Фигуры

Но пока бьёт свет из окна на её этаже,

Сердце поёт, и я ещё жив.

Всё не по чём, всё не беда,

Пока бьёт свет из её окна.

Sizor — Свет из окна

***

Михаил понравился Насте с первого взгляда, в отличие от его родителей. Те смотрели на неё с презрением, подозрением и даже сочувствием. Его родители словно заглядывали ей в рот во время разговора, присматриваясь, почему такая невестка в свои двадцать лет до сих пор одна. Они вежливо задавали ей вопросы, в том числе и самые бестактные, но в глазах их можно было различить такую неприязнь, как если бы они смотрели на собачью кучу. Настя отвечала, кивала, делала вид, что внимала их советам и наставлениям. Унижение. Этот вечер был бы сплошным публичным унижением, если бы не Миша. Он смотрел на неё с такой доброй и простой улыбкой, что непременно хотелось улыбаться в ответ. Настя смогла посмотреть в его темные глаза без стеснения сразу же, как его увидела. Миша смеялся и рассказывал за столом смешные истории из своего детства, накладывал всем салат, по-хозяйски взяв в руки ложку, останавливал свою маму, когда она начинала задавать совсем уж неприличные вопросы. Настя стала разговаривать с ним тут же, и едва могла остановиться. Миша спрашивал её об увлечениях и восхищенно присвистнул, когда она рассказала о балете. Папа конечно тогда бросил на неё взгляд, полный неодобрения, но девушке было всё равно.  Его волнистые, чёрные как смоль волосы, густые брови, широкие плечи. Насте сразу же понравилось в нём всё. Если кто-то и мог назвать его некрасивым, то только тот, кто ни разу не видел его добрейшей улыбки во все тридцать два. В этих глазах можно было утонуть, от улыбки мгновенно согреться, а за широкой спиной надежно спрятаться.  Настя и сама не понимала, почему этот человек вдруг так добр к ней, но была несказанно этому рада. — Настя, а я вас узнал, —  вдруг сказал Миша, когда родители отошли посмотреть дом. В его глазах плясали озорные огоньки.  Внутри у девушки всё похолодело, дыхание на секунду сбилось. Лишь бы не вляпаться сейчас в какую-то неприятную историю.  — Мы ведь с вами сегодня уже встречались, правда? Я видел вас у газетного киоска. Это же вы та самая девушка с газетами про Карпова. Она прищурилась, всматриваясь в черты его лица и напрягая память. Ну, конечно, это он тогда её рассматривал. Дурочка, так перепугалась, что даже лица его не запомнила.  — Вы же… тот самый… Вы ещё меня рассматривали! — Да, — признаваясь, засмеялся он, — понимаете, просто нечасто встретишь симпатичную девушку, увлекающуюся шахматами. Вы мне ещё тогда понравились. Я большой поклонник этого спорта. — Да я вообще-то не особо интересуюсь, — извиняющимся тоном ответила она, — это я для брата, он занимается шахматами.  Настя и сама не заметила, как соврала. С другой стороны, не скажешь же, что она тайная любовница известного шахматиста. Особенно жениху, что пришёл свататься.  — Сами не играете? — Почти нет.  — Жаль, вам бы пошло. Глаза у вас такие… умные.  Смущенные, они оба звонко рассмеялись.

***

Доигрывание сразу двух партий прошло блестяще. И не только потому, что ходы, так вовремя предложенные Настиным Серёжей оказались на редкость полезные. Карпова необычайно вдохновлял тот факт, что впервые за поездку Виноградова позвонила ему. Сама позвонила. И это был не просто звонок: она подсказала ему выигрышные ходы. Настя его ждёт, где-то там, в далекой солнечной Москве. И не смотря на то, что сейчас Карпов находился в дождливом Багио, сердцу его было совсем тепло. Он скоро вернётся. Она его ждёт.  Он вышел со сцены, последний раз улыбнувшись шахматной доске. Толе казалось, его тело стало легче и теперь ноги как будто сами несли его куда-то в новое, светлое будущее.  Он решил добраться до дома пешком, игнорируя советы товарищей: — Толь, поклонники ведь набегут, — предупреждающим тоном бубнит Балашов, и рукой подзывает Карпова к машине. — Я хочу прогуляться, — мужчина отмахнулся от товарища, словно от назойливой мухи. По правде говоря, Карпов не был уверен, что знает дорогу домой, но знал, что обязательно туда попадет. Он поплёлся куда глядят глаза, соблюдая лишь примерное направление. Перед глазами гладкие дороги сменялись тропинками, лужи переполнялись свежей дождевой водой, многоэтажки соседствали с маленькими уютными домиками. Дорога менялась, а Толя всё летел вперед.  Как из ниоткуда, перед ним развернулся большой и шумный рынок. Толпы людей сновали туда-сюда, суетились, раскладывая товар, прикрывали головы от дождя. Зеваки бродили вокруг, выбирая странные фрукты, названия которых Карпов никогда не знал. Он завернул, с интересом рассматривая прилавки, бурлящуюся на огне уличную еду, заморские сладости. Его истинного внимания заслуживала лишь одна небольшая лавочка, расположившая где-то в центре рынка, полностью слившаяся с десятком похожих.  На прилавке золотом и серебром переливались украшения. Фигурные серёжки, бусы со странными камнями, броши, яркие браслеты. Толя бросил взгляд на небольшую подушечку с кольцами.  — Это наши старинные кольца, — на ломаном английском объяснил продавец, — говорят, приносят в жизнь вечную любовь. Молодожены, надев такие, больше никогда не расстаются. — Это ведь просто легенда, да? — Смеётся Карпов, доставая кошелёк. Во всю эту чепуху он не верит, но кольца больно красивые. Он присмотрел одно. Спокойное, блестящее серебро и светлый голубой камень, в цвет её глаз. — Я прожил со своей женой тридцать лет, — горько усмехнулся продавец, показывая руку с таким же обручальным кольцом, что на прилавке, — мы расстались только после её смерти. Прискорбно говорить, но от смерти они не спасают. Конец у всего один.  Толя со вздохом сочувствия протянул деньги торговцу. Два кольца в черном бархатном мешочке лежали в его крепкой ладони. Одно подарит Насте, как только вернётся домой, а другое наденет сам, если она скажет «да». Когда она скажет «да».  Карпов бросил взгляд на свою правую кисть. Золото обручального кольца навязчиво переливалось на свету. Он свернул к океану. Туфли мягко проваливались во влажный песок, и Толе казалось, что с каждым шагом его затягивают всё дальше в глубину зыбучие пески. Карпов справится. Он должен.  Гроссмейстер медленно стягивает золотое кольцо с безымянного пальца. Сердце его начинает биться чуть чаще. Толя несколько минут крутит украшение в руках, гладя его грани большим пальцем. Нет, ему совсем не жаль. Просто немного страшно.  Карпов накрывает кольцо пальцами, сжимая руку в кулак. Мгновение — и  его тяжелая ноша летит куда-то далеко в океан, туда, где небо сливается с водой, пряча линию горизонта.  Давно пора. 

***

— Выиграл! — Маленький Серёжа бегал босыми ногами по квартире, — он выиграл! Наш Анатолий Евгеньевич выиграл сразу две партии! — Брат радовался, разражаясь громким хохотом. Он прыгал на кровати, выкрикивая имя Карпова. — Серёжа, — Настя улыбалась, но смотрела укоризненно, — пожалей мебель.  Виноградова сидела в тёмном платье на кухне. Михаил зашёл вечером к ним на чай уже на следующий день, игнорируя правило трёх дней.  — Зачем? — Смеялся он на Настин вопрос, не нужно ли по правилам смотрин после встречи ждать три дня прежде, чем увидеться снова. — Я и так знаю, что хочу ещё раз встретиться с тобой.  Виноградова расплылась в улыбке.  Они пили чай, смеясь и весело болтая. Миша принес ей три белые розы, аккуратно завернутые в газету, и теперь они стояли в вазе на столе. Он рассказывал о своей учебе на врача, о том, как собирается стать хирургом. Уже работает на скорой в свободное от учебы время. Настя смотрела на него и не понимала, как он ещё сохранил столько доброты в душе. Как после работы на скорой ещё не потерял рассудок. Как находит в себе силы так широко улыбаться и верить в людей. Виноградова смотрела на него с осторожностью, как испуганное животное. Тщательно выбирала слова. Ей отчаянно не хотелось ненароком всё испортить. Настя боялась сделать больно этому человеку. Она решительно захотела стереть всё своё грязное прошлое. Стереть себя. Оставить только чистую, гладкую картинку. Конечно, Миша полюбил бы её и со всеми её недостатками, она это чувствовала. И всё же рядом с ней ей хотелось быть немного лучше, чем на самом деле.  — Давай сыграем, — вдруг говорит Миша, бросая взгляд на шахматную доску, — я люблю шахматы.  — Я не умею, — пожимает плечами Виноградова, поднимая доску с журнального столика, — но попробую. Серёжа, — кричит она в соседнюю комнату, — принеси нам шахматы. 

***

Ещё одна партия. Ещё одна победа. Выгрызанная зубами. Выбитая кулаками. Терпеливо выжданная и резко выбитая у Корчнова из рук.  — Колечко сняли?  Карпов записывает свой последний ход в блокнот и улыбается. Сейчас ему нет дела до нападок соперника. «Танец коней»… он сыграл «Танец коней». И всё ради Насти. Он чувствовал себя рыцарем, победившим на дуэли ради любимой избранницы.  — А я говорил, — бормочет Виктор Львович, — сердце болит. И кто она?  — Кто? — нахмурил брови Карпов, глядя в очки-зеркала оппонента. Он лишь смутно начинает понимать, к чему клонит Корчной.  — Девушка, ради которой вы всё это делаете. Молодой человек, я на этом свете живу побольше вашего. Вы сняли кольцо, — карие глаза Карпова посерели, — «Танец коней»… да вы меня просто растоптали. На неё хотите впечатление произвести? — Улыбается Корчной, — мужчина вашего возраста разводится, когда встречает новую любовь. Глупцы вы, конечно, если думаете, что с новой женщиной всё будет по-другому. Все они одинаковые. Карпов секунду сидит, задумавшись. Интересно, окажись на его месте Настя, как бы она сыграла с Виктором Львовичем? Потрясли бы его её ходы так же, как в своё время Толю? Запутала бы его эта хитрая лиса?  — Съела бы.  — Что, простите?  — Вы спросили, кто она. — С вызовом начал Карпов, — а вам нужно знать только то, что она бы съела вас на завтрак. Прожевала бы и не заметила. — Он подал грудь вперед для убедительности, — Только косточки бы выплюнула.  — А-а-а, — протягивает Корчной. — Ну, повезло мне, что здесь вы, а не она.  Он удаляется, скрывая блеск костюма за деревянной дверью.  Толя ещё секунду глядит на доску, затем легко поднимается со стула, окрылённый победой. Одна. Осталась всего одна. Одна победа. И одна женщина в его жизни. 

***

Игра за столом на кухне дома Виноградовых шла быстро и спокойно. Оказалось, Миша в школе занимался шахматами, и даже имел первый разряд. Настя лишь знала, как ходят фигуры и умела считать.  Ей нравилось его путать, ставить вилки угрожать своими тяжелыми фигурами. В эти моменты взгляд Миши менялся, брови его задумчиво поднимались. Он складывал руки в замок и подносил к лицу, трепал свои черные кудри. В эти минуты Виноградова тайно бросала на него взгляды, полные симпатии.  Миша уводит свою ладью, на которую Настя нацелила своего ферзя. Ей было даже жаль его, но Виноградова не умела поддаваться. Она настойчиво преследовала ладью, сделав ещё один уверенный ход на две клетки вперед.  — М-да-а-а, — протягивает молодой человек. — Моей ладье недолго осталось.  Его серьезное лицо её будоражило. Хотелось только смотреть и смотреть на него. Ради этого Настя была готова ещё пару ходов помучать несчастную ладью. Да что там пару ходов… хоть вечность.  — Как и ферзю, — грустно замечает девушка. Ей было жаль, что он отчаянно проигрывает. Ей было жаль, что игра заканчивается.  Миша с улыбкой опрокидывает своего чёрного короля, качая головой.  — Чёрт возьми, да ты меня сделала! — Он тянет ей руку. Берет её ладонь и оставляет поцелуй на тыльной стороне кисти, — спасибо за игру.  Виноградова смущенно улыбается. Мишино восхищение ей слишком сильно льстило.  — Какая у тебя любимая фигура? — Тихо спрашивает он, пряча шахматы в дерево раскладной доски.  — Не знаю, наверное… конь? — Пожимает плечами Виноградова. — Он нестандартно ходит, его труднее считать. Он маневрирует по доске быстро и неожиданно.  — Да, конями ты владеешь хорошо, это я заметил, — смеётся парень. — А у тебя? — Ладья. Знаешь, они мне в каждой партии как-то по-своему дороги. Все фигуры прыгают по доске, нападают. А ладья просто тихо стоит и защищает. Она такая весомая, такая уверенная.  Настя прищурилась и внимательно посмотрела на будущего жениха. Он и сам ей напоминал ладью. Спокойную, надежную и защищающую.  «Интересно, какая любимая фигура у Карпова?» — эта мысль сама появилась в голове Виноградой. Несмотря на все её усилия, талантливый шахматист не выходил из головы. Он снился ей каждую ночь, не давая расслабиться ни на один день, ни на минуту, ни на секунду.  — Настя, я… — Неуверенно начал Михаил, — хочу быть честным. — Ты мне очень нравишься. Родители были от тебя не в восторге, но им вообще никто не нравится. Они поставили лишь одно условие: я должен подождать месяц. Я уверен, что через месяц я сделаю тебе предложение. Я хочу лишь, чтоб ты знала, что у меня серьезные намерения. А этот месяц — будет временем, которое мы потратим на то, чтобы лучше узнать друг друга.  Настя замерла. Это признание казалось таким нереальным, таким спешным, таким неожиданным. Смелое, искреннее откровение прямо в лоб. Впрочем, от Миши этого мог не ожидать только тот, кто его совсем не знает.  — Я надеюсь, ты мне не откажешь?  Она засмеялась, отрицательно мотая головой. Миша облегченно выдохнул и начал собираться домой. Виноградова проводила его, неловко чмокнув в щеку на прощание. Девушка никак не могла снять улыбку с лица.  Настя вернулась к себе в комнату, плюхнувшись на кровать. Прикрыла веки. «Кожевникова», — про себя примеряла будущую фамилию девушка. В прикрытых глазах весело плясали светлые блики.  Со стены на неё смотрел плакат Анатолия Карпова. Любимой фигурой Толи была белая королева.

***

— Ура, товарищи! — Поднимает бокал шампанского Балашов, широко улыбаясь, — скоро домой поедем!  На столе бутерброды с икрой, фужеры с резными узорами, конфеты в блестящих обёртках. Курит сигареты Таль, весело взъерошив остатки чёрных волос. Снимает квадратные очки тренер Карпова, Зайцев. И хоть за окном уже стемнело, и дождь играет свои парадидлы, внутри их дома тепло, уютно и весело. Все предвкушают последнюю, грандиозную победу. Все радуются той, что уже случилась сегодня.  — Толь, сам-то рад хоть? Как ты его, а? — Балашов приземляется на диван возле Карпова и внимательно смотрит на товарища.  — Конечно, рад. Как же ещё. Но я… уже соскучился по дому, — он грустно смотрит на белый шерстяной шарф.  — Тебя в последнее время не узнать, — замечает товарищ, — изменился как-то.  — Как? — Толя делает очередной глоток шампанского.  — Раньше ты всегда был один и тот же, — объясняет Балашов. — А теперь каждый день разный. То такой счастливый, каким я тебя никогда раньше не видел, то на тебе лица нет. Одно могу сказать — ты наконец начал жить. Больше на человека стал похож. — А раньше не был? — Удивляется Толя. — Нет, не был, — смеётся Балашов. — Раньше ты был, как счетная машина. ЭВМ. Сидишь тихонько, и всё ходы считаешь. Даже не за игрой.  — Это на меня чемпионат так действует, — улыбается Карпов. — Обостряет чувства.  — Нет, Толь, тут что-то другое. Шерше ля фам, называется. Может дело в той девушке… — товарищ морщит лоб, вспоминая, — Виноградовой. Брата к нам водит.  Внутри Карпова всё холодеет. — Ты-то откуда знаешь? — удивляется он.  — Толь, — Балашов заглядывает в его серые глаза, — все уже знают.  Трелью раздается телефонный звонок.  — Карпова к телефону, — мурлычет Зайцев, оглядывая всех присутствующих. Толя неловко плетётся к телефону, всё ещё бросая косые взгляды на друга. Карпов слегка захмелел, и теперь его тело стало слегка непослушным.  — Алло, — с сомнением произносит он. Толя не ждал звонка.  — Алло, — спокойно звенит в трубке слишком узнаваемый голос.  — Привет, царевна, — Карпов заметно повеселел и улыбнулся. Его голос зазвучал бодро, — Пять побед, как тебе, а? Уже пакуем чемоданы. Скоро вернусь к тебе. Я так соскучился!  Толя не раз думал, что скажет, когда Настя всё-таки разрешит с ней поговорить. Готовил речь, в которой он просит прощения. За свою трусость. За то, что бросил. За то, что поставил шахматы выше, чем любовь. Говорил, что готов меняться. Что снял обручальное кольцо. Что делает всё, что только может, ради неё. Чтобы они наконец были счастливы.  Но победа и шампанское опьянили его разум. Непослушный язык так и не повернулся в нужном направлении, чтобы сказать те самые слова.  — Толь, я замуж выхожу, — эхом доносится в трубке самый прекрасный голос.  — Куда? — Внутри у Карпова всё резко перевернулось. Толя всё ещё надеялся, что ему просто послышалось.  — Мы скоро поженимся. — Медленно повторила девушка в трубку.  Она сидела у себя дома и затягивала самокрутку. По щеке неслась одинокая слеза, но голос её был спокоен. В квартире Виноградовых все уже спали. Настя говорила по телефону, смотря на портрет шахматиста Карпова.  — Ты… не звони мне больше, ладно? — Холоду в её голосе можно было только позавидовать, — Неправильно это как-то, помолвленной девушке в ночи звонки получать. Ещё секунда, и она разрыдается. Насте так хотелось услышать от Карпова уверенное «нет». Услышать, что он не потерпит рядом с ней никого другого. Что он вернётся, и они будут вместе. Будут вместе по-настоящему. Обещание, одно простое обещание. Стойкое намерение Карпова быть с ней, что бы им не помешало. Подтверждение, что Настя ждёт его не зря.  Но на линии стояло лишь холодное молчание. Трубка выпала из руки Карпова ещё минуту назад, и теперь он стоял, опершись на комод, пытаясь не упасть в обморок. Звуки стали тише, перед глазами всё плыло, предметы в комнате растекались, как масло.  — Ну, пока, — в последний раз прошелестел в трубке голос Насти, и раздались глухие гудки.  — Ё-моё, кровь! Толя, у тебя кровь! — Подхватывает Балашов товарища. Из носа — две ровные алые струйки. — Салфетку, принесите салфетку!  Щеки Насти залили слёзы. Она резким движением сорвала портрет Карпова со стены.