Тигр и снежная луна

«Луна была полной и светлой, не подозревая, что через несколько часов ей предстоит окраситься кровью».

***

Принцесса Сюэ Юэ проснулась с особой радостью на душе. Наконец настал день, который она ждала последние полгода. Её родители вот-вот вернутся в Юэлан. Совсем скоро она увидит их после долгой разлуки, и этот день станет лучшим в её жизни. Легко поднявшись с кровати, совсем не так, как обычно — сонная, вялая, не желающая покидать тёплые шелка, — она надела своё любимое ханьфу длиной до самых пят и с улыбкой на губах принялась ждать новостей о прибытии императора Лин Вэя и императрицы Ли Хуа. Служанка Мэй — девушка всего на год старше самой принцессы, с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, и вечно озабоченным выражением лица, — тихонько возилась в углу, раскладывая украшения. — Ваше Высочество, вы сегодня не хотите завтракать? — осторожно спросила Мэй. — Нет времени! — Сюэ Юэ крутанулась перед зеркалом, любуясь тем, как голубое ханьфу струится при каждом движении. — Они скоро будут! — Гонец сказал, что к полудню, — напомнила Мэй. — А сейчас только рассвело. — Чем раньше я буду готова, тем быстрее они придут! — заявила принцесса с такой уверенностью, будто её наряд мог ускорить движение императорского кортежа. Мэй вздохнула, но спорить не стала. Она знала: когда принцесса в таком настроении, её не переубедить. Наконец, ближе к полудню, в дверь покоев постучали. — Ваше Высочество! — голос придворного слуги звучал взволнованно и радостно одновременно. — Его и Её Величества вошли во дворец! Они ждут вас в главном зале. Сюэ Юэ тут же поспешила их встретить. Она выбежала из покоев быстрее, чем Мэй успела поправить ей одежду, и понеслась по длинному дворцовому коридору, не обращая внимания на слуг, которые в ужасе жались к стенам. Принцесса, бегущая! — такое было немыслимо в королевстве, где каждый шаг регламентировался вековыми правилами. — Сюэ Юэ, не спеши! — крикнула вдогонку Мэй, но принцесса уже свернула за угол. Главный зал открылся перед Сюэ Юэ, когда она оказалась на верхней площадке лестницы. Величественное помещение с высокими колоннами из белого мрамора и росписями на потолке, изображавшими основателей династии. И там, внизу, стояли они. Император Лин Вэй — высокий, статный мужчина с благородной проседью в тёмных волосах и добрыми глазами, в которых всегда светилась любовь к семье, — смотрел на неё снизу вверх и улыбался. Улыбался так тепло, что у Сюэ Юэ перехватило дыхание. Рядом с ним, чуть позади, стояла императрица Ли Хуа. Строгая, элегантная, в тёмно-зелёном дорожном ханьфу и с неизменным холодным блеском во взгляде, который, однако, смягчался, когда она смотрела на дочь. Сейчас, в этот момент, императрица не выглядела суровой — она выглядела уставшей и счастливой одновременно. — Отец! — голос Сюэ Юэ прозвенел под сводами зала, как колокольчик. — Матушка! Она не могла ждать больше ни секунды. Схватив подол ханьфу — так, чтобы не запутаться в складках, — Сюэ Юэ бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. — Сюэ Юэ, не спеши! — раздался снизу голос императрицы, в котором смешались ужас и привычное неодобрение. — Будь аккуратнее, ты же принцесса! — Ли Хуа, — тихо сказал император, касаясь руки жены, — оставь. Мы не видели её полгода. Сюэ Юэ добежала до них, запыхавшаяся, разрумянившаяся, сбившая дыхание, и без лишних церемоний бросилась на шею отцу. Тот поймал её, засмеялся низким, грудным смехом и крепко обнял. — Папа, — прошептала она ему в плечо, забыв про все титулы. — Я так скучала. — И я скучал, Сюэ Юэ, — ответил он, гладя её по голове. — Моя маленькая луна. Ли Хуа стояла в стороне, сложив руки на груди, и смотрела на них с привычным выражением: «это неприлично, это не по этикету». Но Сюэ Юэ, оторвавшись от отца, заметила то, что другие бы не заметили: глаза матери блестели. Не от слёз — императрица Ли Хуа не плакала никогда, по крайней мере на людях, — но от той влажной теплоты, которая бывает у людей, когда они видят кого-то очень любимого после долгой разлуки. Сюэ Юэ шагнула к матери. — Матушка, — начала она, уже приготовившись к тому, что сейчас последуют замечания о её поведении, или дополнительные уроки этикета, или, быть может, даже наказание. — Накажи меня, если считаешь нужным. Я всё пойму, ведь это… — Сюэ Юэ запнулась, подбирая слова, — это всё для моего же блага. Она опустила голову и закрыла глаза, готовая к строгому выговору. Но выговора не последовало. Вместо этого она почувствовала, как тёплые, чуть шершавые пальцы матери коснулись её подбородка и приподняли его. Сюэ Юэ открыла глаза и встретилась взглядом с ней. В её взгляде не было строгости. Там была усталость. И нежность. И что-то ещё — какое-то странное выражение, почти испуганное, которое появилось и тут же исчезло. — На сегодня… — медленно произнесла императрица, и каждое её слово, казалось, давалось ей с трудом, — ты свободна. Сюэ Юэ не поверила своим ушам. — Что? — Ты свободна от занятий и правил на сегодня, — повторила Ли Хуа, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Займись чем хочешь. — Но… матушка… — Можешь даже пойти прокатиться верхом, — добавил отец, сверкнув глазами. — Я знаю, как ты скучала по своему Байлу, пока твоя мать запретила кататься на нём. Поведение ты исправила, с этикетом нет проблем, как нам уже передали. Ты заслужила, иди. Сюэ Юэ радостно взвизгнула — негромко, но достаточно, чтобы несколько слуг вздрогнули и переглянулись. Она кинулась обнимать мать, которая сначала напряглась, а потом — Сюэ Юэ готова была поклясться — на секунду всё же прижала её к себе и даже погладила по спине. — Спасибо, спасибо, спасибо! — протараторила принцесса, отступая на шаг. — Я сейчас, я быстро, я к обеду вернусь! — Только не споткнись! — крикнул император ей вслед, когда она уже бежала к выходу. — Сюэ Юэ, ты же одежду не поменяла! — вспомнила мать, но было поздно. Дверь хлопнула за принцессой, и её голос, звонкий и счастливый, донёсся уже с улицы: «Я поздно!» Император Лин Вэй обнял жену за плечи и привлёк к себе. — Видишь? — сказал он тихо. — Ничего страшного не случилось. Она просто счастлива. — Она выросла, — ответила императрица, и в её голосе прозвучала грусть. — А я всё пытаюсь учить её правилам, словно она всё ещё маленькая. — Она всегда будет нашей маленькой девочкой, — мягко сказал император. — Даже когда сама станет матерью. Ли Хуа вздохнула и прижалась к мужу — там, в центре главного зала, под росписями древних императоров. Никто из слуг не осмелился даже взглянуть в их сторону. Императорская чета стояла, обнявшись, молча, и в этой тишине было больше любви, чем в любых громких клятвах. — Пойдём, — сказал наконец император. — Пройдёмся по дворцу. Убедимся, что всё на месте. — Ты просто хочешь проверить, не разбила ли наша дочь какую-нибудь вазу в отсутствие присмотра, — усмехнулась Ли Хуа. — И это тоже, — признал Лин Вэй. — Но в основном я хочу побыть с тобой. Там, в поездке, мы почти не видели друг друга. Императрица взяла мужа под руку, и они медленно направились вглубь дворца — туда, где за неприметной дверью ждала их маленькая тайная гостиная с камином, где можно было говорить откровенно и не думать об этикете.

***

Конюшни Юэлана славились на всю страну. И не только богатством убранства — хотя золотые уздечки и сёдла, инкрустированные драгоценными камнями, впечатляли даже самых придирчивых гостей, — но прежде всего качеством лошадей. Здесь рождались самые сильные, быстрые и выносливые скакуны. Сюэ Юэ разделяла любовь отца к лошадям. Для неё они были не просто животными. Она выросла среди них, и каждый конь в конюшне казался ей другом — молчаливым, преданным, никогда не предающим. Байлу стоял в самом дальнем стойле, и принцесса сразу поняла, что он ждал её. Конь был прекрасен — это знали все, кто хотя бы раз видел его. Высокий, мускулистый, с блестящей шерстью цвета воронова крыла и длинной, пышной гривой. Его ноги были сильными и стройными, а глаза — большими, тёмными, почти человеческими. Когда Сюэ Юэ была ребёнком, Байлу считался самым агрессивным конём во всей конюшне. Он кусался, брыкался и не подпускал к себе никого, даже самых опытных конюхов. Другие принцессы на её месте боялись бы даже приближаться к такому чудовищу. Сюэ Юэ подошла. Ей было тогда десять лет, она была тощей, вихрастой девчонкой с ободранными коленками и вечно грязным платьем. Она услышала, как слуги перешёптываются о том, что «этого коня никто не оседлает, придётся его усыпить». И что-то в ней восстало. Она прокралась в конюшню ночью, когда весь дворец спал, подошла к стойлу Байлу и протянула руку. Конь заржал угрожающе, прижал уши, оскалил зубы. Но Сюэ Юэ не убрала руку. Она смотрела ему в глаза и говорила — тихо, спокойно, без страха. — Я не причиню тебе вреда, — шептала она. — И ты не причинишь мне вреда. Мы можем быть друзьями. Просто дай мне шанс. Принцесса стояла так, наверное, час. Может, два. И в какой-то момент — Сюэ Юэ не могла объяснить этого ни тогда, ни сейчас — конь перестал скалить зубы. Он опустил голову и осторожно, едва касаясь, ткнулся влажным носом в её ладонь. С тех пор они были неразлучны. — Здравствуй, мой хороший, — прошептала Сюэ Юэ сейчас, заходя в стойло и гладя Байлу по широкой бархатной морде. — Скучал? Конь фыркнул, тряхнул головой и начал тереться о её плечо — требовательно, по-хозяйски. Сюэ Юэ рассмеялась. — Я тоже скучала. Пойдём, покатаемся? Она вывела коня из конюшни, легко, по-свойски взобралась на него — без стремян, как в детстве, что было совершенно не по-императорски и совершенно правильно, — и направила его к озеру. Ветер трепал её распущенные волосы, солнце щекотало щёки, и Сюэ Юэ чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Она направила коня к озеру. К озеру Скрытой Луны, как называли его поэты, за то, что луна, отражаясь в нём, казалась не небесной, а ушедшей в глубину, спрятавшейся в воде. Принцесса спрыгнула с коня, отпустила поводья — Байлу не убежит, он всегда оставался рядом, — и опустилась на траву. Мягкую, прохладную, пахнущую летом. И тут она заметила табун диких лошадей. Они вышли из леса с другой стороны озера — грациозные, дикие, прекрасные в своей необузданной свободе. Вожак — огромный белый жеребец с развевающейся на ветру гривой — шёл впереди, и все остальные следовали за ним. Маленькие жеребята держались рядом с матерями. Сюэ Юэ замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо. Она любила смотреть на диких лошадей. В них было что-то такое, чего не хватало ей самой — полная, абсолютная свобода. Никто не укажет им, куда идти, с кем дружить, за кого выходить замуж. Мысли сами собой свернули к тому, о чём она старалась не думать. О браке. О долге. О разговоре, который обязательно состоится теперь, когда родители вернулись. Императрица уже несколько раз намекала, что Сюэ Юэ пора подумать о будущем. Что принцесса не может вечно отказывать женихам. Что долг перед королевством важнее капризов сердца. — Я принцесса, — прошептала Сюэ Юэ в пустоту. — У меня нет права выбора. Только долг. Но почему я не могу выбрать сама? Дикие лошади не ответили. Они пили воду, перекликались тихим ржанием, и мир казался таким спокойным, таким вечным. Сюэ Юэ легла на траву, глядя в небо. Облака плыли медленно, лениво. Веки стали тяжелеть. Она не хотела спать — но тело, измученное волнением прошедших дней и бессонной ночью перед возвращением родителей, требовало отдыха. «Я закрою глаза только на несколько минут», — подумала она. Сюэ Юэ не заметила, как провалилась в глубокий, без сновидений, сон.

***

В тайной гостиной горел камин. Император и императрица сидели в мягких креслах, поставленных так близко, что можно было касаться друг друга, не вставая. В комнате не было слуг — только они двое, потрескивание дров и тишина. — Я скучала по этому месту, — сказала Ли Хуа, оглядываясь. — По этим стенам. По запаху старого дерева. — Я знаю, — ответил Лин Вэй, беря её руку в свою. — Ты слишком долго была вдали от дома. Я не должен был брать тебя в эту поездку. — Я должна была поехать, — покачала головой императрица. — Ты слишком мягок, Лин Вэй. Тебя обведут вокруг пальца, не заметишь. Моя обязанность подсказывать тебе. Император усмехнулся. Они уже много лет играли в эту игру — он «мягкий», она «жёсткая», и вместе они были идеальным тандемом, который смог удержать дочь и трон сквозь все интриги и заговоры. — Наша дочь сегодня была счастлива, — сказал он, меняя тему. — Я заметила, — ответила Ли Хуа. — Она не скрывает своих эмоций. Это её слабость. — Это её сила, — возразил император. — Она умеет любить. По-настоящему. Ты когда-то тоже умела. Ли Хуа промолчала. Она помнила ту девушку, которой была когда-то — до того, как стала императрицей. Та девушка смеялась громко, плакала открыто, любила безоглядно. — Мэй передала мне, — начала императрица, собираясь с духом, — что наша дочь отклонила несколько предложений о браке от наследников весьма могущественных стран. — И что с того? — пожал плечами Лин Вэй. — Ей всего шестнадцать. У неё есть время. — У неё нет времени, — твёрдо сказала Ли Хуа. — Ты знаешь, как шатко наше положение. Союз с другими странами — это не просто свадьба, это гарантия безопасности. Если мы не заключим выгодный брак, Юэлан останется один. А одинокое царство — это лакомый кусок для любого захватчика. Лин Вэй тяжело вздохнул. Он знал, что жена права. В последние годы на границах становилось всё тревожнее, и слухи о короле на востоке — жестоком, амбициозном, жаждущем власти — доходили даже до самых глухих деревушек. — Ты говоришь о Ким Тэхёне? — спросил он, хотя ответ знал заранее. — Да, — кивнула Ли Хуа. — Ему двадцать шесть. За три года он подчинил себе три королевства. Три, Лин Вэй! Наш предки за десять лет не смог бы столько. И он не остановится. — Он не тронет нас, — возразил император, но в его голосе не было уверенности. — Ты так думаешь? — усмехнулась императрица. — Если наша дочь не выйдет замуж за кого-то достаточно сильного, мы останемся одни. И тогда Тэхён придёт. Ему двадцать шесть, он умён, жесток и опытен. А нашей Сюэ Юэ только шестнадцать. Она наивна, она не понимает, как устроен этот мир. Если он придёт, она не сможет ему противостоять. — Ты слишком драматизируешь, — мягко сказал Лин Вэй, но его рука, лежавшая на руке жены, слегка дрожала. Они замолчали. Камин потрескивал, бросая оранжевые блики на их лица. В этой тишине было что-то тревожное — предчувствие, от которого у императрицы похолодела спина. А потом дверь в гостиную распахнулась. Влетела служанка — молодая девушка, обычно собранная и спокойная, сейчас была бледна как полотно. Её губы тряслись, а глаза были полны ужаса. — Ваше Величество! — выдохнула она, падая на колени. — Беда! На нас напали! Армия у ворот! Они прорвали оборону! Император вскочил так резко, что кресло опрокинулось. — Кто? — спросил он, но ответ уже знал. — Ким Тэхён! — закричала она, и её голос сорвался на рыдание. — Чёрные знамёна с золотым тигром! Тысячи воинов! Они сожгли внешние кварталы! Императрица Ли Хуа медленно поднялась с кресла. Её лицо было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который давно готовился к этому моменту. — Лин Вэй, — сказала она мужу, — возьми меч. — А ты? — спросил он, глядя на неё с такой болью, словно уже знал, что это их последний разговор. — Я задержу их, — ответила императрица. — Насколько смогу. — Ли Хуа, нет… — Лин Вэй, — она шагнула к супругу и поцеловала — быстро, крепко, как целуют перед разлукой, после которой может не быть встречи. — Ты нужен нашему народу. Нашей дочери. Иди. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — А теперь иди. Лин Вэй вышел. Императрица осталась одна в гостиной, где минуту назад они говорили о будущем своей дочери. Она подошла к камину, сняла со стены старый меч — дедовский, затупленный временем, но всё ещё острый, — и вышла в коридор. В конце коридора уже слышались крики и лязг металла. — Сюэ Юэ, — прошептала Ли Хуа, вкладывая в это имя всё, что не успела сказать. — Прости меня. За всё. Она сделала шаг навстречу врагу.

***

Сюэ Юэ проснулась от того, что Байлу заржал — громко, тревожно, так, как он ржал только перед самой сильной грозой. Она села на траве, просыпаясь мгновенно, как учил её отец: «Настоящий правитель не имеет права терять время на раскачку». — Что случилось? — спросила принцесса у коня, но тот, дико вращая глазами, топал копытами и мотал головой в сторону леса. А потом она услышала крики. Они доносились издалека — со стороны города. Тысячи голосов, слившихся в один протяжный, полный ужаса вопль. И в этом вопле она разобрала слова: — Враг у ворот! Юэлан пал! Спасайтесь! Король Тэхён идёт! Сердце Сюэ Юэ ухнуло вниз, будто она сорвалась с обрыва. — Нет, — прошептала она. — Нет, этого не может быть. Она вскочила на Байлу, даже не глядя на седло — просто вскочила, как в детстве, — и погнала коня к дворцу. Байлу летел стрелой, и Сюэ Юэ молилась — всем богам, которых знала, и тем, о которых только слышала, — чтобы успеть. Чтобы спасти родителей. Но когда принцесса вылетела из леса и увидела, что осталось от её дома, она поняла: ошибки не было. Дворца больше не существовало. Там, где ещё сегодня утром высились белые мраморные стены, где вились виноградные лозы по резным колоннам, где фонтаны пели свои бесконечные песни, — теперь были только руины. Обгоревшие, чёрные, страшные. Камни дымились, воздух дрожал от жара, и пахло — боги, как же это пахло! — пахло кровью и смертью. Люди — её люди — бежали кто куда, их хватали воины в чёрных доспехах, заковывали в цепи. Дети плакали, женщины кричали, старики падали на колени, моля о пощаде. А над всем этим хаосом, на единственной уцелевшей башне, развевалось чёрное знамя с золотым тигром. Сюэ Юэ спрыгнула с коня и побежала туда, где раньше был главный вход. Она спотыкалась об обломки, резала ноги об острые камни, но не чувствовала боли. Внутри неё была только одна мысль: «Где они? Где мама? Где папа?» Она нашла герб. Он лежал прямо на земле, расколотый ровно пополам. Волк — символ Юэлана, гордый, свободный волк, воющий на луну, — был разрублен надвое. Одна половина смотрела в небо, другая уткнулась в землю. Сюэ Юэ опустилась на колени, взяла герб в руки и прижала к груди. Она не плакала. Слёзы не шли — вместо них была какая-то страшная, выжигающая пустота. — И в мороз, и в жару, — начала Сюэ Юэ шёпотом, и голос её ломался, — и в дождь, и в холод… стремились мы только вперёд… Небо над её головой затянули тучи. Первая капля дождя упала на щёку Сюэ Юэ — или это была слеза? Она уже не различала. Грянул гром. Дождь полил как из ведра. — Не подходите! — крикнула принцесса, когда воины в чёрном попытались приблизиться. Она вырывалась, пиналась, царапалась. — Не смейте трогать меня! Я принцесса Юэлана! Как вы смеете?! Сюэ Юэ кричала, отбивалась от грубых рук, пока не заметила, что воины вдруг расступились. Потому что между ними прошёл он. Сюэ Юэ подняла голову и замерла. Мужчина был высок. Очень высок. И красив — той пугающей, почти неестественной красотой, которая заставляет сердце биться быстрее, даже когда разум кричит «опасность». Чёрные волосы, мокрые от дождя, прилипли к вискам. Глаза — тёмные, глубокие, с каким-то странным, почти ленивым выражением — смотрели на неё свысока, как на забавную игрушку. На нём была чёрная корона с шипами, похожая на терновый венец. И чёрный плащ, расшитый золотыми тиграми. Ему было двадцать шесть. Взрослый мужчина, в расцвете сил. И он смотрел на неё — на шестнадцатилетнюю девочку, дрожащую под дождём, с разбитыми коленками и сломанным гербом в руках, — с холодным любопытством. — Ты, значит, и есть принцесса Сюэ Юэ? — спросил он (на юэланском, с лёгким, почти незаметным акцентом). Голос его — низкий, тягучий — прозвучал как приговор. Сюэ Юэ удивилась. Она ожидала, что мужчина заговорит на своём языке — на тхэджонском, который она учила годами. Но он заговорил на её родном языке. И это застало её врасплох. Она не знала, что тигр из Тхэджона говорит по-юэлански. — А ты, значит, и есть тот, кто разрушил мой дом? — ответила принцесса на его языке, вкладывая в каждое слово всю ненависть, на которую была способна. Тэхён на мгновение замер. Он явно не ожидал, что юная принцесса из разрушенного королевства ответит ему на его родном языке — и без акцента, почти идеально. — Ты говоришь на нашем языке, — сказал он, переходя на свой язык. В его голосе прозвучало… удивление? Любопытство? Что-то ещё, чего она не могла разобрать. — Я училась, — ответила она. — Принцесса должна знать языки соседей. Тэхён усмехнулся. В этой усмешке не было ничего весёлого — только холодное одобрение. — Умная девочка, — сказал он. — Жаль, что твои родители не были такими же умными. Они отказались сдаться. Они погибли. Сюэ Юэ почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Мои родители… — голос её дрогнул. — Мертвы, — сказал Тэхён просто, без жестокости, без удовольствия — просто констатируя факт. — Твой отец пал от меча моего генерала. Твоя мать умерла с мечом в руках, защищая коридор к твоим покоям. Она была храброй женщиной. Сюэ Юэ не помнила, как оказалась у него на груди. Не помнила, как вцепилась руками в его мокрый плащ. Она ничего не помнила, кроме слепой, животной ярости, которая застила глаза красной пеленой. — Убей меня, — прохрипела она, задыхаясь от крика. — Убей меня сейчас же, или я убью тебя. Клянусь гербом Юэлана, клянусь памятью родителей, я убью тебя, Ким Тэхён! Сюэ Юэ кричала, била его кулаками в грудь, пыталась ударить, укусить — всё, что угодно, лишь бы причинить боль. Её слёзы смешались с дождём, но она не замечала этого. Внутри неё горел огонь, который мог сжечь целый мир. Тэхён не оттолкнул её. Не разжал её пальцы, вцепившиеся в его одежду. Он просто стоял и смотрел на неё — на эту промокшую, дрожащую от ярости девочку. Когда она выдохлась, он мягко, но твёрдо отстранил её руки от своего плаща и шагнул назад. — Тебе шестнадцать, — сказал Тэхён спокойно. — А мне двадцать шесть. Я прошёл через три войны, пять заговоров и дюжину покушений. Твоя ненависть — не первая, принцесса. И не последняя. Он поправил воротник — спокойно, будто ничего не случилось. — Ты поедешь со мной. — Нет, — сказала Сюэ Юэ. — Тогда все жители Юэлана умрут, — спокойно сказал он. — Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок. Я прикажу вырезать их всех до единого. Сюэ Юэ замерла. Она смотрела на него и понимала — он не шутит. Этот человек способен на всё. В его глазах не было жестокости — была только холодная, абсолютная расчётливость. Он не получал удовольствия от убийств. Он просто делал то, что считал нужным. — Зачем тебе я? — спросила Сюэ Юэ после долгого молчания. — Ты уже всё забрал. — Ты — символ, — ответил Тэхён. — Пока ты жива, твой народ будет надеяться. А надежду нужно держать при себе. Он повернулся и пошёл к чёрной карете, стоявшей на краю руин. Сделал несколько шагов, остановился и бросил через плечо (на юэланском): — У тебя три минуты, чтобы попрощаться со своей страной, принцесса. Потом мы уезжаем. Навсегда.

***

Сюэ Юэ осталась одна под дождём. Она смотрела на обломки дворца, на герб, который всё ещё прижимала к груди, на небо, которое плакало вместе с ней. Вокруг неё люди — её люди — стояли на коленях, их связывали, уводили в неизвестность. Дети плакали, звали матерей. Старики просили пощады. Воины в чёрном отдавали приказы (на тхэджонском), и она понимала каждое слово. «Волки не плачут», — сказала мать много лет назад, когда Сюэ Юэ упала с лошади и разбила коленку. Сюэ Юэ вытерла слёзы. Она подняла голову, расправила плечи и пошла к карете. Не сломленная. Не побеждённая. Она шла, чтобы выжить. Чтобы отомстить. Чтобы однажды — пусть не завтра, пусть не через год, но обязательно — вернуться и посмотреть в глаза этому человеку, когда он будет стоять на коленях перед её гербом. У кареты она остановилась на мгновение и обернулась. Она увидела Байлу — одинокого, оставшегося на пепелище, — который смотрел ей вслед и тихо ржал. Её сердце разрывалось на части. Но Сюэ Юэ не могла взять его с собой. Не могла обрекать на жизнь в чужой стране, под чужим небом. — Прости меня, — прошептала она (на своём языке), отворачиваясь. — Прости, мой Белый олень. Карета тронулась. Сюэ Юэ села прямо, не касаясь спинки сиденья. Она смотрела в окно на руины своего дома, на чёрный дым, поднимающийся к небу. Тэхён сидел напротив, читал какие-то свитки. Он не смотрел на неё. Не заговаривал. — Я запомню этот день, — сказала она (на его языке), не глядя на Тэхёна. — Я в этом не сомневаюсь, — ответил он, не поднимая головы от свитка. Карета увозила её всё дальше. И последнее, что увидела Сюэ Юэ, обернувшись, — это чёрный дым над руинами Юэлана. Её детство сгорело дотла вместе с дворцом. Её родители остались лежать среди обломков. Её народ, который ещё утром кланялся ей, теперь стоял на коленях перед чужеземцами в чёрных доспехах. А впереди была только тьма. И человек с чёрной короной, который сидел напротив и читал свитки, будто ничего не случилось. Карета скрылась за поворотом. Дождь всё лил, смывая пепел с земли, смывая кровь с камней, смывая следы того, что здесь когда-то было великое королевство. И только одинокая серебристая лошадь стояла на краю обрыва и смотрела вслед уходящей карете. Она ждала. Как и народ Юэлана. Как и сама луна, которая поднималась над пепелищем, — холодная, равнодушная, вечная.