Умеэльвен

      В ложно умиротворяющей тишине они просидели еще недолгое время. Симон терпеливо ждал, хотя времени до возвращения в общежитие оставалось всё меньше. Но интерес в нем горел так, как горит Евльский козел на Новый год: ослепительно ярко, традиционно безнаказанно. В конце концов, он не последний человек, который имеет право знать. Правда же? Вильгельму было сложно начать с чего-то одного. А мысль, такая едко-кислая: не надо, станет только хуже — мешала ещё больше. Воспоминания хаотичным табуном бегали в голове, а глаза — фальшивые голубо-зеленые — сосредоточенно шныряли по комнате, будто ловя их и выстраивая правильную цепь событий. Чем дольше Симон наблюдал, тем больше знакомая картинка вставала перед ним. Он вдруг подумал, что хотел бы увидеть его без голубых линз, которые толком не перекрывают его родной, настоящий янтарно-карий, который на солнце переливался так красочно и так по-детски; без черной краски на волосах, корни которых он наверняка скоро подкрасит, потому что те отросли родным русым; без точечного консилера, так плотно перекрывающего родинку на щеке, что её вовсе не видно, пока не приглядываешься с малого расстояния. Он хотел увидеть его не в мешковатых кофтах, а в форме Хилерска или костюме, в котором тот был на интервью, когда звучал слишком правильно, «по-королевски», когда говорил заученные тексты и с бесстрастным лицом нес шаблонную блажь, про них в том числе; с постакне и ещё неоформленными, более мягкими подростковыми чертами лица, которые сейчас наоборот заострились. Образы дополнялись сами, подставляя знакомую картинку. От воспоминаний сердце залило теплом и почти сразу сдавилось: таким Симон знал принца, из-за которого получил столько проблем, по такому Вильгельму он по-настоящему сходил с ума. И теперь вновь пялился, зарывшись в собственные мысли по нос. Это был он, но в то же время — совершенно нет. Этот парень вырос и, если не быть знакомым с принцем лично, то вполне возможно «обознаться» — таким был вывод. Вильгельм, наконец, заговорил, и у Симона на секунду перехватило дыхание. Вот сейчас.

***

      После смерти первого наследника, в доме ненадолго появилась тень заботы и даже уюта. Вильгельм долго не хотел признавать, что это произошло по причине смерти его брата, но та была слишком очевидна и, конечно, единственна. Тень быстро крепла, но чем ближе была коронация и чем ближе надо было взять себя в руки, тем она превращалась в жуткое месиво из всё новых и новых обязанностей. Пока резко не обрушилась; и в доме снова стало холодно, будто бы поразбивали все окна и выбили двери. Тень заботы исчезла, а вместо неё появились ватная дисциплина и тучный график. И вот, Вильгельм смирился, что Эрика больше нет, смирился, что больше не услышит ни его голоса, ни увидит вживую, ни сожмет в объятьях и больше не поплачет в жилетку. Вот Вильгельм берет себя в руки, пропадает то в библиотеке, срочно зубря эти их «королевские книжки», перечитывает раз за разом, и вдруг в сотый замечает то самое, что сподвигло его так подумать: абдикация!       Смирение, появившиеся на горизонте, в секунду испарилось. Нет, он не будет запечатлен на семейном гербе как новый король. Нет, он не наденет корону! Как он мог не вспомнить об этом?! Но Кристина вдруг все обрубила. Снова. Не удивительно, но Вильгельм был в ярости. В такой, что выкрикнул сгоряча: — Неужели, чтобы получить твою поддержку и хотя бы каплю понимания, кому-то придется умереть?! Это немыслимо!       А Кристина предсказуемо ответила: — Выполнять твои прихоти — не поддержка!       Но разве то были прихоти? Разве он просил многого: быть свободным. Неужели, слишком? Вильгельм спорить не стал: через десять минут психолог, который снова будет вправлять мозги. Впрочем, удается это ему почти на пять с плюсом: ненавидеть монархию Вильгельм стал больше. Конечно, смотря для кого. Потому что убеждать мистер Ралли не умел. Регулярные вопросы, направленные на вызов жалости и призыв ответственности у Вильгельма внутри отпевались только снисходительным «Что ж, всего час. Шестьдесят минут бубнежа, как я нужен здесь». Но в какой-то момент он и правда начал верить: он нужен здесь. Его способности, передавшиеся, конечно, генетически, необходимо реализовать, им будут гордится. И, что самое главное, его, наконец, начнут любить. Вот его слабость. Его начнут любить — то, что подкупило его одинокую душу. Честное слово, Вильгельм так загорелся, когда ему пообещали любовь и признание — то самое, что отобрали и жадничали возвращать. Снова, второй раз он засиживался в библиотеке, увлеченно перечитывая историю городов своей свободной и гордой страны. Но в сердце продолжало колоть, а он, как старался, игнорировал это непринятие. Может, оно и к лучшему, — перелистывая страницу, вновь убеждал себя он. Может, предать себя — не так уж и плохо; может, случится чудо, и он найдет себя в этом; все устаканится; может, всё когда-нибудь будет хорошо. Может, найденная ему невеста… стоп, погоди, что?! — Никакой свадьбы! Ты сдурела?!       Рагу остывало, но, кажется, оно было последним, о чем волновались сидящие. Вильгельм от услышанного замер всего на секунду. А затем резко встал так, что стол пошатнулся. Густое рагу даже не дернулось в тарелках. В нем самом же что-то упало. Та капля мотивации, веры, что он все делает правильно? Это они имели ввиду, обещая любовь и признание? — Что за разговоры с матерью?! Сядь за стол.       Встрял отец, но быстро замолк. Вот. Вот он — результат их софистической любви и нерадивой женитьбы. Без которой не появилось бы ни Эрика, ни Вильгельма и бла-бла-бла.

***

      Симон, до этого слушавший так внимательно, как только можно, вдруг его перебил: — Ха, и к чему это всё привело?       Билл не мог не согласиться. Ни того, ни другого у короля и королевы не осталось. Как же они позволили этому случиться? Он продолжил.

***

      Как оказалось, о будущей принцессе в узком кругу уже ходили слухи, о ней знал и риксдаг, и сама, черт побери, девушка. Только Вильгельм все узнал, как обычно, последним. Но видимо была так против, что он так и не узнал имени. Не сильно расстроился, честно сказать. — Мне тошно от вас, — разочарованно признался Вильгельм и поспешил убраться в комнату. — Коронация через полгода, — зазвучало у него за спиной.

***

      Симон слушал и слушал, а его глаза становились всё больше, пока он не проморгался, иначе следующая фаза была бы — белки из орбит. Значит, всё ещё глубже; значит, дело не столько в короне, сколько в полноценном контроле; ну да, не сладко, люди так живут, но, зная Вильгельма, а Симон знал, он бы не смог. До него медленно доходило: после коронации началась бы другая жизнь. Он и Эрика видел пару раз, и то по праздникам или по телевизору. Всё остальное время — бог знает чем он там занимался. Билл продолжил:       Эрик свободным никогда не был, и его это не гложило. Он вырос в аристократии и консерватизме. Пока сам Вильгельм ходил в самую обычную школу и жил почти в самых обычных условиях. До него, честно сказать, и дела не было, пока не наводил шума.       Беззаботная молодость Эрика закончилась на моменте, когда его первый раз показали по телеку на том пестром диванчике. Он двадцать два года жил со знанием, что однажды станет королем. Он по-настоящему горел этим. Эрик был именно тем, за кем пойдут люди. За Вильгельмом, по его же словам, люди шли, только потому что жалели. Дипломатия принца заканчивалась на решении, на кого из апперов настучать. При том, что Алекс всё же восстановился. В общем, правитель из него никудышный. — В конце концов он отдал свою жизнь монархии, не я.       Тем не менее, Вильгельм продолжал себя ломать, не зная для чего, для кого и почему. Он был приближенным и, хоть и был младше, понимал одно: больше десяти лет монархия не протянет. Риксдаг все решает. Они здесь — как восковые фигурки в музее мадам Тюссо. Вильгельма не покидали круги под глазами. Обычно он справлялся попойкой, но сейчас, когда он часто находился в доме, выпить — такая редкость. С каждым днем выглядел всё хуже, спать получалось всё меньше, и в какой-то момент он не выдержал.

***

— И я написал этим ребятам, что мне нужны таблетки. Что-то для сна и от тревоги. Так, чтобы вырубиться и ни о чем не думать. — Та компашка «Робен Гудов»? — Симон поднял одну бровь. — Тупые дилетанты, сколько людей они могли искалечить?       Билл усмехнулся. За такой краткий срок их «работы» они и помочь мало кому смогли, куда уж навредить.       Билл вдруг замолчал и поджал губы. Вероятно, что было после, вспоминать было не особо приятно. — Тебе прислали таблетки. Что было дальше? — поднажал Симон. — Я помню, как давал тебе клятву.       Казалось, быть ещё более напряженным было нельзя, но Симон напрягся. Не зря. — За два дня до этого я наглотался таблеток, — признался он. — И нахлебался отвратительного дорогого вина, чтобы, знаешь, наверняка, — Вильгельм вдруг запнулся. — Да что там, мне просто крышак унесло. Я помню, как мне засовывали трубку в рот и промывали желудок, и, клянусь, я слышал, как они молились, чтобы об этом никто не узнал! — он поймал себя на том, что пересказывает слишком громко, и поспешил утихнуть. — В тот момент я думал, как же сильно я хочу рассказать об этом всему миру, чтобы они сами захлебнулись в этом позоре, и как же я ненавижу свою мать за её зависимость от общественного мнения, и себя — за то, что повторить такого уже никогда не смогу.       В квартире загорелась тишина и Симон услышал тарабанящий по отливу дождь. Класс, только его не хватало. — Прости, — виновато произнес Билл, почти шепотом. — Я мог тебя избегать. И не выйти тогда на террасу. Но видя тебя каждый раз у моста, я понял, что хочу, чтобы ты знал: я сдержал клятву. — Сделал одолжение мне, спасибо уж, — недовольно выдохнул он. — Продолжай. Пожалуйста.

***

      После первой, последней и неудачной попытки в доме повисла гробовая тишина. Он будто вымер: никаких голосов, человеческих звуков. Ничего, кроме лязгов ножей и шкварчания масла на кухне. Как бы физически плохо не было Вильгельму, он смог отодрать себя от кровати. Рвотных позывов не было уже несколько часов, а на часах — без десяти восемь. Он припрется ко второму занятию, и ему не придется сталкиваться с бледной матерью. Как же больно и в то же время отвратно ему было смотреть на неё и её слезы. В нем кипели жалость и злость, негодование и страх, любовь и ненависть к самому родному — к маме. В зеркале отражалось чудовище, поэтому он старался туда без надобности не смотреть. От себя тоже тошно: грязные, запутавшиеся волосы, глаза мутные, во рту — помойка, в башке — гниль. И правда, если бы кто-то узнал, что здесь произошло пару часов назад — не поверил бы ни глазам, ни ушам, ни шестому чувству. Холодная вода полностью не смывала с его лица выражения «Я съем твои мозги», но теперь со рта хотя бы не несло. И после душа он стал чувствовать себя лучше.

***

— И тогда ты поклялся мне, — подытожил Симон и, спрятавши нос в ладонях, потер свои глаза. — Но как ты пришел к этому? — Подбираемся к самому интересному, а?

***

      Вильгельм видел, как Фелис постоянно копошилась в сумке, и выглядела слегка тревожено. Заметив его, направляющегося в библиотеку, её пухлые губы, одетые в матовую помаду растянулись в широкой улыбке. Она поздоровалась и всё рассказала. — Хорошо, — сказал Вильгельм, — возьмешь его завтра?       И она кивнула. Хотела было ещё что-то сказать, но её внимание забрали подбежавшие подруги. Впрочем, отдать долбаный телефон не получилось до самой пятницы, потому что он сам слег на больничный. Вышло неловко, зато удалось потусить у Фелис дома.

***

      Билл вдруг прервал рассказ. — У Фили дома были фотографии в рамках, — он резво поднялся и с интересом начал разглядывать свою собственную стену. — И я тогда подумал, что хочу так же развесить кучу фото своих друзей на стене, — показал рукой вдоль стены, но его воодушевление быстро испарилось. Он произнес: — Чтобы со мной был хоть кто-то. Чтобы сейчас не было так… одиноко? Не знаю.       Телефон прожужжал о входящем звонке, и Симон не сразу понял, что это его собственный телефон. На дисплее высветилось «Маркус», и внутри он закатил про себя глаза: на самом интересном месте! Уже хотел сбросить, но Билл его остановил. — Возьми. Я пока, — он обвел ладонью вокруг лица, — приведу себя в порядок.       И скрылся за дверью, такой же белой, как стены. Симон не сразу её заметил. Ему пришлось принять звонок. Вместо голоса он услышал оповещение о конце регистрации на рейс, и только затем — соседа. Оказалось рейс его подруги задержали, поэтому они ещё в аэропорту. Маркус предупредил, что вернется поздно, что ключи с собой и всё такое. «Ладно», кинул Сай и уже хотел сбросить трубку, но услышал нерешительное мычание. — Что-то ещё?       Билл стоял у раковины, казалось, целую вечность. Хотя прошло всего ничего. Он всё-таки не был готов к такому разговору. В нем смешалась целая гамма чувств. Не прямо сейчас, совсем нет — на протяжение всех этих дней, которые он не мог промотать, удалить, которые пришлось протащить через себя; от сожаления, вины, раздражения до наваждения, надежды, легкости и снова от злости, нетерпения и досады. В нем зародилась мысль, что всё можно исправить, а затем надломилась, как деревянный бортик на корабле. — Пора взять хоть какие-то обязательства в своей жизни, — он растер консилер пальцами, неосторожно снял линзы так, что одна просто выскользнула из пальцев и поднял карие глаза в зеркало. — Вильгельм. — внутри от собственного имени что-то свернулось и лицо искривилось в противной гримасе. Закрытая дверь и журчание воды не дали услышать то, что происходило сейчас там, вне ванны.       Даже через телефонную трубку Симон понял, что что-то не так. Ещё пару минут молчания, и Маркус протараторил что-то про СМС и кинул трубку. Ещё через пару минут Симон зажал ладонью рот, вновь перечитал сообщение и медленно убрал смартфон в карман расстегнутой кофты. Теперь он выглядел потерянным и ещё более преданным, хотя, казалось бы, более — уже нельзя. Теперь привычной пустоты, как тогда, не было. Мозаика сложилась. Он устало спрятал лицо в ладонях. В следующую секунду раздался сдавленный вой. В нем снова что-то сломалось, но уже по-другому. Он снова вернулся туда, почувствовал боль, которая, по ощущениям, должна была заменить ту пустоту, поглотившую его в первые часы после новостей. Воздуха перестало хватать, и он подбежал к окну, открывая его на распашку. Он смотрел вглубь города, вид на который открывался только наполовину из-за стоявшего напротив дома и думал: какая же маленькая эта страна — Швеция. — Эй? Тебе нехорошо? — Это был Маркус, — выпалил Симон, не оборачиваясь. — Ты в курсе? Одним из этих дилетантов — был Маркус! — не веря повторил он.       Билл подошел ближе, положил руку на чужое плечо. Симон дрогнул, но позволил его касаться. — Он переживал, когда рассказывал об этом. Это дерьмо будет преследовать его всю жизнь, так что ты не сделаешь ему хуже, если…       Симон закивал, и у Билла на сердце потеплело: он с ним согласен — как здорово! — Я в курсе. В конце концов, надо давать… — Симон запнулся. Нет, этот парень — не тот, кому надо вещать про второй шанс. Не сейчас. — Так что было дальше?

***

      В ту пятницу Вильгельм ел самое вкусное печенье и вспоминал, как же здорово просто жить. Жить не по графику, жить и болтать с друзьями о всякой чепухе, а не о юрисдикции Швеции, чтоб ей провалиться. Прозябать время в ожидании, а не тратить каждую минуту на что-то «полезное» и хихикать над всякими глупостями. И Вильгельм понял, что точно не хочет находиться в монархии.       Когда Фелис его красила, его вдруг озарило: голубые тени ему идут, а пойдут ли голубые глаза? Так начала зарождаться мысль о смене имиджа.       Здесь Симон прокомментировал: «ты принял всё слишком буквально», — и стал слушать дальше, после «Ты дальше слушай» — Вильгельма.       Отец, звонивший так редко, насколько можно, вдруг сообщил, что Вильгельму срочно нужно вернуться, что они что-то придумали. Стало волнительно: ну что ещё придумали их высочество?..

***

— Абдикация была невозможна по причине того, что я — последний наследник. Представь себе реакцию общественности.       Симон действительно задумался. Многие и после его фальсификации трубили «Да как он мог? А как же монархия?». Он понимающе кивнул. — Всё время, пока мы сидели, я молчал. Но на языке крутилось имя. — Август. — Ага, — усмехнулся он. — Идеальный кандидат! Все развивалось нереально быстро. Не хватало времени обдумать все нюансы. Все мы сошлись на исчезновении. Но скажи мне вот что: как скоро всё бы утихло?       Симон кинул уже немного расслабленно и легко: — «Клянусь, я видел пропавшего принца в Миссисипи».       И мальчики посмеялись и ненадолго замолчали. Атмосфера враз разрядилась. Обоим стало привычно спокойно, но стоило Симону взглянуть на часы — он ахнул и метнулся из полуобъятий. Надо же, как быстро пролетело время! Ещё час, и он останется ночевать под мостом! — Эй, Сай, — окликнул его Билл и мотнул головой в сторону; его мокрые передние пряди смешно заболтались перед его глазами, — оставайся.       Он вдруг резко вздохнул и вновь попытался что-то сказать, но не смог и закашлялся. Как давно он не видел его глаза цвета янтаря, такие добрые и такие знакомые. И эта родинка на щеке. Сай сейчас задохнется. Сердце в момент остановилось и вдруг побежало.