его внучка, — поправил Маркус, но шутку оценил.       Неловко.       Билл по традиции вывалил на стойку сегодняшний улов чаевых и дождался, пока второй официант выйдет. Маркус выглядел печально, или это была всего-лишь тень погоды. — Неужели уже скучаешь? Вы же ещё встретитесь перед отъездом.       Дверь заднего выхода хлопнула. Хэнк опять свалил раньше. Маркус кивнул так, будто это не главная проблема его понурости. Как бы «ну тоже, конечно, но…» — О моем друге…       Билл лишь на секунду поджал губы и остановился от счета мелких купюр. Пока он насчитал… сколько? О чем там Маркус? Надо что-то сказать. — Тебе не кажется, что это несколько не твое дело? — он оторвал глаза от денег и в ответ получил непонимающую гримасу. — Я имею ввиду, у тебя девушка уезжает в другую страну, я бы думал о ней, — пояснил Билл и пожал плечами. — Ты не понимаешь, — выдохнул Маркус и сел за барный стол. — То, что происходит с ним, это как минимум на половину моя вина.       Он в сомнении почесал затылок, раздумывая, стоит ли развязывать язык. Не разболтает ли Билл о его глупом прошлом? С другой стороны — столько воды утекло, и тот выглядел чересчур заинтересованно. Подозрительно заинтересованно.

***

      Каждый, совершая ошибку, будет помнить о ней всю свою жизнь. Время от времени. Маркус понятия не имел и совершенно не интересовался, с кем трахается королевское общество. Его парням из Мориберга тоже было кристаллически плевать, кому именно они передают контрабанду. Глупые и добрые школьники тихо называли себя Робен Гудами, особо не вникая, почему рецептурные препараты распространяются по каким-то рецептам, если людям вот здесь, вот сейчас нужна помощь. Ровно так же Маркус не понимал своего отца, который каждый раз, писавший отказную для пациентов в тех или иных препаратах, ворчал на «наркоманов».       Он верил, что успешные люди обязаны помогать нуждающимся; просто его отец это ещё не понял. А он и есть самый настоящий, успешный человек! Да? В задачи их белого «бизнеса» входило добывать и получать за это деньги. Никаких наркотиков, только антигистаминные, снотворные, противотревожные — все то, что так тяжело достать. Казалось, план был идеальным: ты получаешь деньги за спокойствие и благодарность людей, а они — полную анонимность и помощь.       Всё накрылось после того дурацкого понедельника. Хоть их команда участвовала в этом только косвенно, Маркус был тем, кто предупредил анонимный номер об опасности бесконтрольного употребления снотворных. И после истории его нового друга, в голове полностью сложилась мозаика. Он чуть блинами не поперхнулся! И в воспоминаниях вспыхнуло так и непрочитанное «Осторожней с феном, чувак. Преп сильный, начинай с четверти колеса» и рекомендации с противопоказаниями, вычитанные из книжки. По правде говоря, он имел в этой заварушке самую последнюю роль.       Маркус надеялся, что их шалость не зашла за пределы чьй-либо жизни. Очень надеялся и предпочитал не узнавать новые факты. Долгое время ограничивался оправдательным заключением врача. Но как оказалось, их гуманизм только подтолкнул к этому. Поэтому он поступил на медицинский факультет, чтобы никого больше не убить. Сейчас он предпочитал не распространятся об этом, как и его бравая команда. В конце концов, они хотели сделать как лучше. Хотя, очевидно, в его ситуации это не оправдание.

***

      — И спустя несколько лет я встречаюсь с парнем, который пострадал от моей ошибки. Я не фаталист, но… И Маркус затих, взглянув на ошарашенное лицо напротив. Брови Билла поползли наверх, даже рот слегка приоткрылся. — Ну охренеть просто, — полушепотом отозвался Билл. Замок, который он сложил из пальцев на столешнице, сжимался и разжимался, ещё сильнее выдавая его непонятную озабоченность.       Хотелось навалить кучу вопросов, как мелочь на столике, ответы на которые он сам прокручивал в голове. Что побудило того бездумно пить таблетки в сочетании с алкоголем? Отчаяние и трусость, может, ещё и призыв о помощи. Почему бы просто не попросить о помощи? Никто бы и не помог — с этим надо было пожить и смириться, чего крон-принц сделать не смог. Почему бы не грохнуть себя таблетками сразу? А он даже пытался. Только мать и отец вернулись с важной встречи на счастливый час раньше и не обнаружили открытую бутылку вина в секретном ящике, пока сверху доносился волчий вой. — А как именно работала ваша… компания? Вы просто закупали контрабандой вещества и продавали их? — Всё, что было нужно — заключение врача за неважно какой срок, ну и деньги: мы продавали с мизерным процентом, почти ничего с этого не получали. Сам помнишь, какое было время. Отец рассказывал, у них все к херам поувольнялись из-за нагрузки. А людям нужна помощь, понимаешь? Не через неделю, месяц, полгода, а сейчас! Билл понимающе кивнул. Что-то полезное и нравственное в их схеме всё-таки было. — Принц кидал фотку заключения врача. Я всё удалил в то же утро. Но там в общем-то были все показания для фена.       Да-да, он помнил эту липовую бумажку с липовой подписью липового врача, но не проронил ни слова. Билл, наконец, досчитал мелочь и поделил надвое. Он вдруг вспомнил про Августа. Ненависть и обида со временем остыла, а потом и вовсе забылась. Теперь это официально в прошлом, теперь это правда не его проблемы. Хотелось спросить про Августа. У него тоже была липовая бумажка? Наверное, спрашивать такое слишком подозрительно. — Интересная схема, — прокомментировал он, — но не долговечная. Насчет твоего друга: честно сказать, я бы тебя задушил на месте. А он, — парень посмотрел на Маркуса исподлобья и потер шов на губе, — вряд ли станет нежничать. Маркус посмотрел на него с ребяческой надеждой, с просьбой о помощи. — Этот парень перед тем, как уйти, просто жестко трахнул всех в задницу. Я по своему его ненавижу и уважаю. Странно трещать о таком с его двойником, ты уж прости меня. — За-е-бали, — засмеялся Билл и стянул рабочий фартучек.       Дело оставалось за малым: всего-лишь полить растения. Хотя, а надо ли так за них переживать, невзначай подумал Билл, если эти полудохлые расточки всё равно менять через неделю? Он на самом деле утрировал: цветы на потолке были всё ещё живыми, просто уже не такими готовыми к асфиксии их главного хейтера.       Телефон оповестил об уведомлении. Он поднял голову с дисплея на панорамное окно, в которое угрюмо смотрел всю смену. Посетителю надо бы крикнуть, что они уже отключили кассовую аппаратуру, и теперь кофе — только завтра. Но Билл чуть нахмурился, сопоставляя образ с реальностью, затем снова в экран, чтобы убедиться — это то, о чем он думает? Но этого не понадобилось. Обреченный вздох Маркуса дал понять: да, именно о том. То стояло, облокотившись на перила, подпирая их одной ногой, руки были сложены на груди; то ли от холода, то ли от чего-то ещё. На Симоне сегодня была та же серая кофта, расстегнутая до половины, и Билл невольно подумал, что за два года он на самом деле посерел.       Как сложно притворяться, что Билл — тут самый последний, кто при делах, когда он при них — самый первый, и именно от него идет весь этот густой, запутанный лес. Хотелось разобраться в этом как можно скорее, хотя, если честно, Билл в душе не представлял, как именно. — Слушай, я знаю, тебе сейчас в аэропорт, — начал парень, обрубая зарождающийся план Маркуса по потенциальному разниманию. — Мы такие же взрослые, как и ты. Разберемся.       Маркус уходил медленно и неуверенно, сомневаясь, словно мамочка, оставляющая ребенка в детском саду первый раз. На улице Маркус внимательно всмотрелся и принюхался и что-то сказал Симону, а тот почти безразлично кивнул. Дверь за Симоном легонько прикрылась. Атмосфера стала напряженной, будто купол опустился на них, закрывая пути побега. Симон расслабленно приближался, легко огибая столы и стулья, в отличие от Вильгельма, который тут же застыл с пульверизатором в руке, двигались только кадык и веки: верх-вниз, верх-вниз. Он уловил легкий запах чего-то пряно-алкогольного, когда расстояние друг от друга стало чуть больше вытянутой руки. Он не осуждал, он бы тоже выпил, будь он готов к встрече. — Неожиданно, — подал голос Вил и отставил пульверизатор на столик. Звук отскрежетал от бетонных стен и полимерного стекла окон. — Ну да, так и было задумано.       Родной голос резанул по ушам. Все чувства вдруг обострились, адреналин волной метнулся по сосудам. Вильгельм понял, что он ошибся. Алкоголь с пряностью был не единственным ароматом. В этом куполе напряжения было что-то кисло-сладкое. Так для Вильгельма пахли обида и вино, которым он запивал снотворное. А на следующий день поклялся самому дорогому ему человеку, что никогда не убьет себя. вновь. А ещё через несколько — бесследно исчезнет, оставит только черную дутую куртку, телефон и сотни вопросов в этом городе. На которые сейчас, видимо, даст ответ.       Хотел ли Симон знать правду? О, он откладывал этот запрос достаточно долго, чтобы тот ушел в туманное небытие. Поэтому сейчас уже седьмую минуту молча облокачивался поясницей на протертый стол, стоя в закрытой скрещенной позе и опущенной головой, и тупо пялился на свои темно-синие кеды. А надо ли? Ну правда. Надо? Или он просто хочет слышать то, что хочет, а не режущую мелкими лезвиями правду?       Вильгельм видел только темя и опущенные локоны, всё ещё не такие кудрявые, как в его воспоминаниях, но такого же каштанового цвета. Очень хотелось проверить: такие же они мягкие, шелковистые? Теперь он мог видеть его ближе, четче, размеренней; такое обычно называют «пялиться», но Вил предпочел это опустить. Яркая заколка переместилась с волос на серую кофту, так она выделялась больше.       Всё вокруг сделалось каким-то гнетущим и душным, на уличном термометре стрелка продолжала опускаться, пока температура вокруг двух тел непрерывно росла. С каждой секундой атмосфера накалялась, и никто из них не был уверен, что начало разговора её разрядит. — Это всё какой-то ебаный цирк, а я, блять, главный клоун в нем, — неожиданно выпалил Симон, собравшись с частью собственных мыслей. Он поднял взгляд, избегая встречи с фиктивными зелено-голубыми глазами. — Никто ничего не узнает, если ты хотя бы постараешься рассказать всё без единого лживого слова. Несмотря на алкоголь внутри себя, Эрикссон сейчас доминировал, язвил холодно и четко. — Не угрожай, — попросил парень и, наконец, задвигал отупевшим телом.       Цветы, Билл, нужно полить цветы. Он прошелся до стремянки за стойкой. Снаружи давило, шевелиться было сложно от липкого пота под одеждой и тревоги, такой забытой и противной суки. Он облизнул пересохшие губы, пока лица не видно. Вил знал: даже при всем желании его тело его позорно выдает, он ничего с этим не сделает. Он так хотел встретиться. Объясниться, вывалить всю подноготную на чужие плечи. Снова найти себе оправдание. — Или? — Без «или», это просто просьба.       Вильгельм поднялся по стремянке на дрожащих ногах, обшикал живые листья. Может, этого не было видно, пока он стоял на всей стопе, но ипомея выше заставила подняться на носочки. И стремянка вместе с ним зашаталась. Хорошо, ступенек немного, он смог быстро спуститься, повернуться и, наконец, увидеть лицо полностью напротив: испуганное и взволнованное. Хотелось неуместно пошутить: «Сейчас бы точно умер», но Симон не в настроении шутить, кажется. Захотелось курить, сжечь легкие под жарким паром псевдо-успокаивающего яда. Он сел на ступень стремянки, придавил локтями трясущиеся колени. Вильгельм глубоко выдохнул, спрятав красное лицо в ладонях и промямлил так четко, насколько вообще возможно мямлить: — Прости. Всё ещё не знаю, как это остановить.       За все два часа, как оказалось, прошло всего пятнадцать минут. Симон повторно метнул взгляд на часы, чтобы убедиться. И правда. пятнадцать минут девятого. У него ещё четыре часа до драки с охранником за место в общаге. Они стоят здесь всего пятнадцать минут, хотя по ощущениям время течет медленнее воды в озере. Симон смягчился, глядя на огромный комок возбужденных нервов в мешковатой кофте. — Как губа?       Он придвинул стул напротив стремянки и сел на край. Должен ли Симон чувствовать жалость? Нет, но он её чувствует. Симон вообще многое не должен чувствовать, но обстоятельства его вообще-то не спрашивали. Он этого человека вовсе не знает, а с другой стороны — знает топографию каждой его родинки на спине. Симон у себя в голове уже перетрогал пальцами его лицо, огладил последствия своей «работы», нашел родинку на щеке, так старательно замазанную консилером. — Нормально.       Дрожь в теле постепенно успокаивалась, но Вил твердо решил забить огромный болт на листики Гарри. Ничего страшного, всё равно воскресенье санитарить и снова менять завядающие цветы. Он встал и задвинул стремянку в угол. — Пойдем. Расскажу тебе сказку на ночь. Но Симон не спешил вставать, только упрямо повернул голову к уходящему, будто провожая взглядом и подпер подбородок замком из пальцев. — Серьезно, тут камеры, — он метнул головой в один из углов. — Это будет слишком тупой проеб, Сай, — подытожил Вильгельм.       Звучало убедительно, поэтому уже через минуту официант закрывал входную дверь на ключ. За весь путь они обменялись только парой тупых вопросов и таких же тупых ответов. Молча сели на автобус, будто уже уставшие друг от друга женатики, так же молча проехали мимо моста. Симону стоило огромных усилий не смотреть в окно — почему, он и сам не знал. Оставшийся путь они нашли свое спасение в смартфонах. Оказалось, на Симона навесили ещё какой-то проект без его присутствия, но домашка сейчас была самым последним, о чем он волновался. Хотелось завести беззаботную беседу, но Вильгельм молчал, а Симон оставался таким же гордым. Они изредка посматривали друг на друга, на то, как красиво вечерний свет подсвечивает лица: его смуглое и его — бледное. Вильгельм незаметно метал глаза от профиля Симона: ото лба, ушей (он только сейчас заметил дырочку в мочке уха и представил, как бы на нем круто смотрелось маленькое колечко), до подбородка всё так же без намека на «взрослую» мужскую щетину; спускался ниже, к застегнутой кофте, и ниже, до пояса, и резко отворачивался к окну. Симон боялся смотреть куда-то кроме кончика носа, делая вид, будто греется в хмурых облаках. Маркус спросил, всё ли нормально, но Симон и сам пока не знал, что ответить. Пока все живы. Потом напишет. Автобус остановился, и стало пора выходить.       Квартира была небольшой и уютной. По размеру примерно как комната в интернате, но более пустоватая и светлая. На стене он первым делом заметил кучу приклеенных фотографий с незнакомыми ему людьми. И ни одной с их бывшими одноклассниками; ни Фелис, ни Александра, ни Винсента. Хотя они неплохо общались. Фото на разных локациях: где-то с партами, где-то на природе, где-то в кафе. Вильгельм везде либо в капюшоне, либо в медицинской маске. Их было так много, что Симон не с первого раза заметил их совместную фотографию. Заметил, только подойдя ближе, пока Вильгельм что-то делал на кухне. Фото включало только части их лиц, озаренных солнцем. От того и веяло теплом. Они её сделали весной, если он ничего не путает, тогда высыпания обострились от «аллергии». Прошло много времени, как никак. Сзади послышались звуки шагов. — Это в тот день, когда на нас настучали за прогул? — спросил он, не отрываясь от фото. Вильгельм подошел и отклеил скотч снизу, посмотрел на заднюю сторону и снова заклеил. — Тринадцатого, ага.       Он их подписывает? Как мило. Вильгельм пригласил сесть на мягкую кровать и сам уселся на постеленное на полу шерстяное покрывало. Он замер, потупил взгляд в одну точку, затем пошуршал рукой в тумбочке, достал помятую сигарету и облокотился на тумбу. Молчание не прекращалось. — Вильгельм, — мягко обратился к нему Симон, — баф «ментальная связь любовников» утрачена ещё черт знает когда. Я не улавливаю твою беззвучную новеллу.       Вил глухо посмеялся. Да, им нужна более развязная атмосфера. Сигаретный дым пошел в открытое Симоном окно, вместо ржавенькой вентиляции. — Ладно, — согласился парень, прекращая избегать неизбежного. — Ладно, я начинаю…