Фигуры

Вся любовь на шахматной доске Жизнь моя висит на волоске…

А на доске такая ситуация: Ничего нельзя вернуть назад А на доске такая комбинация, Что меня спасёт твой нежный взгляд

Комбинация — Ход конём

***

Дождь. Дождь, дождь, дождь. Он стоял мертвой, бетонной стеной в Багио уже несколько недель подряд. На этом острове начинает казаться, что другой погоды вообще не существует. На всей планете кругом только и есть, что столпы воды, простирающиеся с неба. В каждой точке Земли идет дождь. Он барабанит по крышам, навязчиво заглядывает в окна, напористо колотит листья деревьев, прорывается во все щели. Дождь. Дождь. Дождь.  Карпов сидел за шахматной доской и силился сосредоточиться на фигурах, но мысли его были совсем о другом. Они носились вихрем, словно бешеные кони, уставшие, силой загнанные на очередной круг. Карпов думал о Насте. О Веронике. Как она могла так поступить? Выслеживает её, как охотничья собака лису. Лиса… моя лисонька. Фигуры укоризненно смотрят на него с доски. Ты долбанный эгоист. Что Насте было делать? Ты и сам-то не смог сказать Веронике правду. Ты убежал с поля боя, стыдливо поджав хвост, но гордо хлопнув дверью. У тебя признаться была кишка тонка, ждешь, что это сделает твоя любовница? Ну, и дурак ты!  Толя резко отодвигает шахматную доску. Стыд разгорается жарким огнём по спине. Он закидывает ноги на диван, укладывает отяжелевшие плечи. Укрывается белым вязаным шарфом с красную галочку. Настя. Увидеть бы её сейчас хоть на пару минут. Услышать бы её звонкий согревающий голос. За прошедшие две недели Карпов звонил ей слишком много раз, товарищи уже начали шептаться. Ему было плевать.  Она ни разу так и не взяла трубку.  Карпов закрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон. Даже во сне его барабанил назойливый дождь. Вероника сидела возле его ног на кровати.  — Ты обманываешь её, — чеканит её медный голос, — Ты обманываешь меня. Ты обманываешь нас обеих.  Безымянный палец обжигает холодом обручальное кольцо. Руку начинает больно колоть.  — Я не обманываю, я… — Он старается говорить громче, но слова застревают в горле. Прокашливается, — я люблю её! Я вернусь и буду с Настей. Я… — Ну, уж нет, — хитро улыбается жена, — От меня ты никуда не уйдешь. Я тебя никуда не отпущу.  В её глазах блестят безумные огоньки. Тело начинает расплываться, теряя привычные очертания. Жена нависает над Карповым, неузнаваемо видоизменяясь. Наконец метаморфозы завершаются и она победно шипит.  Карпова будит звон будильника.  — Змея! Товарищи, змея! Змея!!! 

***

Вдох. Настя резко садится на кровати, вбирая в грудь столько воздуха. Сколько вмещают в себя легкие. Ей явно снился кошмар, но едва она очнулась, сюжет улизнул из памяти. Она обнимает себя руками, мягко поглаживая плечи. Тянется рукой к столу, берёт наполовину полную кружку чая, оставленного ещё с вечера. Лучше чем ничего, сейчас ей нужно просто прийти в себя. Вернуться в реальность. Хотя она едва более приятна, чем самый страшный сон. Делает пару глотков. Как бы нехотя вылезает из кровати, надевает халат прямо поверх ночнушки. Медленно выходит на кухню, почесывая затылок. Будь бы сейчас здесь Карпов, сказал бы, что спросонья она выглядит ещё более мило, чем обычно.  Но его здесь нет. Мерно тикают часы. За стенкой храпит отец после ночной смены. За столом завтракает маленький Серёжа, скоро опять убежит во двор. За лето он немного возмужал, насколько этот глагол применим к мальчику девяти лет. В нём вдруг появились черты, намекающие, что скоро он сильно вытянется в росте, голос его сломается, в очереди к нему будут обращаться «молодой человек». «Он скоро станет совсем мужчиной», — вдруг подумала Настя, потрепав брата по светлой макушке.  Но пока на неё смотрел лишь без пяти минут четвероклассник, не желающий доедать свою кашу.  — Ты есть вообще собираешься? — Настя на ощупь находит в буфете банку с кофе. Наливает в турку воду.  — Сейчас, — хмуро отвечает малыш, — я занят.  Перед ним раскрытая книга и шахматная доска. Он смотрит на фигуры, замирает, думая и нерешительно расставляя их чуть ровнее, и ныряет носом в книгу.  Настя закатывает глаза. Опять шахматы. Опять эти дурацкие шахматы. В последнюю секунду успевает снять турку с огня. Наливает в любимую кружку. Включает радио, только чтобы немного успокоиться. Все её силы сейчас уходят на то, чтобы с грохотом не сбросить эту чертову доску со стола. — Пока гулять будешь, проголодаешься, — строго замечает она, — придется бежать на обед, вдруг, что интересное пропустишь?  — Не прибегу, — Серёжа всё также хмур и суров, — я вообще сегодня гулять не пойду. Я над шахматами думаю.  Настя вздрагивает. Сейчас маленький Серёжа слишком сильно напомнил ей Карпова. Словно из-за стола на неё смотрит Толя, он по обыкновению задумчив и слегка холоден. Сгорбился над своей доской, собрав руки в замок. Сейчас он вскинет голову, посмотрит на неё своим внимательным взглядом и скажет… — И вообще я не хочу эту кашу! — Настя облегченно выдыхает, к брату вернулась его детская капризность. Секунда — и он снова склонился над доской. — Может добавить тебе вишневого варенья? Или хочешь, я сделаю тебе тосты?  — Я не хочу отвлекаться. Тут важная партия, — глаза маленького Серёжи словно посерели, — да, добавить. И тосты. С маслом.  Если бы Настя только могла, то закатила бы глаза ещё сильнее. Нет, два шахматиста это уже перебор. Её одной на всех не хватит.  Мелодично заливается музыкой радио. Настя делает погромче, накладывает брату варенье в кашу, забрасывает хлеб в тостер.

Старт, рывок и финиш золотой.

Ты упал за финишной чертой…

Ты на целый миг быстрее всех.

Мир, застыв, глядит на твой успех…

Сегодня надо всё-таки выбраться из дома. Всю прошедшую неделю Настя просидела в квартире, пугливо задернув шторы. Ей казалось, стоит выйти из дома, её непременно встретит Вероника. Взгляды прохожих казались заговорческими. «Они всё знают. Все знают. Все знают про нас», — думала она, каждый раз теперь оказывавшись на улице. Только бы не узнал отец. Только бы не узнал. Что угодно, только не это. Настя каждый раз испуганно отшатывалась, стоило её папе задержать на ней свой внимательный взгляд. Нет, только не это.  — Знаменитый шахматист Анатолий Карпов завтра снова сразится с Виктором Корчным в Багио… — звонко сообщал диктор по радио. Настя вздрогнула и одним резким движением выключила радио.  — Настя! — капризно завыл брат, — я вообще-то слушаю! Это же наш Анатолий Евгеньевич!  Она молчала. «Наш Анатолий Евгеньевич»… он никогда не был их. Никогда не был её. Настя потеряла его, даже не заполучив.  Брат опустил глаза, смущенный её молчанием.  — Вы поругались? — грустно интересуется Серёжа.  — Я позже тебе всё объясню. Когда ты чуть-чуть подрастёшь. Не переживай, я уверена, Анатолий Евгеньевич всё так же любит тебя. Он будет так счастлив, когда вернется и наконец поиграет с тобой в шахматы, — Настя гладила брата по спине, заглядывая ему в глаза. — Всё будет хорошо.  Из тостера звонко выскочил хлеб. Серёжу её ответ удовлетворил, и он принялся есть кашу свою кашу, отодвинув шахматы и книги подальше.  Настя допила кофе, осушив содержимое чашки одним глотком. Пора взглянуть своим страхам в глаза, и всё-таки выбраться на улицу.  В своей комнате она надевает длинный белый сарафан и расчесывает волосы. Мягкая юбка приятно гладит ноги. Она натягивает пару колец на пальцы. Безымянный остается пустым. 

***

Карпов сидит за столом. Он видит своё отражение в очках Корчнова, и из раза в раз это зрелище становится ему всё противнее. Фигуры, раньше отвлекавшие его от дурных мыслей, вдруг стали не слушаться и теперь словно выпрыгивали из под пальцев. Он берет в руку фигуру коня и замирает. На миг Карпову привиделась фигура змеи. На секунду он пугается, но тут же берёт себя в руки и делает ход.  — Нервишки шалят? — Улыбается Корчной. Морщинки на его лице неприятно подрагивают.  Карпов не отвечает. Он спокоен и безразличен, словно белая холодная стена.  — У меня бы тоже нервишки шалили, если бы я знал, что могу не вернуться домой. Жена ждёт, да? — Не унимался соперник. Анатолий не оторвал взгляд от доски. «Только не про жену», — про себя заскулил он.  — Мистер Корчной, я вынужден сделать вам замечание, — судья учтиво, но строго посмотрел на Виктора Львовича из под очков.  — О’кей-о’кей, — произносит Корчной на английский манер.  Следующим ходом он берёт белого ферзя Карпова.

***

На улице она решительно направляется к трамвайной остановке, надо съездить на рынок и купить сочных фруктов и овощей. Вечером она приготовит свежую окрошку, наверняка последнюю в этом году. Августовское утро уже подает первые признаки приближения холодной осени — те самые ощущения, когда выходя на улицу вдруг хочется накинуть кофту. Настя по привычке в последний момент поворачивает в газетный киоск. На витрине несколько газет — и все с Карповым на первой странице. Она выбирает две понравившиеся и идет расплачиваться, когда понимает, что к небольшому окошку выстроилась очередь из трёх человек. Все с такими же газетами.  Молодой человек перед ней удивленно поглядывает на Настю. «Он меня раскусил», — девушка отшатывается под его колким взглядом, — «он рассматривает любовницу Карпова». Тут же берёт себя в руки. «Не говори ерунды, кому ты нужна».  Молодой человек всего лишь разглядывал хорошенькую девушку, интересующуюся шахматами.  Дождавшись своей очереди, Настя расплачивается и бежит к трамваю, только что гостеприимно раскрывшему двери. Занимает место у окошка. Достает из сумки простой карандаш и обводит в первой газете фамилию Карпова. Пишут, что уже завтра он будет доигрывать две партии с Корчным. Ему стоит быть внимательным, слишком многое на кону. Две партии. Две победы. Два проигрыша. Две ничьих. Как мало и как много одновременно.  Фотография с Карповым чернеет в газете. Настя с трудом различает обручальное кольцо на его правой руке.  Всё кончено. Эта мысль вдруг поселяется в её голове. Даже если Карпов победит. Даже если он к ней вернется. Толя, её Толя, сейчас был в дождливом Багио за много тысяч километров. Но её мечта об их счастливой жизни была ещё дальше. Если он вернётся, точнее когда он вернется, поправляет она себя, то всё будет как раньше. А так продолжаться больше не может. Он не может больше её так истязать. Она не может больше так себя истязать. Интересно, истязает ли Толя себя? Наверняка да. И от этого ещё хуже. Нет, с ними покончено.  Этой мысли, этой решающей точки, точки невозврата Настя так боялась, но стоило ей наступить, как вдруг стало легче. Так будет легче всем. Она вышла из трамвая, в последний раз покосясь на взгляды других пассажиров. 

***

Теперь от Карпова окончательно ушёл всякий сон. Стоило ему прикрыть глаза, перед глазами только и возникала, что нависшая над ним змея. Она каждый раз зловеще открывала пасть, демонстрируя чёрный раздвоенный язык.  «Я тебя никуда не отпущу», — вспоминал Карпов слова Ники из своего сна, и ему делалось страшно. Хотя жена никогда не имела над ним такой власти, ведь он не был её личным рабом. И всё же кольцо на его пальце до сих пор назойливо блестело, и снять его оказалось труднее, чем кажется. Это было не просто кольцо, а тоненькая ниточка, соединяющая его с прошлым. Прошлым, которое было хоть и менее счастливым, но таким спокойным и безмятежным. А если что и вызывало тревогу, можно было всегда скрыться за шахматной доской, нырнуть в неё с головой, потеряться среди фигур. Хотя бы на время.    Теперь эта стратегия избегания каждый раз приводила к провалу. Карпов не мог смотреть на белого ферзя без мыслей о Насте. Вспоминал мат Анастасии, бытаясь сберечь две ладьи. Фигуры, белые и чёрные, бесконечные деревянные клетки — всё пропиталось ей, вобрало её запах. Иногда Толе казалось, что на доске разыгрываются сцены из его жизни снова и снова. Вот, он защищается от Вероники, уводя слона. Вот, бежит к Насте с букетом цветов, совершая прорыв пешками.  «Надо ей позвонить», — со вздохом думает Карпов, опрокидывая своего белого короля. Он знал, Настя не возьмёт трубку. Если бы жизнь была шахматной партией, Виноградова явно запустила процесс матования. 

***

Настя вернулась домой через час, нагруженная тяжелой бакалеей. На её удивление отец не спал, а сидел за кухонным столом, куря сигарету и разглядывая очередную газету.  — Привет, пап, — удивленно поздоровалась Виноградова, укладывая продукты в холодильник, — я купила твой любимый квас, сделаем вечером окрошку. Он строго взглянул на неё из под очков. Под этим колючим взглядом Настя поёжилась. Вдруг отец всё знает? Только не это!  — Нам надо серьезно поговорить, — Виноградов старший хмыкает, откладывая газету. Сердце Насти ёкает и падает куда-то в глубину. — Ты девушка уже совсем взрослая. Пора бы уже подумать о замужестве.  — Я думаю, — энергично кивает Настя. Она облегченно выдыхает, потому что имя того самого шахматиста не прозвучало, но всё ещё напряжена. — У меня много вариантов, я просто выбираю своё. — «Своё», про себя думает Настя. Толю точно нельзя назвать своим. — Много вариантов это плохо, — медный голос отца всё так же суров. — Должен быть один. Любимый. Мы не за рубежом, чтобы любить всех подряд, — сердито замечает он.  — Да, но мне всего двадцать…  — Мама в твои годы уже… — осекается отец. Мать — табу, которое он сам ввел и сам же только что и нарушил. — Ладно, это неважно. Тебе пора подумать головой. Пора подумать о будущем. Твои одногруппницы уже сплошь невесты.  — Не все.  — Но многие! И я не закончил. Я не могу остаться в стороне. Я желаю лучшего для своей дочери. Поэтому я уже нашёл подходящего человека.  — Ты… что?! — Настя была зла не меньше, чем шокирована.  — Это хороший человек. Он немногим старше тебя, учится на врача, заканчивает.  Девушка молчала, словно оглушенная резким ударом по голове.  — Мне не нужен какой-то врач, — после долгой паузы медленно произнесла она. — Я не больна.  — Не поясничай. Его родители большие люди на нашем предприятии. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Тебя ждёт светлое, спокойное будущее. Это всё, что тебе нужно знать. Остальное он сам расскажет. Сегодня за ужином. Придет с родителями. Позаботься, чтоб стол был накрыт.  Настя хотела сказать нет. Хотела кричать и ругаться. Но отец говорил тоном, не терпящим отказов. Она замерла и прикусила язык под его холодным взглядом.  — Я приготовлю окрошку. — Настояла Виноградова, стиснув зубы. К глазам предательски подкатили слёзы, и она спешно удалилась в свою комнату, чтобы не расплакаться на глазах у папы.  — Настя, — остановил он её в дверях, — я надеюсь ты будешь благоразумнее, чем твоя мать.  Она кивнула и закрыла за собой дверь. Упала на кровать, обняв подушку.  Только через полчаса рыданий она бросила уставший взгляд на принесенную сегодня газету. Шахматист Карпов… Карпов, Карпов, Карпов. Сколько можно? Может этот врач не так уж и плох? Может, получше Карпова.  По крайней мере, он точно не женат. 

***

Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Игра начиналась быстро, шахматные часы отбивали ритм весёлой песни. Толе это нравилось. Он хотел победить Корчнова как можно быстрее. Всё его тело как будто рвало и мяло, тянуло невидимыми нитями домой. Что-то поменялось. Он понял это, когда в Багио на два часа перестал идти дождь, и ветер вдруг переменил своё направление. Понял это, когда у него заныло где-то в районе солнечного сплетения. Медлить больше нельзя. Ему нужна победа сейчас.  Корчной почувствовал в перемену в Карпове, когда тот вдруг не подал ему руки. Как заведённый, Анатолий принялся переставлять фигуры одну за другой.  От его скорости качество не пострадало нисколько. Корчной словно играл в теннис со стеной.  — У вас болит сердце, Толя, — тихо произносит он, снимая свои очки-зеркала и глядя на доску. — Я не знаю почему, только чувствую, что вам плохо. Я совру, если скажу, что не попытаюсь этим воспользоваться.  Следующим движением он подзывает судейство: — Я хочу отложить партию.  — Это у вас оно болит, — сухо произносит Карпов, — из этого, — он стучит указательным по шахматной доске, — вы уже не выберетесь.  — О, нет-нет, — зло усмехается Корчной. — Это вы уже не выберетесь. 

***

Она нарезала овощи, вымещая на них всю накопившуюся злость. На себя, на отца, на врача недоделанного, который придет сегодня смотреть на новоиспеченную невестку. На Карпова, куда же без него, за то, что застрял в своём дурацком Багио. На Веронику.  Но больше всего сейчас Настю раздражало, что каждый решил всё за неё. Отец, что она выйдет замуж за чьего-то богатого сыночка. Богатый сыночек, в свою очередь, решил, что если девочка ему понравится, можно в одночасье на ней жениться. Толя решил, что они расстанутся на неопределённый срок. Вероника решила, что может преследовать её и задавать беспардонные вопросы. Никто ни разу не спросил её мнения. А она и не сказала. Каждый ворвался на её территорию без разрешения. На территорию её жизни. Да как они посмели? Как они…  Она резко вздрагивает и ойкает. На подушечке пальца появляется тонкая алая полосочка. Кровь сочится маковой струйкой по руке. Боль только раззадоривает её гнев. Достали.  Она бежит к аптечке, но пластыря там не оказывается. Серёже сильно натёрли ноги новые летние кроссовки, подаренные папой на день рождения. Все пластыри ушли на его счастье бегать по лужам в красивой обуви. Настя вздыхает. Может у Серёжи всё-таки завалялась ещё парочка?  — У тебя остались пластыри, Серёж? — Спрашивает она, заходя в комнату брата. — Я порезалась. — Нам надо ему позвонить. — Брат ответил на какой-то свой, только ему известный вопрос.  — Кому? Что случилось? Ты меня пугаешь, Серёж, — Настя подозрительно смотрит на малыша, сидящего за своим столом. Перед ним шахматная доска, нагруженная фигурами, словно кисть виноградинами. Рядом с ней сразу три открытые книги.  — Анатолию Евгеньевичу. Он ошибся, выбрал неверную стратегию. Ему нужно сделать буквально пару верных ходов, иначе… он проиграет тринадцатую партию. Перевес тогда будет на его стороне, но не такой уж и большой. Он точно выиграет четырнадцатую, позиция слишком хороша. Но тринадцатую… её мы должны спасти. Мы должны ему помочь.  — Он же гроссмейстер, — Настя ласково потрепала брата по голове и улыбнулась. — Наверняка он все уже рассчитал.  — А что, если нет? — Не унимался брат. — Он не должен проиграть.  Откуда-то даже в его, крохотной, хоть и смышлёной головке появилась эта тревожная мысль. Толе опасно проигрывать, и это понимали все. «Не будет больше шахматиста Карпова», — вспоминает Настя его слова.  — Ладно, — тихо сдаётся Настя, — который сейчас час в Багио? 

***

В Багио на часах девять вечера. Суетится команда Карпова, переставляя фигуры сразу на четырёх досках. Они ругались, выкрикивая нужные ходы, споря о том, как поведёт себя Корчной. Весь их спор не имел никакого смысла — как поведёт себя Корчной никто не знает. Даже, возможно, он сам.  Карпов сидел на диване неподвижно. На него накатила вечерняя усталость и тоска. Ему просто хотелось спать. Ему просто хотелось домой. Он мягко поглаживал белый шарф в красную галочку.  Телефонный звонок раздался, как гром среди ясного неба. Все замолчали, изрядно удивившись.  — Меня, наверное, — задумчиво пробормотал Карпов. Его сердце забилось чаще.  Он подходил к телефону, с усилием переставляя непослушные ноги.  — Алло… — Ладья е4, — строго доносится в трубке. Карпову показалось, что он узнал Настю ещё до того, как она заговорила. По тихому дыханию на другой стороне провода.  — Настя? Настя, я…  — Слон… подожди. Что, Серёж? — Она наверняка прикрыла трубку рукой, когда спрашивала, потому что голоса стали доноситься чуть тише.  — Слон B6, — еле разборчиво доносится обидчивый голос Серёжи, — Настя, ну могла бы и запомнить! На секунду Карпов расплывается в улыбке. Они всё также препираются, как кошка с собакой. Он тут же берёт себя в руки. Какие ходы они сказали? — Слон B6, — чеканит в трубке всё тот же знакомый голос. Самый прекрасный голос на свете.  — Настя! Настя, я должен тебе сказать… Настя, прости мен… — в трубке засвистели шорохи. Она кладёт трубку. — Настя! Да подожди же ты! — Он закричал так громко, что казалось, в Москве его слышно и без телефона.  Но в его правом ухе предательски раздались гудки.