– ты такая милая, Шин Рюджин.
24 июля 2022 г., 14:00
Металайн Фолс оказывается таким маленьким и тихим городом, каким Рюджин и описывала. Улицы пусты, если не считать пары старичков с собаками, которые провожают незнакомую машину настороженными взглядами, прежде чем снова пойти по своим делам. У «The Farmhouse Cafe», – единственной в городе закусочной, – привычно много автомобилей, но Рюджин не обращает на них никакого внимания. Помахав рукой ошарашенному парню, стригущему газон, она сворачивает на Лихай Хилл Роуд и останавливается у милого на вид двухэтажного дома, обшитого белым сайдингом. Крыша из тонких красных металлических пластин поблёскивает в лучах жаркого августовского солнца.
Йеджи слышит звук реки, текущей с гор за стеной высоких как башни сосен и елей и полной грудью вдыхает свежий воздух. Этот город напоминает ей о бревенчатых городах Америки времён Золотой Лихорадки из фильмов, которые они с Хёнджином смотрели, когда были детьми. Рюджин любезно открывает для неё дверь и подаёт руку, чтобы помочь выйти. Её губы растянуты в широкой улыбке, которая исчезает, когда она видит кого-то за спиной Хван.
Обернувшись, Йеджи видит высокого худощавого старика лет семидесяти. Редкие седые волосы аккуратно причёсаны, испещрённое морщинами лицо с длинными подбородком гладко выбрито. Едва посмотрев на него, Хван начинает чувствовать себя неловко. Он выглядит угрожающе, может из-за глубоко посаженных серых глаз, может из-за нахмуренных густых бровей, а может из-за всего сразу. Единственное, что Йеджи понимает, – она должна держаться от него подальше.
– Рюджини, – улыбается старик, и Шин делает шаг вперёд, закрывая Йеджи своей спиной. – Не знал, что ты вернёшься сегодня.
– Ага. Вам что-то нужно, сэр?
– Я видел, как Минджонги вчера заходила в ваш дом. Скажи ей, чтобы возвращалась, её бабушка беспокоится.
– Мне показалось, она ясно дала вам обоим понять, что не хочет больше никогда вас видеть.
– Это подростковое.
– Сомневаюсь, что желание не сталкиваться с мудаками соответствует определённому возрасту, сэр. А теперь извините, мне нужно разобраться с вещами.
– Но…
– Будет лучше, если вы уберётесь отсюда прямо сейчас, потому что я не уверена, что больше могу сдерживать желание ударить вас по лицу, сэр.
– Рюджин…
– Проваливай! – Рычит Шин, одновременно опуская руку в тот карман, где, как Йеджи помнит, лежит её складной нож. Старик примирительно поднимает руки, делая пару широких шагов назад, а затем скрывается за входной дверью дома напротив. – Ублюдок…
– Это отчим матери Минджон?
– Да, – кивает Шин. – Редкий мудак. Когда Минджон уехала, он заставил всех в этом городе считать её сукой, которая бросила больных стариков на произвол судьбы. Вот только эти двое здоровы как быки и буквально сидят на деньгах, которые им выплачивает церковь.
– Церковь? – Хмурится Йеджи.
– Они оба там работают. Старик читает проповеди, можно сказать – что-то типа пастора, старуха занимается финансами. Местные делают много пожертвований. Идиоты. Он – ещё одна причина, по которой я не могу уехать.
– Ты боишься, что он сделает что-то с Юной?
Рюджин обречённо качает головой.
– Я всегда замечала, что он смотрел на неё. На них с Джису. Мы с Минджон никогда его не интересовали, но с ними он говорил так часто как мог, приглашал к себе, предлагал привозить и отвозить в школу. Я думала, что просто зря беспокоюсь, пока не вскрылась вся эта история с мамой Минджон.
– Как вы узнали?
– Когда она умерла, нас отправили убраться в её доме, и мы нашли её дневник – кучу записок, которые она писала последние двадцать лет. Там она писала, что ненавидит его и свою мать, потому что она покрывает его преступления, что он изнасиловал её, но никто этому не поверил, что она ненавидит себя за то, что позволяет своей дочери жить в его доме.
– Почему вы не отнесли их в полицию?
– Мы отнесли, – Рюджин кривит губы в грустной ухмылке. – Нам сказали, что, даже если бы мать Минджон была адекватной, а не просто шлюхой, они бы не приняли заявление из-за срока давности. К тому же теперь некому заявлять, потому что мать Минджон мертва. Минджон сказала, что можно проверить, кто её отец, сделав экспертизу, но над ней только посмеялись. Этот город… он полон ублюдков. Я не могу… не могу оставить Юну одну.
– Я понимаю, – Йеджи мягко сжимает её руку в своей, наклоняясь, чтобы поцеловать Рюджин в висок. – Я готова подождать.
– Спасибо… я… правда, спасибо.
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
Первое, что видит Йеджи, когда входит в гостиную дома Шин, – огромное тёмное пятно, которое влетает в Рюджин со скоростью урагана Катрин. Оно прижимает Шин к себе, крича от счастья, пока Рюджин просто смеётся и хлопает его по спине. Минджон и Джимин подшучивают над этим, а Джису только закатывает глаза, продолжая потягивать газировку, но Йеджи видит, с каким трудом она сдерживает улыбку.
– Ладно, Юна, перестань, ты меня задушишь.
– Ох, прости… прости… давай я помогу с сумками.
Юна почти на голову выше Рюджин, с узкими плечами и бедрами, скрытыми широкой одеждой. Длинные тёмные волосы стянуты в тугой хвост, в носу и нижней губе – колечки пирсинга, а на правой брови пара вертикальных проколов. На правой руке, чуть выше локтя, татуировка – горящая спичка.
– Тут не так много, я могу сама справиться. Помоги Йеджи, пожалуйста.
– Йеджи? А, – на её губах появляется хитрая улыбка. – Та самая Йеджи. В последнее время я слышала о тебе чаще, чем о собственных родителях.
– О… с-спасибо.
– Пожалуйста, – пожимает плечами Юна, забирая из её рук спортивную сумку. – Ты в любом случае нравишься мне больше, чем они. Вы голодны? Мы как раз поставили в духовку пиццу.
– Вы приготовили пиццу?
– Мы пытались, но всё было настолько плохо, что Джимин в конце концов выгнала нас и сделала пиццу сама.
– Она – единственная причина, по которой я всё ещё не умерла с голоду, – смеётся Минджон, целуя свою девушку в линию челюсти.
– Вы такие раздражающие, – хмурится Юна.
– Тебе это нравится, – отвечает Джису, и щёки Юны мгновенно заливаются румянцем. Она бормочет себе под нос нечто нечленораздельное и быстро прячется за одной из многочисленных дверей. Когда Йеджи смотрит на Рюджин, та с трудом сдерживает смех.
– Ты должна перестать смущать её так, Джи.
– Разве? Мне кажется, нам обеим это нравится. К тому же она выглядит так очаровательно, когда смущается.
– Я всё слышу! – Кричит Юна со второго этажа, и все в гостиной мгновенно начинают смеяться.
***
Примерно в три часа начинается дождь, и к шести вечера большая часть города оказывается затоплена почти по щиколотку. Поставив в духовку ещё пару пицц, они покрывают пол в гостиной тёплыми одеялами, строя из подушек огромный форт, и включают телевизор, к которому Рюджин подключает кассетный проигрыватель. Юна приносит из комнаты ящик с кассетами с коллекцией фильмов пятидесятых, пока Минджон говорит что-то про их с Рюджин старомодность. – Посмотрим «Римские каникулы»? – Нет! – Минджон кладёт голову на плечо своей девушки. – Я знаю этот фильм наизусть. – Но он мой любимый, – ноет Юна. – Я знаю, но давай сегодня выберем что-нибудь другое. Пожалуйста. После пятиминутного спора они наконец решают остановиться на «Поющих под дождём», и Юна ложится рядом с Джису, стараясь скрыть ярко-розовый румянец на щеках. Рюджин уже не пытается спрятать свой смех, а Минджон лукаво интересуется, не нужно ли проверить температуру, потому что кожа Юна слишком красная, чтобы быть здоровой. В ответ ей в лицо прилетает маленькая подушка, а комнату снова наполняет хохот. Фильм хорош, и они подпевают каждой песне и смеются над каждой шуткой. Минджон прижимается к Джимин, и Юна, слабо толкнув её ногой, заявляет: – Вы подходите друг другу. Как бекон к яичнице. – Кто бы говорил, Шин Юна? – Отвечает Ким, взглядом указывая на руку Джису, сжимающую предплечье Юны.***
Духовка начинает звенеть примерно через час после начала фильма, и Рюджин с Йеджи оказываются единственными, кто готов встать, чтобы вытащить пиццу. Шин только закатывает глаза, но не спорит, когда Йеджи тянет её за собой на маленькую, но уютную кухню. – Они могут быть раздражающими, – улыбается Рюджин. – Я думаю, они очень милые. – Они просто пытаются тебе понравиться. И… эм… у меня есть кое-что для тебя. – О, правда? Что? – Закрой глаза. Йеджи слышит копошение, когда будто Рюджин обыскивает карманы, а затем тихое: «Открывай». Шин стоит перед ней, держа на открытой руке серебряную цепочку с изящным кулоном в виде компаса, на обратной стороне которого выгравировано: «Неважно где». Она всё ещё не смотрит Йеджи в глаза и переступает с ноги на ноги, будто не знает, должна ли говорить что-либо. – Это для меня? – Ну, здесь никого, кроме тебя, так что, да, очевидно, что это тебе. – С-спасибо… Это выглядит очень винтажно. Где ты это нашла? – В паре кварталов от квартиры, где мы жили в Чикаго, был антикварный магазин. Я зашла, чтобы купить для Юны какие-нибудь кассеты или, возможно, пластинки, но нашла это. Я подумала, что тебе очень пойдёт, хотела подарить, а потом… ну, ты помнишь. – Да… – Позволишь мне надеть. – Конечно, – улыбается Йеджи. – Почему именно компас? Рюджин осторожно убирает её волосы, чтобы застегнуть цепочку. – Когда я училась в школе, нам рассказывали о месте, в котором компасы перестают работать. Я не помню, кто именно, но какой-то из учёных, исследующих феномен этого места, назвал его местом, «из которого не хочется уходить». Как будто это самое спокойное место на земле, где нет даже магнитных волн и всего остального в этом роде. Я чувствую то же самое, когда с тобой. Мне не хочется уходить. На самом деле я никогда не чувствовала себя так хорошо, как в то время, когда была с тобой. – Ты такая милая, Шин Рюджин. – Я знаю, – улыбаются Рюджин. – Но не говори это никому кроме меня, ладно? У меня всё-таки есть репутация. – Уже нет! – Кричит Минджон из гостиной.
