От любви до гроба

Первая волна ужаса и страха прошла, теперь даже инструменты на полках не нагоняют такой жути. Девушка думает, что вытерпит всё до конца, покажет, что несмотря на недавнее поведение не такая уж трусиха, но голос подать приходится. Терпеть становится почти невозможно. Ничего себе… детский объём. Девушка тихо всхлипывает и ёрзает на гладкой поверхности.Фрида искоса смотрит, не оборачиваясь — пускай и есть в этом что-то захватывающее, в том, как девушке плохо, как сжимаются на заметно округлившемся впалом животе, как она неловко ёрзает, но все же не решается изменить позу, опасаясь её, как мелко подрагивают затёкшие от непривычной позиции ноги, как влажные волосы прилипли ко лбу, а лицо горит лихорадочным румянцем. Фон Шпильце оборачивается  — и одним выверенным движением проверяет остаток воды: — Осталось чуть меньше половины, а кричишь так, как будто тебя заставляют вытерпеть пятилитровую канистру.Баранессу проберёшь ни просьбами, ни истериками — в конце концов, она знает, на что способен средний человеческий организм. Впрочем, судя по тому, что она уже имел несчастье наблюдать — девушка ничего не умеет лучше, чем преувеличивать. Фрида кладёт ладонь на живот Тины — все ещё в перчатке, едва заметно скользкая от остатков смазки — чуть надавливая пальцами. Клементина только судорожно всхлипывает, жмурясь — ресницы мокрые от беспомощных слез.Детка, постарайся вытерпеть молча. Иначе я добавлю ещё кружку. Каааак… добавитьь? Не этого, совсем не этого хотела добиться Тина в очередной раз прося и привлекая к себе внимания. Надеялся на жалость, на сочувствие со стороны своей хозяйки, на хоть какое-то облегчение своей участи.Всегда оставалась где-то в глубоко в душе надежда, что баранесса глянет на неё, такую растрёпанную и замученную, увидит донельзя округлившийся живот, поймёт как плохо, как больно и отпустит. Хотя бы разрешит не принимать всю воду до конца. Поверит, насколько нестерпимыми кажутся природные позывы и как неприятно нахождения наконечника внутри. Баранессу ни проберёшь ни просьбами ни истериками --в конце концов, она знает, на что способен средний человеческий организм. Фрида кладёт ладонь на живот Тины — всё ещё в перчатке, едва заметно скользкая от остатков смазки — чуть надавливая пальцами. Клементина только судорожно всхлипывает, жмурясь — ресницы мокрые от беспомощных слёз. От жалости к себе хочется снова заплакать, как совсем маленькой девочке, обидевшись на несправедливость бытия. Особенно неприятным кажется прикосновения к животу. Не сказать, что это больно… Скорее морально. Баронесса показывает, что вправе делать всё, что считает нужным. Здесь она главная и на жалобным взглядам не поддаётся совсем-совсем.Прости… Хорошо. Я тихо лежать буду, — девушка это произносит внезапно тихо и будто бы искренне. Тине остаётся только лежать, шумно дыша и то и дело утирать о кушетку, глотать бегущие из глаз слёзы. На самом деле она уже сама устала от собственных криков и истерик. Силы в большом количестве, потраченные в начале, ощущались сейчас какой-то опустошённостью и беспомощностью. В груди неприятно тянуло, дыхание особенно напоминало всхлипы. Уже более тихие и мелкие. Она даже устал обещать и просить, не видел смысла подавать голос. Пускай и позывы становились всё более нестерпимее. Приходило некое понимание, что с Баранессой следует разговаривать вежливо и спокойно.Госпожа, а там много ещё? — Больно? — коротко спрашивает Фрида  — звучит это абсолютно безучастно, будто они ведут дежурную беседу о погоде. Фрида знает, что вопрос бесполезный — слишком явно видно, как девушке плохо.Гораздо виднее, как когда она играла на публику, пытаясь её разжалобить — искренние эмоции всегда выглядят ярче наигранных. В какой-то мере эту картинку можно даже назвать привлекательной: искусанные губы, румянец, расползающийся по плечам и тонкой шее, натянутая на животе кожа, широко раздвинутые ноги и судорожно сжимающиеся вокруг наконечника мышцы. Фон Шпильце понимает, почему она затихла: все силы девушки сейчас уходят на то, чтобы удержать внутри воду. Фрида трогает грелку с водой — плещется на самом донышке. На мгновение мелькает мысль и правда подлить немного — в конце концов, Тине это не сильно повредит, да и надо же как-то наказать за закаченную истерику. Впрочем, когда с кушетки доносится тихий задавленный стон, Баранесса отгоняет эту идею. На первый раз можно простить.Уже все, — последние капли воды стекают по трубке, и Баранесса лёгким шлепком раздвигает чужие, пытающиеся сдвинуться ноги. Медленно, одним долгим движением, она извлекает наконечник. Тина все-таки не выдерживает, и вниз на благоразумно подстеленную клеёнку катятся капли. Она тут же зажимается, громко выдыхая. И порывается подняться, придерживая живот рукой. Сделать этого Фрида ей не даёт, с силой надавливая на плечо. — Рано. Тебе придётся подождать несколько минут. Момент, когда Баронесса разрешает встать и пойти в уборную воспринимается как самый счастливый. Заветное помещение скрывается за дверью и оказывается совмещённым санузлом. Так что возможность обмыться после столь неприятной процедуры у неё никто не отнимал. По заверению Фриды, в коридоре она совершенно одна, а придворные, если что, давно привыкли. А сбегать без одежды и совершенно нагой идти к холлу идея не из лучших.Девушка скользит в кабинет обратно осторожно — тонкая ладонь все ещё лежит на снова запавшем животе, будто она боится, что вышла не вся вода. Долго переминается с ноги на ногу, поджимает мёрзнущие пальцы на ногах, стирает с плеч мокрые капли — Фрида могла бы достать запасное полотенце из-под кушетки, но Тина достаточно вытрепала ей нервы своим поведением.Котёночек, почему же ты такая печальная? -с язвительной усмешкой спрашивает Фрида.Хватит с неё— пускай радуется, что Госпожа не продлила время до максимума, заставив её лежать полной воды, что снова не надавила на живот, заставив сдерживаться изо всех сил, что не заставила пройтись пару кругов по кабинету, прежде чем отпустить.Грушу Фрида сама берет в руки с непривычным интересом — она всего раз пробовал её на живом человека, к слову вполне успешно, но ей всегда нравились нетипичные инструменты.А… оно ничего не порвёт? — с плохо скрываемым страхом шепчет Тина, глядя как баронесса смазывает лепестки. С каждой секундой готовность и уверенность испаряются. Если бы были силы, она вновь закатила бы истерику. А так остаётся лишь наблюдать.Можешь не волноваться, — Фрида медленно подкручивает деталь и блестящие от смазки лепестки медленно распускаются в её руках. Напоминает нераскрывшийся бутон тюльпана. Пожалуй, это даже можно назвать красивым, впрочем, девушка, кажется не разделяет её восхищения. — Радиус недостаточный, чтобы навредить. Человеческое тело — достаточно гибкая вещь. Она просто раскроет тебя изнутри.Тина не замечает, как по щекам вновь начинают бежать солёные капли, как рука, будто жалея её и в память о произошедшем пару минут назад, в страхе прижимается к животу, словно в него хотят вновь влить по меньшей мере пять литров. Страх снова медленно подкрадывается, проводя длинными острыми когтями вдоль спины, заставляя покрываться её мурашками. Всё тело начинает подрагивать от холода и страха.Н-не хочу….Не надо вставлять… я. хорошо себя вести буду. Не нужно, пожалуйста. Я не хочу… Это… это больно?.. Вы сильно откроете? Госпожа… Она не хочет. Не хочется, чтобы в неё что-то вставляли и раскрывали изнутри. Мышцы анала нервно сжимаются. Она шумно втягивает носом воздух, почти всхлипывает.Д-давайте ещё клизму? Только не надо… раскрывать, внутри… это ведь больно будет. Я. я. ведь не такая плохая.Я буду хорошосебя вести..... Не хочу… Тина тихо подвывает, всё ещё сидя на кушетке и не решаясь с неё уйти. Размазанные по щекам слезы, тихие всхлипы, страх в глазах и иступленные просьбы — все это вызывает у Баранессы странные эмоции и среди них нет ни одной, связанной с жалостью. Скорее желанием посмотреть, как быстро девочка сдастся, заткнётся и смирится со своей участью, молча принимая все, что она решит.Фон Шпильце с неожиданной жёсткостью ухватает девушку за бедро, заставляя снова раздвинуть ноги, и та покорно открывается, впрочем не переставая причитать. Молчи дрянь! Лучше тебе заткнуться, если не хочешь чтобы стало хуже. Мужиками она спит .Не больно, преживешь  — если не будешь дёргаться иначе будет хуже, — Фрида чуть привирает — от боли никуда не деться, Тина слишком узкая, не подготовленная, болезненно вздрагивающая от каждого касания — но если она станет зажиматься, будет ещё хуже.Баронесса снова скручивает грушу, возвращая лепестки в исходное положение. Пожалуй, так инструмент выглядит вполне безопасно — намного лучше своего исторического аналога, едва достигающий двух пальцев в диаметре — но девушка равно кусает губы и просит-просит перестать, когда Фрида пробу поводит кончиком скользкой груши у мокрого от воды и покрасневшего входа. Мышцы плотно сжаты, а бедра мелко подрагивают, будто в ней снова литры воды. Кажется, в неё сейчас с трудом пропихнёшь и палец.Фрида не больно шлёпает её по краснеющей ягодице: — Если хорошо попросишь и наконец замолчишь — я добавлю в тебя смазки. Будет легче. Тина вздрагивает и обиженно шмыгает носом, ощущая совсем лёгкий шлепок. Не серьёзный, не больной, скорее призванный отрезвить и вернуть к реальности. Девушка запоздало понимает, что снова устроила истерику. Снова перед самой «процедурой». Она чуть привстает, смотрит на небольшую грушу… В закрытом виде она не выглядит так уж страшно.Тина лежит, стараясь немного выровнять дыхания, но заместо вздохов выходят затяжные всхлипы. Щеки неприятно мокрые, также, как и кушетка. Приходит медленное понимание, что это… наказание. Самое настоящее наказание и девушка понимает это только сейчас с удивительной ясностью.Фон Шпильце неподкупная и сделает всё, что захочет. Она заставляет лечь на кушетку и раздвигает ноги. Госпожа крепко сжимает бедро и смотрит с одним лишь раздражением. Маленькая дрянь! Может этот мерзавец тебя уже обрюхатил?! Х-хорошо… Простите… Я, я. больше нне будду, я, я не специально… — голос заметно дрожит, ей сложно произнести хоть слово без короткого всхлипа, — я буду тихо лежать… Добавьте, п-пожалуйста… Я. я хорошей буду. О-о-обещаю. А потом… потом, — слёзы вновь начинают катится по щекам, он слабо сжимает в кулаке подол платья, своей госпожи  — вы отпустите? Я буду, буду… хорошей. Я полежу тихо… А-а-а, а-а-а, х-холодно… — девушка затяжно всхлипывает, ощущая как на чувствительное место наносится прохладный гель. Она честно пытается немного расслабиться и успокоиться. Вы отпустите? Когда всё… баронесса … Не хочу… Я тихо буду… Обещаю… Не надо наказывать больше…хватит… Девушка пытается притихнуть, но новые всхлипы все равно рвутся из горла — прекратить плач всегда сложнее, чем начать.Ты сможешь уйти, как только я с тобой закончу, — Фрида говорит со спокойной расстановкой, будто не собирается мучать девушку, а всего лишь объясняет школьнице, почему не отпустит её домой до того, как та выполнит задание.Фрида касается сжатых мышц. Затянутый в резину палец без предупреждения медленно проникает внутрь, растягивая и смазывая гладкие стенки под механизм. Клементина  — тихо болезненно всхлипывает, и тут же сжимающийся вокруг фаланг — явно имела ввиду другое, когда соглашалась. Впрочем, когда это Баранессу интересовало её мнение? Тина старается думать о многом, о разном, но не чувствовать в себе чужой палец. Мышцы мгновенно сжимаются вокруг фаланги. Неприятная наполненность напоминает ту, как когда в неё ввели наконечник. Она почти сразу старается расслабиться. Страшно, если Госпожа разозлится. Ведь она сейчас в полной её власти. А… Вы раскроете и потом сразу закроете, и уберёте? А-а-а, а-а-а, — она ощущает, как пластиковый кончик приставили ко входу. — не вводите, не нужно… Я не хочу… Ну не надо раскрывать. — Тина не сопротивляется, только всхлипывает. Ощущает, как медленно и осторожно механизм начинает проникает в неё. В животе неприятно начинает тянуть от страха. — Когда вы… начнёте открывать это очень больно будет?.. И вы сразу закроете?.. Я скоро смогу уйти? Почему… почему оно такое… Х-холодне и… и большое. — Слёзы медленно начинают вновь стекать по щекам. Она не сопротивляется, терпит, как и должна. Но она не хочет, не хочет. Она хочет домой… Она готова получить по попе. Даже ремнём. Но не нужно вводить это… От её вопросов Фрида только морщится — как же она надеется что сегодняшний день прибавит Тине воспитанности — и выдыхает: — Я же просила тебя помолчать, или будет хуже. Хватит допытываться — мы не на экскурсии, котёночек.Диаметр груши увеличивается постепенно, потому поначалу Тине даже удаётся терпеть, не ёрзая, только к самому широкому месту девушка зажимается и снова коротко всхлипывает. Фрида могла бы просто надавить и грубовато втолкнуть прибор внутрь, но вместо этого (она не знает, что ею движет брезгливая жалость или нежелание слушать крики) только чуть качает рукой назад и прибавляет ещё смазки, снова продолжая ввод.Остаток малышка принимает в себя легко — только пальцы комкают простынь, и из горла выходят хриплые вздохи — груша входит в неё под самую ручку. Фон Шпильце убирает руки, утирая перчатки от остатков смазки. Она даст ей немного, чтобы обвыкнуться, прежде чем продолжить. Тина лежит, чуть прикрыв глаза, ресницы подрагивают. На щеках сохнут слезы. Лицо горит — то ли от стыда, то ли от недавних рыданий.Раньше раскрывали, — Фрида не может удержаться от усмешки, — пока человек не умирал: от болевого шока либо от потери крови. Тебе это не грозит, но… Раскрыть и тут же убрать? Придётся оставить на сколько я скажу — а это зависит от твоего поведения.Я. я. не хочу, — девушка тихо всхлипывает и ёрзает. Ощущения чего-то чужеродного в себе настолько странно и пугающе. Это даже мало похоже на тот тонкий пластиковый наконечник. Пусть длинный, пусть бежала по нему вода, но он не расширялся, не открывал её внутри. Тина лежит, шмыгая носом и всхлипывая. От новых неприятных, на грани с болезненными ощущениями хочется заплакать.До безумия хочется начать ёрзать и любыми способами вытолкнуть из себя этот механизм. Только вот колечко мышц беспомощно сжимается вокруг ручки. Внутри инструмент неприятно холодит горячие гладкие стенки. Я… я… всё поняла. Честно. Н-н-н-не х-хочу р-р-раскрывать. У-у-уберите. Я… я… всё сделаю, п-п-послу-ушной буду-у, — слёз и сил снова плакать не осталось, а потому остаётся только просить, но слова выходят вперемешку со всхлипами и непривычно тихими.Фрида говорит, что все зависит от её поведения, но просто так молчать и терпеть она не может. Внизу живота неприятно ноет. Ей хочется свернуться калачиком и просить, просить, просить, не даваясь в чужие руки, вновь проливая слёзы.Бу-уду-у-у хоро--ше--й. П-п-равда, — она чувствует, как по щеке катится одна единственная слеза. Тина не хочет знать, как сейчас выглядит. Но хочет скорее к Пьеру, обнять его и. — Я, я, я… Буду тихо… Д-д-давайте клизму… И-или порку… Я, я буду терпеть… С-с-сколько надо… Плакать не буду-у-у. Уберите только… Н-не хочу. Я… я… хочу к Пьеру. … Н-не раскрывайте… Л-лучше ремнём… Н-н-не хочу лежать, р-раскрытой… О-оно большое. В-внутри. Н-не надо. Я, я всё сделаю.Лежи смирно, — Баранесса жёстко хватает чужие сдвигающиеся бедра, с силой возвращая в правильное положение. — Попробуешь снова начать ныть, и получишь свою порку.Фрида не врёт, конечно — никаких розг или ремней, но ничего не мешает ей довертеть механизм до конца, а после отходить чужие бедра и ягодицы ладонью либо мокрым полотенцем — все равно любые следы сойдут на нет уже через несколько секунд. Пожалуй, это первый раз, когда фон Шпильце жалеет, что у неё в ассортименте нет ничего, чтобы заткнуть девушке рот, оставив возможность только беспомощно мычать (не совать же тряпку или шмат полотенца?) Все решалось почти идеальной звукоизоляцией.Наблюдать как малышка жмурится, кусает губы, краснеет лицом и все пытается вытолкнуть грушу — даже забавно. Бесполезно — она снова сужается к ручке, и мышцы просто не могут без смазки и посторонней помощи снова растянуться настолько сильно, чтобы вытолкнуть из себя самую широкую часть. Интересно, она понимает, что сейчас доставляет себе только больше боли? Расслабься, — тихо говорит Фрида, кладя пальцы на ручку. Она медленно нагревается от человеческого тепла. — Станет легче. И принимается поворачивать механизм — что-то щелкает — лепестки внутри девушки медленно раскрываются, кажется, меньше чем на сантиметр, но Тина все равно тихо болезненно выдыхает. Тине хочется плакать, кричать и бесконечно ёрзать. Ноги, приподнятые для удобства госпожи, мелко подрагивают. Хочется лечь на бок и свернуться калачиком. Ощущать в себе этот механизм, чувствовать, как раскрывается оказывается куда страшнее, чем она могла себе представить. Боль фоновая, неприятная и слабая, раздражающая приходит вместе с поворотом ручки. Стенки внутри узкие, раскрываются неохотно. Девушка пытается сжиматься, но это не особо выходит. Сил просить уже просто нет… Она молчит, только слабо и болезненно выдыхая, чуть постанывая. С глаз катятся несколько слёз. Она устала… Она хочется, чтобы попу перестали раскрывать изнутри и скорее всё закончилось. Она будет хорошей… честно… Я же просила не зажиматься, — рассеянно проговаривает Фрида. Это не похоже на жёсткое ругательство — в конце концов, это реакция тела, инстинктивная, физический ответ на боль и инородный предмет внутри. Наконец Фрида чувствует к ней хоть какое-то подобие человеческих эмоций, когда девушка рыдает, размазывая сопли и слезы по лицу, не заходится в глупых бесполезных просьбах и криках — а кусает губы и изо всех сил пытается не стонать от боли. В какой-то мере это даже можно назвать привлекательным. Уже половина, — зачем-то объявляет баронесса. Тина почти не реагирует — дышит тяжело и хрипло, глаза прикрыты. В уголках глаз подсохшие слезы. Она не пытается вырываться, не пытается просить, с покорностью принимая все, что фон Шпильце ей даёт. Не раскрывайте больше… Н-не надо… Я. не хочу… — тихий шёпот слетает с сухих губ. Она старается дышать глубоко и ртом, сдерживать рвущиеся из груди практически сошедшие на нет всхлипы. Иногда только и слышится: «а, а-а-а, ай… а-а-а-а», а потом затихает, смешивается с тяжёлым дыханием. Честно, это даже хуже, чем наконечник от клизмы. Тонкий и длинный он пугал своим видом, но стоило ему попасть внутрь как почти сразу перестал ощущаться, куда больше внимания забрала поступающая в организм вода. Тина даже думает, что она готова второй раз это пережить, только бы грушу перестали раскрывать и немедленно убрали.Болит… внутри… — она произносит это тихо и уже не пытаясь преувеличивать и разжалобить. С каждым прокручиванием ручки чувство внутри такое, что её сейчас порвут. Внутри всё горит слабым, но устойчивым огнём. Она не думала, что раскрытие изнутри будет ощущаться так… странно и до ужаса неприятно. Она боялась этого, стремилась как можно больше отсрочить этот момент. Пыталась прикоснуться к себе и представить, что будет чувствовать вовремя… «процедуры», а вернее сказать экзекуции. И подумать не могла, что это будет так… Терпимо и нет одновременно… Это ведь не настолько ужасно, чтобы рыдать в голос, как двухлетний ребёнок, но и не настолько лайтово, чтобы просто молча всё терпеть. По мере раскрытия она всё больше ощущает, что зажиматься больше не может, а что-то скользкое и гадкое стекает из неё на простыню .Госпожа, а. мне долго лежать с ней? Я не хочу больше… Не раскрывайте… Пожалуйста… Болит… Внутри болит… Можете отпустить?.. — на последнем слове девушка заставляет себя замолчать, чтобы снова не начать просить и обещать хорошо себя вести. Она ведь всегда теперь будет послушной… Всегда-всегда. Фон Шпильце поворачивает рукоять дальше, легко придерживая её за бедро — ноги у малышки дрожат от холода и боли — и та тонко всхлипывает. — Я не пущу тебя, пока не закончу, — Фрида касается пальцами в перчатках растянутой вокруг инструмента кожи, мокрые от смазки мышцы плотно обхватывают грушу, — Пока здесь всего пара сантиметров, едва ли больше. Не кричи, котёночек.И крутит ручку дальше, сильнее разводя лепестки внутри. Фриде нравится, когда девушка молчит и о её состоянии можно судить только по тонким всхлипам, шумном дыхании и дрожи перекрытых ресниц. Малышка что-то хочется сказать, о чем-то попросить, но только открывает и закрывает рот, словно немая рыба. Она понимает, что все её мысли сейчас сплошная глупость и только попытка понять: за что? почему именно это? А ведь ответ наверняка совсем прост. Тина знает, что хозяйка отнюдь не жестокий, интеллигентный человек и просто хотела найти управу на неё. А такое наказание наверняка выбрала, чтобы устрашить и сделать запоминающимся. Следы от порки пройдут, а ощущения от растяжки анальных мышц наверняка останутся навсегда. Тина хочется зажаться и не чувствовать ничего. Баронесса продолжает раскрывать, посматривая на неё, следя за реакцией.Девушка коротко всхлипывает.Фрида думает, что это едва ли не безопаснее самовольных детских экспериментов над собственным телом: нормальная смазка вместо неизвестного назначения крема или даже мыла, медленная растяжка вместо попыток всунуть в себя что-то без подготовки и умелые руки. Правда только удовольствия никакого, сплошная боль.Медленный поворот механизма, ещё один…. Дыхание тяжёлое и прерывистое, всхлипы уже совсем сошли на нет, но что-то ещё осталось в сухом остатке. Её всё-таки раскрыли… Ни плачь, ни просьбы, ни обещания не помогли и наказание было приведено в исполнение. Стенки внутри, кажется, разведены до нельзя и одного движения не хватает, чтобы гладкие ткани порвались, будто пройдясь по невидимому шву и окрасили лепестки в алый.Баронесса, совершенно не обращая внимания на её увещания, продолжает крутить ручку. Во время этого стенки, кажется, горели огнём, но сил на слёзы, кажется, уже не осталось и она моглп только тихо постанывать и кусать губы. После всего, что здесь устроила думать о том, чтобы молча, без хныканья, стерпеть, как оказалось неизбежное, раскрытие казалось глупым.Тина шумно шмыгает носом. Оказывается, быть раскрытой это очень неприятно и больно, и стыдно. Осознавать в каком виде лежишь перед этой гадиной. И чувствовать её касания, кажется, наполненные каким-то профессиональным, научным интересом, но никак не жалостью.Последний сантиметр груши даётся с трудом им обоим, девушка все же снова начинает всхлипывать, тихо, стиснув зубы, а фон Шпильце изо всех сил сдерживается, чтобы не окончить быстро, устав от нытья, а выдержать все тот же медленный безопасный темп.Фрида убирает руки и выпрямляется, искоса глядя на малышку. Если бы только та вёла себя тихо… Тонкие ноги, раскинутые в стороны, дрожащие бедра, мокрые волосы, липнущие ко лбу, расползшийся на шею и плечи не здорово-лихорадочный румянец, комкающие простыню ладони и развёрнутая до максимума груша.Тонкая струйка оставшейся смазки сползает на ткань вниз, мышцы покрасневшие, чуть припухшие, разведённые почти до гладкости, горячая мягкость внутренностей, просвечивающая сквозь пластик механизма. Низ живота девушки  — она была очень тощей, Фрида замечает это только сейчас. — чуть выпирает из-за воздействия изнутри, и Баранесса задумчиво кладёт ладонь, не гладит, просто с интересом проходится по коже.Хуже уже не будет, — спокойно говорит госпожа. Ладонь все ещё с интересом трогает живот. — Полежишь так положенное время и можешь идти, а пока…могу установить тебе катетер…