Август и Апрель

- Арсений -

        В двери лекционного зала входит Антон. Арсения от него отделяют десятки рядов кресел и студентов. Мужчина вскакивает со стула и встречается взглядом с замершим на пороге мальчишкой. Натягивается и звонко гудит тонкая-претонкая нить. Нить прошлой жизни, общих воспоминаний и – оттого – острого и жгучего напряжения. С тобой всё хорошо. Я так рад тебя видеть. Я-так-сос-ку-чил-ся.       У тебя такой болезненный вид. Отсюда мне кажется, что ты стал ещё худее и ещё бледнее, чем был раньше. Я хочу рассмотреть тебя ближе. Хочу увидеть, что ты, идиот, с собой сделал, хочу услышать, почему ты от меня сбежал. Расскажи мне всё, умоляю тебя. Пожалуйста. Разреши мне всё исправить. Нельзя пускать такие мысли в голову, Арс. Ты должен его отпустить, помнишь? Твоя любовь ему не нужна. Успокойся и сядь на место. Любовь блять. Чёртов пидор.       Антон срывается с места и почти выбегает из зала, Арсений в то же мгновение вылетает через другие двери, надеясь перехватить парня по дороге. Я знаю этот коридор, он ведёт прямо на лестницу. Ты не убежишь, нет. Только бы успеть.  

- Антон -

  – Антон?! – негромкий надломленный окрик сверху. Парень вжимается спиной в угол под лестницей, куда успел забежать в последнюю секунду. Чтобы он меня не нашёл.        Вот он. Прямо там, наверху. А ты боишься и прячешься. Вот он. Выйди и скажи ему обо всём, скажи. Антон качает головой, пытаясь отогнать запрещённые мысли и душащие его слёзы. Нет-нет-нет. В жизни так не бывает. Даже если я ему скажу – он-то меня не полюбит. И зачем тогда это всё. Терпи. Когда-нибудь станет легче, а пока – терпи, Антош. Он сейчас вообще живёт со своей бывшей. А тут ты. Пожалей его. Нельзя ломать его нормальную жизнь.       Больно-больно-больно. Ничего, Антон. Ты справишься. Сейчас выстроишь свою неумелую защиту от внешнего мира, выкуришь ещё пару сигарет, погуляешь, купишь на вечер дешёвых макарон по акции, полистаешь ленту в соцсетях и ляжешь спать в холодной томиловской хате. И справишься. Обязательно справишься.  

- Арсений -

        Арсений обегает нужный коридор и все коридоры вокруг. Все лестницы и больничные переходы. Учебные аудитории и актовый зал. Чёртов ты Шастун. Я знаю твоё расписание наизусть, и ни разу ещё не получалось тебя подкараулить после пары: элементарно потому, что ты просто блять не ходишь на них. А тут пришёл. На блядскую блять травматологию ты пришел, сукин сын. А мне что теперь делать прикажешь?..       Стой, Арсений, остановись. Подумай. Что если он не убежал, что если он... остался где-то здесь? Мужчина возвращается назад и заново обходит коридоры, ближайшие к выходу из лекционного зала. Что тут есть такого, где можно спрятаться? Да хер его блять знает. Ну есть угол под лестницей, о котором мало кто знает, но… Ноги сами приносят Арса туда – проверить, убедиться, что мальчишки там нет.       Он стоит лицом к стене, опираясь о неё тонкими руками и опустив русую голову вниз. Он тяжело дышит, словно после бега. Сквозь его белый халат проступают очертания острых лопаток. Он здесь. И я здесь.       Боже, боже мой. Арсений делает пару шагов вперёд, и только тогда Антон слышит его, нервно поднимая голову и устремляя взгляд на непрошенного гостя. Рывок в сторону – Арс останавливает мальчишку, резко упираясь рукой в стену прямо возле хрупкого плеча и блокируя проход. – Стоять, юноша. Или мы сейчас поговорим, или тебе пиздец, понял меня? – грубый рык. Арсений корит себя за то, что угроза получается слишком хлёсткой, зато работает она безотказно: Антон останавливается на месте и переводит на мужчину тусклые зелёные глаза. – Чего вам от меня блять надо? – взгляд свысока и усталая горечь в голосе. И холод. Пробирающий до костей холод равнодушия.       Арсению становится жутко от этого тона мальчишки. Более того, мужчина совсем не понимает, что сейчас чувствует​ Антон – наверно, впервые в жизни. Он закрылся от меня. Он выстроил барьер: грубо и напоказ, но оттого не менее действенно. Нихера же себе. Когда ты успел стать таким… таким похожим на меня самого?       Полуприкрытые зелёные глаза рассматривают лицо Арсения с непонятной эмоцией. Взгляд уставший, но твёрдый. Взрослый. Ты уходил совсем другим, котёныш… Под глазами – глубокие тени и синяки недосыпа, на щеках небрежная светлая щетина, а запястья и блестящие кольцами пальцы, кажется, ещё тоньше, чем раньше. Что ты делаешь с собой? И, блять, со мной?.. – Почему ты ушёл, Антон? Что блять случилось? – Арс старается не давить на парня, но крупицы раздражения всё равно рвутся наружу. Но – о господи – как же я по тебе соскучился, чёртов идиот. Позволь мне полюбоваться на тебя ещё хотя бы мгновение. – А вы не догадываетесь, да? – какой низкий голос. И снова эта эмоция – что это, какая-то затаённая обида? Или словно бы глухая горечь, сочащаяся сквозь редкие щели массивного барьера. – Нет, но ты можешь мне рассказать. Я не понимаю, Антон… – Арсений делает глубокий вдох и стискивает зубы, загоняя внутрь весь ураган своих чувств: злость на сбежавшего мальчишку, бессилие от запутанности ситуации, отчаяние из-за собственной кричащей внутри неправильности и – самую острую – радость от долгожданной встречи с ним, желание прижать к себе, коснуться руками тёплой кожи и волос, пахнущих летом и солнцем. – Давай так. Мы можем сейчас поехать домой, пообедать и поговорить. И всё будет как раньше, – уверенно и убедительно. Давай, Арсений, он сдастся. Он слабее, он всегда сдаётся. – Да ничего уже не будет как раньше, вы не сечёте что ли? – парень повышает тон, и его резкий голос разносится кверху по безмолвным лестничным пролетам. – Не может быть как раньше, Арсений Сергеевич. Пути разошлись, потому что вы выбрали это, потому что вы решили идти сами по себе. – Но… это же ты ушёл? – непонимающе вырывается у Арса, и мужчина даже убирает руку, озадаченно отступая на шаг назад и пытаясь найти ответ если не в словах, то хотя бы в поведении и эмоции Антона. – А вы её поцеловали. Вас никто не заставлял, это ваш выбор. И я его не осуждаю. Только мне-то теперь нет места, почему вы блять такой глупый, – мальчишка откровенно злится, ослабляя границу и выпуская сидящие за ней эмоции на волю. Только как теперь называть его мальчишкой, когда он… такой? Сильный, уверенный, взрослый. Равный тебе. – Но это же… Ты видел? Ты ушёл из-за этого? Какая глупость, Антош, давай разберё… – Не называйте меня так, – холодно бросает парень, замуровываясь обратно в свой непробиваемый барьер. – Я вам не «Антош». И хватит обращаться со мной, как с маленьким. Я не ребёнок, ясно вам? Оставьте меня в покое. Я ушёл, чтобы жить свою жизнь. Без вас. Пропустите, я на работу опаздываю.       Арс молчит, пытаясь срочно обдумать всё услышанное, и не двигается с места, до сих пор перегораживая плечом проход. Мужчина понимает, что Антон сейчас уйдёт – уйдёт, и ничто его, такую бурю, не удержит. Не уходи, подожди, умоляю тебя. Дай мне подумать, я ничего не понял, совсем ничего... – Антон, стой. Давай... – Или вы меня пропустите, или я вам врежу, Арсений Сергеевич, – глухо и твёрдо. В зелёных глазах – молнии раздражения. Он пытается убежать. И срочно – пока не развалилась его неумелая психологическая защита. А что, что за ней?..       Парень стискивает зубы и слегка поднимает подбородок, глядя на Арсения сверху вниз. Надменно. Высокомерно. Какой же ты красивый. Не как раньше, не мягкой очаровательной теплотой. А жёсткой, упругой, скрытой глубоко внутри силой. Арс растерян настолько, что все слова застревают в горле, поэтому мужчина продолжает просто рассматривать парня, стараясь запомнить как можно больше деталей этой его сущности. Оказывается, такого тебя я люблю тоже. Может, даже больше. Такого тебя я хочу рывком прижать к стене, впиться пальцами в русые пряди, а губами – в твои чёртовы губы, чтобы ты замолчал и умолял меня пощадить тебя. Чтобы ты наконец сдался. Блядский ты Антон Шастун.       Отзывается болью толчок чужой руки в плечо, когда парень всё-таки протискивается в коридор возле лестницы. Арсений провожает спину уходящего Антона тяжёлым взглядом. Парень не сдался. Я не смог на него надавить. А он на меня – смог. И я только больше запутался. Что значит это «А вы её поцеловали»? Что это за эмоция? Только не говори мне, блядский Шастун, что это ревность. Иначе я тебя, сука, просто убью.  

- Антон -

        Нервно дрожащие руки нащупывают в кармане пачку дешёвых сигарет. Дым лениво поднимается вверх. Антон следит за ним опухшими глазами, параллельно изучая тусклые облака и покатую крышу больницы. Я всё сделал правильно. Так было нужно. Только почему тогда это «правильно» теперь так больно стучит в груди?..       Снова и снова проигрывать в голове разные варианты уже закончившейся истории – идея так себе. Но именно этим парень и занимается на протяжении нескольких часов, гуляя по парку и безуспешно пытаясь экономить слишком быстро заканчивающиеся сигареты. Работы сегодня нет, он откровенно соврал, сам не зная, для чего. Может, чтобы показать себя взрослым и обособленным. Посмотрите, Арсений Сергеевич, я теперь живу сам по себе. Идиот.       Голубые глаза больше не голубые, а тускло серые и почти прозрачные, словно тающая весной река. Голубые глаза совсем не такие, какими их помнит и видит во снах Антон. Голубые глаза растерянные и непонимающие. Голубые глаза просящие и отчаянные. Беспомощные. Слабые.       Вина висит над Антоном мрачной тучей. Мало того, что я ему нагрубил, так ещё и, кажется, запутал больше прежнего. Ну ушёл и ушел, какая вам разница. Я же просто ваш подопечный. А сейчас всё, хватит. Взрослая жизнь у меня. Без вас. Только вы-то почему страдаете вдруг… В мыслях Антона то и дело мелькают больше-не-голубые глаза и неприкрытые барьерами злость напополам со смятением.       Да, я сам виноват, что он не понимает мою ревность. Только я не знаю, как ему всё объяснить, не открывая собственных чувств. Никак, стало быть. Просто забыть. Просто уйти. Ему же не будет так же больно, как мне, он забудется в отношениях с бывшей женой. Того и гляди, поженятся снова… – Вы заходите? Можно пройти-то? – незнакомая девушка в магазине хмурится и с легким укором просачивается в проход мимо Антона, одаривая его осуждающим взглядом и тихим «Ходят тут всякие неадекваты...».       Парень моргает, включаясь в реальность, и тяжко вздыхает: знаю, заслужил. Знаю, я сам во всём виноват. Простите пожалуйста, я сегодня вообще никакой. Развороченная рана, которая пыталась начать зарастать шрамом, но по ней снова прошлись ножом. Вот – я. Лечь прямо здесь и тихо умереть. Вот – я. Взорваться, расщепиться на молекулы и стать частью Вселенной – это тоже я. Всё и ничего. Истерика и пустота одновременно. Это сейчас блять я.  

- Арсений -

        Арсений впервые не понимает свой собственный импульс. Он давно научился различать злость, бессилие, отчаяние, обиду, но сейчас это просто огромный снежный ком, захвативший весь спектр существующих в мире негативных эмоций.       Гудят сбитые в синеву кулаки. Пострадали лестничные перила. Бить по ним неудобно, но на лестнице хотя бы не было никого, кто мог бы помешать Арсу выпустить наружу часть импульса. Я ведь почти научился это контролировать. После развода я ведь долгое время держался без эмоционально-агрессивных срывов. А сейчас что? Что ни день – минное поле. За грудиной начинает нестерпимо жечь, а в руки тяжелеют и сжимаются в кулаки: именно в них скапливается та часть импульса, которую Арсений способен выплеснуть в мир. Остальное так и остается рвать тело изнутри. Нужно вернуться в зал. Нужно провести лекцию, помнишь? Но во мне нет сил. Только мечущийся диким зверем импульс, который требует выхода.       Идея приходит сама собой. Вниз по ступеням, поворот направо, ещё раз вниз. Воздух снаружи затхлый и сырой. Мёрзнут руки.  Сигареты оттягивают карман халата, словно балласт. Арсений выкуривает две подряд и тянется за третьей. Эмоции шипят изнутри, загнанные глубоко внутрь барьеров. Так нельзя, помнишь? Помню. Неизвестно, как они потом выплеснутся и к чему это приведёт. Ну и плевать. Сейчас мне нужны силы.       Арс заходит в лекционный зал через двадцать минут, молча обводя притихших студентов взглядом. От халата мужчины пахнет сигаретами, волосы явно небрежно взъерошены, а глаза то и дело приходится тереть, чтобы унять в них неприятную резь. Веки наверняка опухли, а сосуды полопались в конец. Жалкое зрелище, Арсений. Разве мог ты позволить себе так выглядеть раньше? Мужчина шумно выдыхает, проверяет наличие очков по дужкам на ушами, поправляет чёлку, складывает руки на груди и начинает лекцию: непринуждённо и обаятельно. Как и раньше. Просто чуть более глухим голосом. И пусть думают, что у меня такой голос из-за ангины. Ну приболел, ну выгляжу чуть хуже, что теперь. Только я не приболел. Я умер. Просто погиб. Просто выжег себя изнутри.       Импульс возвращается уже под вечер, когда Арс едет с работы по тёмной дороге и вместо того, чтобы слушать музыку, слушает свои собственные мысли. Копить это внутри больше нельзя. Сначала педаль газа на максимум – нет, не помогает. Пусть я попаду в аварию, и всё закончится. Потом крик в закрытой наглухо машине, остановившейся на пустой трассе – тоже нет. Пусть из-за угла вывернет грузовик, и я забуду всё, что меня терзает. Хлопок дверью машины, гулкие шаги в подъезде и вверх по ступеням. Пусть никого не будет дома. Пусть я напьюсь до беспамятства и отключусь. И импульс пройдет сам собой. Ну пожалуйста.       Дома Марина. Она прищуривается и, стоя в другом конце коридора, издалека оценивает состояние бывшего мужа. Смерч, буря, ураган. Арсений зол, очень зол. И злость эта не первоначальная эмоция, не сам импульс, Арс злится на себя самого – за то, что он не понимает ровным счётом ничего. Себя, в первую очередь. И Антона. Мужчина переводит напряжённый взгляд на бывшую жену, и Марина знает этот взгляд слишком хорошо. Но, в отличие от других, в отличие от маленького Антона, она не испугается, и Арсений даже не переживает о том, что может её напугать. Ты можешь выпустить всё наружу. Давай.       Ноги сами делают шаг вперёд, губы сами касаются чужих приторно сладких губ, руки сами расстёгивают пуговицы на блузке бывшей жены. Мне нужно нечто более физическое. Мне нужно очень много. Мне нужно всё. Злость берёт верх и отгораживает разум Арсения от привычного адекватного мира. Нет больше ничего разумного, только физическое, животное, дикое. Только моя злость.       Ремень остается где-то в зале, как и рубашка мужчины, когда он не глядя толкает локтем дверь спальни, практически затаскивая туда бывшую жену. Она тоже горит, Арс чувствует, как бьётся её сердце и как томно она дышит, ожидая каждого нового движения Арсения и податливо отвечая на каждое новое грубое прикосновение. Пальцы впиваются в длинные тёмные волосы, хрупкая шея выгибается для очередного злого порыва губ – нежных поцелуев сегодня не будет, прости, моя милая.       Движения резкие и жёсткие, импульсивные по сути своей. Арс сжимает хрупкие запястья бывшей жены, фиксируя руки над её головой и пытаясь создать себе иллюзию полного контроля над ситуацией. Я хочу тебя контролировать, я хочу контролировать всё. Марина сладко стонет и прогибается под мужчиной, опьяняюще прижимаясь разгорячённым телом к его груди. Ещё рывок, ещё порыв, ещё одна частичка импульса – наружу.       Необъяснимая искра в мыслях – зелёные глаза мечут молнии, русые кудри в небрежном беспорядке, светлая щетина, низкий голос и взрослый, серьезный, равный взгляд. Ты ведь хочешь не этого. Ты ведь хочешь сжимать не её запястья. А его. Хочешь, чтобы он стонал от каждого твоего движения и прикосновения, полуприкрыв глаза от удовольствия, чтобы его пальцы нежно скользили по твоей спине до самой поясницы. Ты хочешь его. Всего. Полностью. Морально и физически. Це-ли-ком.       Импульс заканчивается. Арсений вымещает всю ярость на бывшей жене, пока ещё не думая о том, насколько это низко. Когда она обессилено падает на кровать, Арс, тяжело дыша, срывается и выбегает на балкон, по пути накинув халат и схватив с тумбочки пачку сигарет. Что же ты творишь. Но, наверно, лучше это, чем то, чего ты хочешь на самом деле.  

- Антон -

        Ракушки в магазине закончились. Антон недовольно берёт в руку упаковку с трубочками из теста и придирчиво осматривает их, словно надеясь, что они сами собой превратятся в ракушки. Ракушки – самые вкусные макароны из всех. Маленькие и забавные. Остальные Антону нравятся не особо. Мама всегда смеялась и говорила, что все макароны одинаковые, ведь все они – просто тесто. Мы тоже, мам, просто тесто. Точнее говоря, просто люди. И среди нас полно трубочек, бантиков, колечек… И только единицы – ракушки. Только один, если честно. Макаронная, блять, философия.       На сигареты уходят чуть ли не последние деньги. Антон болезненно морщится, вытаскивая из кошелька две сотни: а вот если бы ты не курил, то мог бы к макаронам ещё сосисок взять каких-нибудь. Раньше же брал. Пачку сигарет и пачку сосисок. А сейчас пачку сигарет и – блять – пачку сигарет. Угробишь ты себя, Антош. Но жить без сигарет нынче вообще невозможно.       На часах почти восемь вечера. Антон, глубоко погруженный в собственные мысли, отпирает замок на входной двери квартиры Томилова одолженными у одногруппника ключами. Тот с утра благодушно разрешил взять их – с многочисленными угрозами и условием, что Антон не будет появляться в квартире с семи до девяти, да-да, всё так, я всё прекрасно помню. Так, секунду. Стоять блять. А сейчас сколько, восемь? И суббота?..       Парень замирает, уже приоткрыв дверь и почти сделав шаг внутрь. Тебе. Туда. Нельзя. Помнишь уговор? Тебя выкинут нахер из квартиры, если ты туда сейчас зайдёшь. Но Антон почему-то не может просто взять и захлопнуть дверь. Словно изнутри его тянет нечто безгранично манящее. Собственно, так и есть. Это тянет тайна, секрет, находящийся внутри. Запретный плод, как говорится, сладок. И до хера опасен блять.       Ладно, ты же и сам понимаешь, что лучше не надо. Да, но... Антон отходит назад, намереваясь уйти, но поддаётся мимолётного порыву и на мгновение чуть шире открывает дверь, стараясь хоть немного заглянуть внутрь. Я не пойду. Но я могу немного посмотреть. Там же всё равно ничего такого явно не будет.       Тихо. В глубине квартиры слышны мужские разговоры. На полу в коридоре – рука. Вывернутое кверху бледно-синеватое запястье. Антон заглядывает за угол коридора и видит лежащего на полу парня в чёрной одежде. И его раскинутые в стороны худые руки. Первый порыв – помочь. Антон даже делает шаг вперёд, но, слыша доносящиеся из кухни голоса, резко захлопывает дверь и бегом спускается вниз по лестнице. Чёртов трус. Мысли бьются птицей, загнанной в клетку. Мне показалось, или вся локтевая ямка вытянувшейся на полу руки была разворочена следами от инъекций?..  

- Арсений -

  – Ты сошёл с ума, да? – с мягкой улыбкой спрашивает Марина, когда Арсений возвращается с балкона и роется в шкафу в поисках домашней одежды. Хотя можно было бы весь день проходить в одном халате – вообще плевать, если честно.       Бывшая жена сидит на кровати, завернувшись в мятую простыню и изящно скрестив полуобнажённые ноги. Кажется, она не злится. В её голосе и взгляде нет укора или недовольства. Скорее, беспокойство и любопытство. – Похоже на то, – мужчина натягивает на себя серые штаны и виновато поворачивается к бывшей жене. – Извини, я не должен был так… – Что с тобой сегодня случилось? Откуда эта ярость? – Марина встаёт и сочувствующе заглядывает в глаза Арсу, словно бы пытаясь вытащить его из всех барьеров. – Ты виделся с ним, я права? Это тебя так распалило? – Это меня убило, Марин, – нехотя бросает Арсений, поджимая губы и уже сожалея о сказанном. «А вы её поцеловали» – звенит в ушах голос парня, полный обиды и… ревности. Страдания, отчаяния, тоски и – ревности. Да, это точно то самое. – Я, похоже, сам во всём виноват.        Когда эмоции отступают, думать становится легче. Но выводы в голове Арса с каждой минутой всё больше выжигают его изнутри. Ревность. А если допустить, что всё взаимно? Что если Антон испытывает примерно то же, что и я? Что если он тоже чувствует свою неправильность и оттого – одинокость? Что если я сам оттолкнул его своими метаниями, своим непониманием, своими действиями? Эти мысли разбивают Арсения в щепки. – Знаешь… – Марина проводит ладонью по волосам мужчины, поправляя неровно лежащие чёрные пряди. – Я думала, так ты станешь ближе ко мне и отдалишься от него. А оказалось наоборот – ты всё больше убеждаешься, что не любишь меня. Что любишь не меня. А его. Какого-то мальчишку. Это странно, но… Живя так, ты предаёшь и меня, и себя, и его в том числе. Зря ты это, мне так совсем не нравится... Бесполезно пытаться, Арсюш. Не получится у нас заново, как бы мне ни хотелось в это верить. – Извини меня. Пожалуйста, прости. Но ты абсолютно права, – Арсений медленно целует бывшую жену в щёку и внимательно изучает тихую горечь в её выражении лица. Из-за тебя она чувствует себя использованной. Какая разница, что там было раньше, когда сейчас ты – последняя тварь, а она на тебя даже не злится? Более того, она, похоже, отпускает тебя. Чёртов ты идиот. – Раньше ты был совсем другим. Мне было проще, когда ты любил меня, – дрогнувшим голосом отвечает Марина, аккуратно обнимая мужчину за плечи. Арс ощущает её горячие слёзы на своей коже. – Мне тоже было проще, когда я любил тебя, – еле слышно шепчет Арсений, отстраняясь от прикосновений бывшей жены. Точка поставлена. Кажется, теперь навсегда.  

- Антон -

        Теплеет. Дни переваливают за середину марта, солнце становится мягче и ярче. Наступает настоящая весна. Антон прячет руки в карманы куртки и сутулится, неуютно чувствуя себя на открытом пространстве перед Второй городской больницей. У обочины дороги стоит чёрная мазда. Парня резко бросает в дрожь. Номер совсем не тот. Антон закуривает последнюю сигарету из пачки и покупает в ларьке новую. Воспоминания о такой же черной машине приглушённо воют внутри. Ничего, я справлюсь. У него теперь своя жизнь. Он сам так решил. И я так решил тоже.       Сегодня ночью смена в больнице на удивление спокойная. Работа всегда помогает Антону забывать о гнетущих мыслях. К полуночи всегда жутко хочется спать, и парень приваливается плечом к стене, сидя за стойкой на сестринском посту. Вторая дежурная – Света, вечно хмурая женщина лет сорока – возится с какой-то бабушкой в первой палате. В отделении тихо. Едва моргают старые жёлтые лампы на потолке. Пахнет помытым полом и лекарствами. Даже здесь куда уютнее, чем на полу у блядского Томилова. Теперь Томилов тоже стал блядским – Антон хмыкает сам себе. Глаза медленно закрываются, и парень ненадолго тонет в тягучей дремоте.   – Антон! Антон!!!.. – крик вырывает парня  из поверхностного сна, и он вскакивает с места, пытаясь понять, что происходит. Света. Её голос. – Антон, сюда, срочно!.. – крик из третьей палаты. Антон пересекает отделение буквально за пару длинных шагов. – Что у вас, Свет?.. – медсестра в палате стоит на коленях, склонившись над лежащей на полу пациенткой. – Пока не знаю. Глубокий обморок, на внешние раздражители не реагирует, – женщина жестом подзывает парня к себе и вместе они осторожно переворачивают бессознательную пациентку на спину. Пожилая, на вид примерно больше шестидесяти лет, слегка полная, с интеллигентными чертами лица. Ларина. Тамара Ивановна. Антон её знает, потому что сам ставит ей капельницы, берёт кровь на анализы, пьёт по вечерам за компанию чай и выслушивает истории о том, что снилось женщине прошлой ночью. Антону пациентка Ларина очень нравится. – Тамара Ивановна? Вы нас слышите, что с вами?.. – Так она встала попить воды и упала, – тут же вклинивается соседка по палате, проснувшаяся от громких криков Светы. – Говорила я ей... – Так. У неё с вечера болело что-нибудь? Она на сердце жаловалась? – коротко спрашивает медсестра у пациентки, та задумчиво пожимает худыми плечами. – Да на сердце вроде нет… Под лопаткой кололо, а ещё сказала, что дышать тяжело стало. Мы решили, что просто душно в палате, форточку открыли, а у нас ещё сломалась ручка, и я... – У неё в анамнезе инфаркт, – обрывает рассказ пациентки Света, сосредоточенно считающая пульс на запястье Тамары Ивановны. – Или рецидив, или хрен его знает… Отёк лёгких точно есть. Слышишь, какие хрипы. И цианоз… Давай вызывай дежурного врача, он сейчас где-то этажом выше, пусть сразу реанимацию разворачивают.       Женщина на полу начинает судорожно дышать, с трудом вдыхая и с ещё большим – выдыхая, словно воздух не воздух, а какой-то тяжёлый тягучий газ. Антон замирает на месте, испуганно наблюдая за неровными движениями рук медсестры, экстренно пытающейся хоть как-то спасти положение. – Антон, за врачом, срочно!.. – парень не может сдвинуться с места. На губах бессознательно лежащей женщины выступает сначала розоватая пена, а следом – алая кровь. Буквально пару капель, пару маленьких красных капелек. Антон моргает, пытаясь отогнать панику. Он чувствует, как проваливается куда-то глубоко. Из-под ног уходит земля, и Антон рефлекторно пятится, вжимаясь спиной в стену палаты. – Антон блять! Соберись! – Света подрывается с пола и влепляет парню звонкую пощёчину, от которой у Антона начинает звенеть в голове. Но это – на удивление – отрезвляет. Парень запоздало кивает и выходит в коридор, быстро шагая по туманной реальности к телефону на посту медсестры и пока еще не осознавая, какими дикими будут следующие часы в больнице. – Прости, если перегнула ночью, – ближе к утру Света устало падает на лавку рядом с Антоном и запрокидывает голову назад, опираясь затылком о стену. – Но ты ведь совсем остолбенел, что мне ещё оставалось… – Как она? – тихо спрашивает Антон, имея в виду пациентку, которую уже несколько часов как забрали в операционную. – Декомпенсация сердечной недостаточности, застой в малом кругу, отёк лёгких… Видимо, был всё-таки ночью инфаркт, был. На столе уже развилась асистолия и всё. В три часа ночи хирурги летальный исход написали. А ведь просто встала попить водички…       Антон с трудом сглатывает, пытаясь удержать стоящие в глазах слёзы. Пациентка Ларина была ему очень близка, пусть они были знакомы всего с неделю. С ней так приятно разговаривать и шутить, а ещё она знает много интересных стихов и рассказов. У неё вкусный немного приторный чай с какими-то ягодами. И очень добрая улыбка. Антон успел к ней привязаться. Парень ссутуливает плечи, стараясь спрятаться от собственных мыслей. За всё время работы это первая умершая практически у него на руках пациентка. Антон будет помнить её очень и очень долго. А ещё – винить себя за потерянное по глупости время, которое, возможно, стоило женщине жизни.       Капли крови на губах. По телу проходит холодная дрожь. Почему, почему именно эта картина выбила меня из колеи?.. Я ведь начал привыкать, я ведь могу сам делать инъекции, сам брать на анализы кровь, я смотрел на красную переливающуюся в маленьких пробирках жидкость, я боролся со своими страхами и верил, что все они позади. Тогда что же случилось сейчас?..       Дело не просто в крови, так ведь, Антон? Чай, интеллигентные подколы, романтичные стихи. Её образ потому и зацепил тебя, он показался тебе смутно знакомым. Она напомнила мне маму. Манерой поведения и общения. Поэтому тебя к ней тянуло. И сейчас они обе мертвы. После осознания этой мысли по щекам начинают течь крупные слёзы. Больно. Очень и очень. – Ну и чё у тебя с рожей? Что вообще блять стряслось? – Дёма с напряжённой серьёзностью подходит к Антону, вешая на крючок рюкзак с вещами. – Ларина умерла. Сегодня ночью, – Антон утомлённо трёт воспалённые глаза и переводит взгляд на нависшего над ним одногруппника. – Пиздец, тебе вообще ничё нельзя доверить… Сказал же блять, каждую ночь за ней, сука, следи!.. – Так а я и следил! Следил блять! – вырывается из груди Антона, и он даже нервно вскакивает, делая шаг вперёд и наседая на взведённого Дёму. Пытаясь выплеснуть на него хоть малую часть той горечи, что скопилась внутри. – Мы когда в палату пришли, у неё уже отёк лёгких бахнул, что я-то мог сделать!.. – Ладно, длинный, тихо, успокойся ты. Проехали, – Дёма растерянно моргает и грубовато стискивает плечо Антона, усаживая того назад и сам опускаясь на лавку рядом. – Жалко Тамару Иванну конечно, славная тётка… – Вы были знакомы? – удивлённо интересуется Антон, уловивший в тоне Дёмы неожиданно искреннюю горечь. – Учительница моя первая. Так гордилась, что я в мед поступил. Она же наверно думала, что я полный даун... – и не она одна, Дём. Ну правда. Одногруппник на пару минут выпадает из реальности, проводя ладонью по чёрным короткостриженным волосам и теряясь где-то далеко в собственных мыслях. На мгновение Антону даже становится жаль его. – Ладно блять. Пойду на смену. А ты на лекцию пиздуй, за меня отметишь там.       Антон всматривается в лицо Дёмы, изучая смену его эмоции с внимательным прищуром. Он тоже прячется. Дёма тоже прячется за свои, пусть и грубо извращённые, но всё же барьеры. Как и он. Как и я. Как и, похоже, все мы. И сейчас рядом с Антоном ведь не тот обычный невменяемый блядский Дёмин, а совершенно другой человек. Настоящий, обнажённый, без маски и без образа хамоватого туповатого типа. Антон откровенно шокирован. Антон думает, что совсем не умеет разбираться в людях.       А ещё Антон думает, что, такими темпами в отделении от него толку не будет. Любая деталь – и здрасьте, паническая недо-атака. А каждое действие здесь несёт за собой огромную ответственность. Действие – или его отсутствие, как сегодня. Антон прикладывает к ноющей щеке замёрзшую ладонь и обводит взглядом сестринскую каморку. Кажется, пора уходить из больницы. Если не из медицины в целом...       Нехватка никотина, похоже, переросла в очевидную зависимость. После смены Антон выходит на крыльцо больницы, вдыхает воздух раннего-раннего утра и достаёт из кармана пачку сигарет, задумчиво рассматривая неприятную яркую картинку на ней. Плохо. Пиздец как плохо. А ведь я так не хотел до этого доводить, хер вылезешь ведь потом. Хотя, собственно, зачем вылезать, если мне с сигаретами легче и спокойнее?.. – Ну и чё ты? Дрыщ мохнатый, снова дымишь, да, – из дверей больницы следом выходит Дёма, похоже, отпросившийся на перерыв. Или пришедший проконтролировать психически-нестабильного-идиота-Антона-Шастуна. Одногруппник исподлобья окидывает Антона хмурым взглядом, словно бы оценивая его состояние. Странно сознавать, но сейчас Антон даже рад такой компании.  – Дымлю. Будешь? – коротко спрашивает Антон и протягивает стоящему рядом Дёме сигарету. Учитывая, что денег на них тратится прилично, да и за день сигарет из пачки расходуется немало, для Антона этот жест – верх щедрости. Сейчас бы блядскому Дёмину жертвовать такую ценность. Но парень почему-то делает это, даже ни на секунду не задумавшись. Видимо, общая работа сближает. И общая беда.  – Да я не курю, отвали ты со своими сигами, – Дёма отмахивается и даже отходит в сторону от нервно закуривающего Антона. – Слушай, Дём… Томилов толкает наркоту, так ведь? – парень говорит негромко, но кажется, что с этой фразой затихает весь мир вокруг, внимательно прислушиваясь к смыслу сказанного. Кажется, что замолкают стрекочущие на ветках сверху сороки, гудящие у дороги машины и шумящие в коридорах больницы люди. Вопрос Антона гулко повисает в натянутой тишине. – Длинный блять, я тебе говорил в это не лезть? Ты чё, уже к нему работничком подрядился? Он просто пешка, не более. Сваливай, Тох, реально тебе говорю. Дело херня, еще и опасное пиздец, – чем дольше Дёма говорит, тем серьёзнее и обеспокоеннее становится его тон. – А если ты всё знаешь, так почему не расскажешь? – Потому что каждый дрочит, как хочет. Пока меня эта хуета не касается, я в неё не полезу. Я всё-таки адекватный. И ты не лезь.       Но Антон уже влез. Когда поселился в квартире Томилова, когда увидел лежащего на полу парня, когда услышал подтверждение своих догадок из уст Дёмы. Антону хочется сделать в этой жизнь хоть что-то. Он пока ещё не знает, что именно. Антону хочется в чем-то забыться. Забыть проблемы на работе, долги по учёбе и – самое главное​ – забыть слабо горящую внутри надежду на его взаимность.         P.S. The Killers – Mr. Brightside