from east to west

      Они решают поужинать на каменной лавке на смотровой лавке одного из многочисленных Нью-Йоркских небоскрёбов. Рюджин кладёт на неё свою кофту, чтобы было не так холодно, и достаёт из рюкзака пару банок пива. Йеджи с улыбкой замечает, что было бы неплохо в следующий раз сходить в какой-нибудь морской ресторан, чтобы попробовать пива вместе с лобстерами.       – В следующий раз? – Спрашивает Рюджин, сжимая алюминиевую банку настолько сильно, что на ней остаются следы пальцев. – Значит у нас всё в порядке?       – Значит я задержусь в Нью-Йорке ещё на несколько дней, – пожимает плечами Йеджи. – И, возможно, захочу встретиться с тобой.       – Я… я понимаю, – она вдыхает больше воздуха в грудь, глядя на огромный Нью-Йорк у их ног. – Мне жаль, что так вышло, правда. Я сглупила, когда поступила с тобой так дерьмово, и очень жалею об этом. Я должна была рассказать тебе.       – Должна, – кивает Хван. – Ты весь день говоришь мне это, но даже не попыталась объяснить причину, почему ты ничего мне не сказала. Ты думала, что я пошлю тебя нахер из-за того, что ты хочешь помочь? Закачу истерику? Ты знаешь, что я бы этого не сделала. Мне было бы всё равно на то, что ты едешь к Джису, если бы хотя бы сказала, что ей нужна помощь. Без деталей, Рюджин, просто одна, блять, фраза! Но ты ночью забронировала рейс, а потом вернулась ко мне так, будто ничего не произошло. Ты пыталась мне соврать. Ты просто повела себя как сука.       – Я знаю. Я всё это понимаю.       – Так объясни, зачем?       – Я… ох… мне казалось, так будет правильно. Я думала, что мы всё равно разъедемся, понимаешь? Я вернусь домой, ты уедешь в Бостон. Я слышала, как Хёнджин говорил кому-то по телефону, что попробует убедить тебя вернуться в Бостон.       – Ты сейчас пытаешься обвинить моего брата?       – Нет! Нет, конечно! Он хороший парень, он бы не стал уговаривать тебя, если бы видел, что ты не хочешь. Он просто сказал, что попробует, потому что волновался из-за того, что ты путешествовала одна, без всякой защиты. Просто этот разговор напомнил мне, что мы не сможем оставаться вместе потом, когда всё закончится. Бостон на другом конце страны, билеты дорогие, и я не смогу быть с тобой так часто, как ты заслуживаешь.       Йеджи делает ещё глоток пива, стараясь усмирить бушующую в крови ярость. Руки немного дрожат, но это нормально, она справится. Ей нужно просто узнать версию Рюджин и вернуться в Бостон, ничего не сказав. Она поступит с Рюджин так же, как и та с ней.       – Может тебе следовало сперва спросить меня? Может мне лучше знать, чего я на самом деле заслуживаю.       – Прости.       – Почему ты так не уверена в себе, Рюджин? Почему ты всегда убегаешь?       – Гены, – грустно улыбается она. – Моя мама сбежала от нас, мой отец постоянно сбегает. Полагаю, и я тоже должна всегда убегать. Йеджи не может удержаться от саркастичного комментария:       – Но только не от Джису, верно?       – Это другая история, – качает головой Рюджин. – Она больна, поэтому я не могу убежать. Я чувствую себя так, будто должна заботиться о ней. Её родители… мягко говоря религиозны, и её дружба со мной всегда приводила их в ярость. Не знаю, били ли они её, но я часто замечала на её теле синяки. Я хотела помочь, но мне не разрешали, поэтому я делала всё, что могла.       – Ты думаешь, что это твоя обязанность?       – Так ведут себя друзья. Просто… ей нужно больше, чем Минджон и Юне. Это как в семье, понимаешь? Родители всегда уделяют больше внимания самому болезненному. Это не значит, что они не любят остальных, просто те дети сильные, а этот… очевидно слабее.       – Ты считаешь Джису слабой?       – Я считаю, что ей нужно больше внимания, чем остальным. Это не признак слабости.       – Ты сказала про отца. Что значит «постоянно сбегает»?       Йеджи замечает, как напрягаются плечи Рюджин. Она не хочет говорить, но затем выдыхает и качает головой, будто подбадривая себя.       – Он дальнобойщик. Бывает дома по 2-3 дня в месяц. Я почти не видела его, когда росла, только во время отпусков, но и тогда он проводил дома по неделе, а то меньше, потому что всё остальное время тратил на поездки на охоту и рыбалку со своими друзьями. Он просто даёт нам деньги, когда они у него есть, и уезжает. Я называю его «отцом», потому что он так просит, а не потому, что я его таким считаю. С мамой было так же. Она работала в баре по ночам, а потом спала весь день. Однажды она сбежала к новому парню и забыла выключить плиту, всё горело. Я помню только дым и запах жареной свинины. Ты знала, что горелое человеческое мясо пахнет свининой? Соседи вытащили меня, ноги были обожжены, всё болело. Когда она вернулась, через несколько часов, и соседи рассказали, что случилось, она начала ругаться на штраф от пожарных. Не спросила, что со мной, где я, а просто возмутилась, что её наказали. Как я могу думать, что заслуживаю кого-то, если даже моя собственная мать бросила меня, Йеджи? Юна, Минджонги и Джису – всё, что у меня есть. Я понимаю, что поступила с тобой как самая последняя тварь, что должна была рассказать тебе, но мой мозг отключается, когда дело доходит до них. Я делаю очень глупые вещи, влезаю в драки, попадаю в неприятности. Я с ума схожу от одной только мысли, что потеряю кого-нибудь из них.       – А я? Тебе плевать на то, что ты можешь потерять меня? – Спрашивает Йеджи дрожащим от с едва сдерживаемых слёз голосом.       Рюджин берёт её руку, чтобы прислонить к груди, к тому месту, где под кожей, мышцами и костями безумно быстро бьётся сердце.       – Мне больно, когда я думаю об этом, потому что ты чертовски сильно мне дорога, и я очень тебя люблю, но это не то. Ты много для меня значишь, ты делала меня счастливой, но они… они вся моя жизнь, они мои воспоминания, они – то, что делает меня целой. Они для меня то же самое, что для тебя Хёнджин, Черён, Феликс. Они – единственная причина, по которой я себя не ненавижу.       Йеджи осторожно переплетает их пальцы, наклоняясь, чтобы оставить на щеке Рюджин короткий, полный нежности поцелуй. Она чувствует, как тело Шин прижимается к ней, как Рюджин прячет лицо между плечом и шеей и с силой сжимает пальцами ткань толстовки. Она не плачет, просто бьётся в беззвучной истерике, цепляясь за то единственное, что кажется ей достаточно крепким.       – Мне жаль… мне жаль… – шепчет Рюджин. – Прости, пожалуйста… мне очень жаль… я облажалась… я так сильно, блять, облажалась…