Синичка

      — Ты, — с заплетающимся языком говорит Катя, глядя на меня пустым взглядом. Складывалось впечатление, что она с трудом фокусировала взгляд на чем-либо. Неужто опьянела? Вот уж ещё не хватало встрять в перепалку с пьяной Смирновой… В такой анекдот и не поверит ведь никто.       — Я, — подтверждаю, не зная, что ещё тут можно сказать. Эта встреча так странно ощущалась, как будто её и не должно было случиться.       Я обвожу взглядом крыльцо. Мы здесь совсем одни. Внутри дома грохочет музыка, поэтому в случае чего разнять нас никто рваться не станет. Без понятия, почему подобные мысли лезут мне в голову, словно я собралась здесь задержаться и вцепиться Смирновой в волосы, но я просчитываю сразу несколько развитий событий. Мало ли что. От этой девушки я ожидаю чего угодно, и явно не себе во благо.       Катя смерила меня ничего не выражающим взглядом и, ничего не ответив, отвернулась. На этом, пожалуй, и стоило бы закончить, вернуться в дом и продолжить искать Рому там, но что-то удерживало меня, и я понятия не имела, что именно. Всегда, когда я оказывалась рядом с Катей Смирновой, единственное, чего мне хотелось, так это побыстрее оказаться как можно дальше от неё. Но сейчас присутствие одноклассницы ощущалось иначе, словно и не было немой войны все эти годы.       Я ведь даже не знала, чем так не угодила ей, стоило мне перевестись в 7-В класс их школы. Я, не пытаясь это выяснить, просто приняла ход вещей и стала относиться к ней так же, как и она ко мне — с нескрываемой неприязнью. Для себя решила, что Смирнова сама по себе человек не шибко дружелюбный, вот и цепляется ко всем подряд. А ведь поначалу, когда узнала о её травматическом опыте с гаражом, жалела и искренне сочувствовала. Но Смирнова запихнула мою жалость куда подальше и я перестала. Не тратить же время на человека, который совершенно не ценит заботу.       Забыть о всех колких и грубых замечаниях Смирновой было трудно, и я по сей день помнила каждую нашу ссору, которые, казалось бы, высосаны из пальца. Кате было необходимо плюнуть кому-то в лицо своей кислотой, иначе жить ей останется недолго. Это было единственное, пусть и неразумное, но всё же объяснение. Мама рассказывала, что таких людей зовут энергетическими вампирами — они с наслаждением тянут из тебя эмоции всех мастей, как сок из трубочки, а особенно любят полакомиться негативом. Судя по всему у Смирновой это любимый деликатес.       Даже с учётом всех тонкостей наших взаимоотношений у меня не возникло желания уйти. По какой-то неизвестной мне причине я хотела остаться. Это удивляло не меньше, ведь речь идёт о Катьке Смирновой — всеми известной заносчивой стерве. И всё же сейчас её поведение и состояние в целом отличались от так называемой нормы. Наверное, поэтому я и чувствовала себя так непривычно.       Неуверенно переминаясь с ноги на ногу, я подхожу к ней и опускаюсь на ступеньку рядом. Катя и бровью не повела. По её невидящему взгляду могло сложиться впечатление, что она вообще не замечает, что творится вокруг неё, и сама Смирнова сейчас где-то далеко отсюда. Катя погружена в себя с головой, а застать её задумчивой можно крайне редко. Обычно она выглядела так, словно ждёт, что кто-то вот-вот прыгнет на неё со спины — всегда начеку, как хищник, держащий оборону. А та Катя, которую я сейчас видела перед собой, казалось бы, и не вздрогнула, напади на неё кто. Это и настораживало, но я спихнула её противоестественное поведение на воздействие алкоголя. Под градусом кто угодно поменяется, раскрепостится или расслабится. Вот и она впервые за долгое время приспустила свой бастион.       — Тебе что-то надо? — на удивление равнодушно и без яда в голосе, но всё так же недружелюбно интересуется Катя, потушив незаконченную сигарету о ступеньку, на которой стояли её ноги. И смысл курить всякую дрянь, если тебе это даже не нравится? Я в принципе была противницей подобной гадости, но людей, которые пристрастились к ней по личным причинам и ловили от этого кайф, ещё можно понять. Глядя на Катю можно сказать лишь то, что каждая порция никотина давалась ей с трудом. Она хмурила брови, словно испытывала неподдельное отвращение, и тем не менее продолжала. Мазохизм чистой воды.       — Я и сама не знаю, что тут делаю, — честно отвечаю я. Вроде как обычный ответ, но он показался мне таким откровенным, когда я говорила с Катей. Никогда бы не подумала, что мы и минуту можем продержаться без ссор, как самые типичные одноклассницы. Но вот мы тут, сидим на крыльце в полном одиночестве и ведём светские беседы. Мир точно сходит с ума.       — Разве ты не искала кого-то? — проницательно подмечает Катя, поднося горлышко бутылки к губам. — Рому, например? — уточняет и с усилием делает глоток. Вкус алкоголя ей тоже не нравился, я же видела. И тем не менее она продолжала давиться им, заливать в себя так, словно хотела забыться.       — Ты знаешь, где он? — с надеждой спрашиваю я и одергиваю себя, попустив свой энтузиазм. За несколько лет учёбы вместе я усвоила один важный урок: со Смирновой лучше всегда быть наготове. Никогда не знаешь, чем всё обернётся, стоит сболтнуть лишнего.       Катя не стала смеяться или акцентировать внимание на моей бурной реакции при упоминании Пятифана. Лишь одарила изучающим взглядом, словно в голове её происходят расчеты. Когда дело было завершено, она лишь покачала головой. Где Рома ей неизвестно. Это несколько расстроило. Я уже было понадеялась, что приблизилась к разгадке, но надежда ускользнула так же быстро, как и попалась на глаза.       Мы продолжили сидеть в тишине, пока мне не вздумалось снова напомнить о себе. И почему меня именно сегодня так тянет побеседовать со Смирновой?       — Почему не празднуешь со всеми? — натягивая на колени подол платья, спрашиваю. Становилось зябко и мне было необходимо занять себя хоть чем-то, ибо находиться рядом с Катей становилось как-то неловко. Даже не противно, а неловко!       — Надоело улыбаться всем подряд, — сердечно делится Катя. Таких откровений я от неё, возможно, больше никогда не услышу, поэтому упустить такой шанс, который выпадает раз в жизни, сравнимо с тем, чтобы проигнорировать счастливый лотерейный билет — верх слабоумия.       — Мне казалось, тебе нравится эта компания, — на моё скромное наблюдение Катя лишь кривит губы (вроде попыталась саркастично улыбнуться, но не вышло). В её рот как будто попало что-то горькое и противное. В подтверждение она запивает неприятный привкус алкоголем — не менее противным пойлом.       — Все мы примеряем маски, которые нам выгодны. И те идиоты — не исключение. Они лишь делают вид, что жалуют меня в своём кругу, а на деле… — Катя не договаривает, а просто качает головой, словно не смогла подобрать подходящих слов для своего эпилога. Снова делает глоток. Я следила за тем, как — что это? Пиво или что покрепче? — в бутылке становится всё меньше. Этикетка содрана, поэтому сложно сказать наверняка.       — Что натолкнуло тебя на подобные мысли? — точно психолог, осторожно спрашиваю я. Папа всегда считал работу психологом никчемной. Сидишь себе в кабинете, день напролёт выслушиваешь однотипные жалобы клиентов, а вечером идёшь домой. То ли дело психотерапевт, он хоть таблетки может выписать, дать рекомендации врача.       Я никогда не говорила папе, что считаю любую профессию достойной уважения. В каждой прикладываются усилия — где-то больше, где-то меньше, — но везде присутствует равномерная ответственность за что бы то ни было. Но папа был категоричен в своих убеждениях и переубедить его было невозможно, сколько не пытайся. Наверное поэтому ссоры с ним случались куда чаще, чем с кем-либо из членов семьи.       Бабушке, когда та была ещё жива, приходилось выслушивать пререкания сына, молча проглатывать его грубость, ведь она знала, что возражать ему бесполезно... «Он не видит дальше своего носа», объясняла бабушка на мои вопросы о том, почему она всегда молчит, когда папа начинает разглагольствовать так громко, что слышал весь дом. Я всегда жалела её и злилась на папу, стоило услышать, что он снова прицепился к ней из-за какой-то ерунды. Видите ли, мнения не сошлись. «Да какая разница!», кричало всё внутри меня. Неужели какие-то там жизненные взгляды важнее родной, при том ещё и больной матери? Её лечащий врач ведь не раз говорил, что стресс в таком возрасте противопоказан, тем более при состоянии здоровья бабушки. Но для папы все предостережения были как об стену горохом, тут бабушка попала в точку.       Порой я ловила себя не страшных мыслях, что это он виноват в её скорой кончине (там накричал, здесь психанул, а бабушка принимала всё слишком близко к сердцу и в результате не выдержала) и тайно ненавидела его за это. По правде говоря, причин было предостаточно, но эта — одна из самых ярких на моей памяти. Из всех моих родственников папа был самым далёким от меня. Мы будто и не одной крови вовсе, разница в характере и мировоззрении так явно бросались в глаза, что не заметить это мог только слепой.       — Это же очевидно, — пробудившийся голос Кати возвращает меня на землю и я вспоминаю о том, где и с кем сейчас нахожусь. — Что с меня взять — неуравновешенной психички? На меня все смотрят одинаково, как будто я навечно застряла в том проклятом гараже... — последние слова Смирнова выплюнула с отвращением, как будто сдерживала давно припрятанную ненависть в закромах души, а затем всосала воздух через зубы, как если бы его не хватало. Но на кого она злилась? На всех вокруг? На себя? На того, кто сотворил с ней что-то, о чем, возможно, не ведают даже самые близкие?       Как бы упрямо от меня не скрывали инцидент с знаменитым и страшным гаражом (возможно, даже неосознанно), который больше напоминал детскую страшилку, упоминания о нём то и дело всплывали на поверхность. Было такое чувство, что все до единого подробно осведомлены о пережитом ужасе. Все, кроме меня. Я не говорю, что хотела бы оказаться здесь в то время, когда неизвестный запугивал жителей посёлка, но быть в курсе местной «легенды» мне явно не помешает.       Об осторожности я позабыла, неумышленно отказалась от неё. Меня ослепила мысль о том, что сейчас подходящие обстоятельства и место, чтобы наконец узнать правду. Никто, даже Рома с ребятами не хотели посвящать меня в детали. Берегли, что ли, пеклись о моей психике, а может, о своей. У всех ведь реакция на этот гараж одинаковая — от жуткой темы отмахиваются, как от огня, даже не думая продолжать разговор. Сразу направляют его в другое русло, забывая о нём, как о страшном сне.       — Я не уверена, что ты согласишься ответить мне, но… — начиная издалека, не спеша подхожу к сути, пытаясь как можно правильнее подступиться к однокласснице. — Что произошло с тобой в гараже, Катя?       Если бы я знала, какой эффект это окажет на Смирнову, то зашила бы себе рот. Эмоции, отразившиеся на симпатичном лице, не сравнить ни с одной реакцией, которые мне до этого доводилось лицезреть. Катя поворачивает ко мне голову резко, как сова, и я пугаюсь выпученных зелёных глаз, смотрящих на меня в упор. Во мне зародилось непреодолимое желание отодвинуться, потому что мимика на лице Кати была дикой — такого животного страха я ещё не встречала.       — Забудь об этом, — тараторя, словно в бреду, говорит мне Катя. Это был не совет, а предупреждение. Причём весьма пугающее. Я почувствовала, как кожу усыпали мерзкие пупырышки. — Даже вспоминать об этом не смей, иначе всё закрутится по новой. Ты снова накличешь беду, вот только в этот раз на моём месте окажешься ты.       Я слушала Катю, прибывая в оцепенении. Разум кричал: «Беги отсюда! Уноси ноги от этой сумасшедшей!», но ноги не слушались. Тело окаменело, я не могла и пальцем пошевелить от ужаса. Смирнова в самом деле выглядела безумно, но несмотря на это её слова звучали правдиво. Кажется, все местные верили в некое проклятье, нежданно-негаданно свалившееся на них за не отпетые грехи.       Как-то я во второй раз, сдаётся мне, классе в восьмом, повстречала мужчину, которого в нашу первую встречу сочла психом, а он оказался отцом когда-то пропавшей здесь девочки — Сени. В эту вторую встречу он твердил мне о том же. Я не слушала, как и многие другие восприняла за тронутого от горя умом, но у меня и местных была одна отличительная черта: они, вероятно, понимали, что мужчина говорит правду, но наглухо отказывались это принимать, потому что чего-то боялись, в то время как я взаправду считала его россказни бредом — скорбь и не такое делает с людьми, — но слышать практически те же слова от Смирновой, как мне казалось, вменяемой особы, заставляло задуматься над тем, что мне пытаются вбить в голову. А именно: воспринимай происходящее всерьёз, не пренебрегай предупреждениями, они обоснованы.       Я не могла вымолвить и слова, просто пялилась на Катю выпученными глазами, вцепившись руками себе в колени. По правде говоря было страшно даже просто пошевелиться. В данный момент Смирнова в самом деле смахивала на полоумную. Блеск в её глазах, осунувшееся лицо, дрожащие зрачки — всё это не выглядело естественным для её поведения. От этого я не решалась своевольничать, ведь неизвестно, что станет для Кати новым триггером и какие последствия за собой повлечёт. Я ведь и правда допускала мысль, что она в том состоянии, чтобы наброситься на меня. Оставалось питать надежды, что ситуация не настолько запущена.       — Я словно схожу с ума, — дрогнувшим голосом снова заговаривает Катя. Звучал он так, будто она сейчас расплачется. Я никогда не видела, как Смирнова проявляет слабость, и думала, что никогда не увижу. Но всё когда-то бывает впервые, ждём мы того или нет. — Я слышу звуки по ночам, а иногда даже днём. Мне мерещатся голоса, каждую ночь снятся кошмары. Мать не верит, говорит, это всё посттравматический синдром, — последний термин Смирнова выговорила с такой неприязнью, что напомнила мне отца. Точно так же он отзывался о психологах и в принципе о вещах, которые считал недостойными. — Но я знаю, что это не какой-то дурацкий синдром, — Катя смотрит на меня и теперь я вижу перед собой не сумасшедшую, а всего-навсего напуганного ребёнка, пережившего тяжелую травму в детстве. — Я знаю, что произошедшее в гараже было взаправду, Аня.       От того, как она произнесла моё имя, позвоночник лизнул холодок. Мне и самой начинало казаться, что я схожу с ума на пару с Катей — настолько её слова меня впечатлили. Ещё никому не удавалось запугать меня рассказами о гараже. Как и говорилось, я считала это не более, чем обычной страшилкой, в то время как на деле во времена шестого класса у них орудовал настоящий маньяк, без какого-то там глупого проклятия. И меня утешало лишь то, что его поймали. Об этом было всем известно, и только самые тревожные считали, будто злоумышленник по-прежнему на свободе, а за решёткой свои дни коротает невиновный, по крайней мере за кощунства в гараже.       Катя без предупреждения подымается на ноги и я вздрагиваю. Я затаила дыхание в ожидании того, что же будет дальше. Придётся ли мне защищаться или звать на помощь? Ни то, ни другое. Всё приняло неожиданный оборот. Катя, ничего не объясняя, спустилась по четырём имеющимся ступенькам крыльца и пошла прочь. Просто покинула вечеринку, протоптав себе проход по тропинке, ведущей к калитке, открыла её и вышла.       Я просидела в застывшем положении какое-то время, ожидая, что Смирнова вот-вот объявится, но этого не происходило. Всё, что осталось после неё, это наполовину опустошённая бутылка с содранной этикеткой и почти целая, потухшая сигарета у моих ног. Если бы не это, я бы усомнилась в том, что разговор с Катей вообще состоялся. Всё ощущалось слишком нереально. В груди шевелилось неизвестное чувство, но я точно могла определить, что это было что-то мерзкое и склизкое. Изводящее, как если бы стекло натирали пенопластом прямо у тебя над ухом.       Я поднимаюсь на ноги, ощущая в них слабость, и иду обратно в дом. Стоило сделать это намного раньше. Прежде, чем открыть дверь, я оглянулась через плечо на закрытую калитку. Кати как не было, так и нет. Уже ясно, что она не вернётся, но почему-то от её внезапного ухода было неспокойно. Возможно, стоит пойти за ней, догнать и успокоить? Что вообще делают в ситуациях, когда человек срывается? Я чувствовала себя такой беспомощной, ведь только и могла, что молча внимать её душераздирающему признанию. Никудышный из меня получился психолог.       Покачав головой, тем самым отвечая на бесчисленное количество вопрос в своей голове, я открываю дверь и возвращаюсь в дом.       Обстановка в доме оставалась прежней. Стены содрогала музыка из магнитофона и громкие голоса гостей, добрая половина которых уже была навеселе. Контролировать себя для них становилось всё труднее, поэтому я ни раз и не два чуть не столкнулась с кем-то по пути в гостиную. И дело не в моей неуклюжести, они так и наваливались на тебя. Ноги их, казалось, вообще не держали. Более трезвой молодёжи приходилось в буквальном смысле придерживать их, чтобы подвыпившие не свалились наземь и не проспали всё самое интересное. Или просто не убились, неудачно повстречавшись виском с углом мебели.       Ситуация с Катей начала меня отпускать. Я практически забыла, что произошло на крыльце, и снова сосредоточилась на поисках Ромки. Возвращаться в гостиную я всё же не стала — там слишком много народу и все толкаются. Куда лучшей идеей было обыскать второй этаж. Там казалось относительно тихо. Лестница под подошвой скрипела, а стоило ухватиться за поручень, так и вовсе складывалось впечатление, что он сейчас завалится набок и ты полетишь вместе с ним. Конструкция выглядела хлипкой, ненадёжной, но тем не менее продолжала служить хозяевам. В доме бабушки всё скрипело точно так же — уж очень старым был родной дом, в котором она, без преувеличений, прожила большую часть своей жизни, начиная с момента, как вышла замуж за дедушку.       Я не раз задумывалась об этом, но никогда не произносила эти мысли вслух, боясь ранить бабушку: не тоскливо ли изо дня в день просыпаться в месте, до последней ниточки пропитанным вековой историей? Не трудно ли вспоминать о днях, когда дедушка просыпался вместе с ней, завтракал и проводил остаток дня рядом? К сожалению, этого мне уже никогда не узнать. Теперь их дом окончательно опустел и не осталось ни единого живого напоминания о былых жильцах — только предметы мебели, в которых отпечаталось их присутствие: дедушкин граммофон со времён Второй Мировой, свадебное платье бабушки, висящее в шкафу их спальни, кухонные принадлежности, которыми она так дорожила, но которые теперь усыпаны пылью... Поначалу было физически тяжело находиться там и осознавать, что, войдя в комнату бабушки, я не увижу ни её, ни дедушку. Со временем боль утраты притупилась и на её месте осталась только ноющая ностальгия.       На втором этаже стоит парочка людей, прислонившись к стене и громко что-то обсуждая. Никто не обращает внимания, когда я прохожу мимо, и, наверное, это даже к лучшему. Комнат здесь всего несколько, я по очереди заглядываю в каждую из них — осторожно, чтобы в случае чего никого не потревожить. Пусто. В очередной спальне, в которую влезла только моя голова, всё же кто-то был. Я молниеносно захлопываю дверь, желая забыть то, что увидела всего одним глазком. Мне и этого хватило. Какое неприличие, хоть бы на замок запирались… А ведь Миша о чем-то таком предупреждал: «Ничего не ломайте, в комнатах не шалите и самое главное — развлекайтесь!». Что ж, одно из золотых правил эти двое всё же нарушили, зато исполнили самое главное, которое подразумевало под собой развлечение. О да, уж кто-кто, а они полностью увлечены друг другом.       Оставалась последняя комната, которую мне предстояло проверить. После того, как я не нарочно потревожила «развлекавшихся», открываю дверь с предельной осторожностью из соображений о сохранении здоровой психики. К сожалению или счастью, она пустовала. Я вошла внутрь, щёлкнув выключателем, чтобы убедиться в этом окончательно. Меня настигает разочарование и я вздыхаю. Ромы нигде нет. Куда же он запропастился? Из меня как будто поочерёдно вытягивают нитки одну за другой, и всё это вызывает чувство неполноценности, словно я потеряла частичку себя и теперь не оставляю попытки её найти. Осознав, что я осталась совсем одна и понятия не имею, куда занесло моих друзей, ещё больше чувствую себя не в своей тарелке. Я здесь чужая, это ведь очевидно.       Уставшая, я дохожу и опускаюсь на подножие кровати. Судя по всему, комната была гостевая, так как вещей здесь не было, а мебели напичкано минимально. Небольшая, аккуратно заправленная кровать, трюмо с зеркалом прямо напротив, приставленное к стене, тумбочка для вещей и ничего лишнего. Пол устелен замшевым ковром с незамысловатыми узорами. Я слушаю тишину помещения и музыку с голосами, добирающуюся аж до второго этажа. От бурлящей внизу тусовки никуда не спрятаться. Её призрак следовал за тобой всюду, куда бы ты не пошёл.       Пускай я зануда, пускай со мной не интересно, раз мне в тягость находиться здесь, но я не считала нужным любить подобные мероприятия. Меня вполне устраивали наши с ребятами прогулки по посёлку, когда мы шагаем в неизвестном направлении и время от времени присаживаемся отдохнуть на встречающиеся по пути лавочки. Мне не нужны сигареты, чтобы расслабиться, не нужен алкоголь, чтобы стало весело. Мне было достаточно друзей рядом и любой темы для разговора на повестке дня.       Не стоило сюда приходить. К счастью, ничего страшного не произошло, я просто убедилась в том, что знала всегда — такие места не для меня. Теперь Рома не сможет возразить, если в следующий раз я откажусь составить ему компанию. Как оказалось, я ему и вовсе здесь не нужна. Он куда-то слинял, оставив меня с Полиной и Антоном, и в результате я разминулась со всеми, очутившись в незнакомой комнате совершенно одна.       Только я подумала, что пора уходить, как в комнату зашли. Миша явно удивился моему присутствию. Похоже, он не ожидал увидеть меня тут совсем одну, если вообще ожидал увидеть. К слову, сопровождения с ним тоже не было.       — Ты чего здесь? — спрашивает он, прикрывая дверь. Вероятно, чтобы заглушить шум. Его каштановые волосы поблекли в тусклом свете спальни. Несколько лампочек перегорели, поэтому освещение оставляло желать лучшего. И всё же этого было достаточно, чтобы рассмотреть всё необходимое.       — Искала Рому, — отвечаю я, забыв о том, что сижу на чужой постели и со стороны это может показаться невежливым. Ну, по крайней мере это не хуже того, чем другие предпочитают заниматься в чужом доме… Тех ребят, кажется, вообще ничего не смущало. Они даже не допустили мысли о том, что их могут застукать, а если и допустили, то сразу же забили. Стоило бы сказать об этом Мише, но я никогда не была стукачкой, поэтому промолчала. Узнает сам и хорошо.       — И как, нашла? — спрашивает Миша и проходит ближе ко мне. Он казался неплохим парнем, дружелюбным. Довольно шумным, но все заводилы такие, да и люди к таким тянутся. С ними чувствуешь себя беззаботно. Своим позитивом они на время освобождают тебя от всего зла, кишащего в мире. А ещё у него, оказывается, милые ямочки на щеках. Разве может человек с ямочками быть плохим?       Когда я впервые увидела его, он показался мне заносчивым придурком (как и многие из присутствующих в этом доме). Сейчас же, глядя на то, как он приветливо улыбается мне, я испытала вину. Не стоило так категорично судить о Мише при нашей первой встрече. Сама же всегда выступала за то, чтобы сначала узнать человека, а уже потом вешать на него ярлыки. Миша не оправдал моих ожиданий в лучшую сторону. Придурком он мне больше не казался.       — Нет, — с очередным вздохом отвечаю я. Миша занимает место рядом со мной и матрац сильнее проседает под его весом. Он оставляет ещё полную бутылку с алкоголем на полу, вытирая о джинсы мокрые ладони. Здесь и впрямь жарковато, комнату давно не оставляли на проветривание. — Давно вы с Ромой дружите? — не давая Мише заговорить первым (хотя не похоже, что он вообще собирался), интересуюсь я. Возможно, сейчас отличный шанс наладить контакт хоть с кем-то. Если и собираюсь уходить, то прежде всего нужно хотя бы попытаться вписаться. Как-никак Миша не намного старше меня, вряд ли между нами образуется непреодолимая пропасть.       — Не сказал бы, что прям дружим, — беззлобно усмехнулся Миша, отведя руки за спину и уперевшись ими о матрац. В отличии от меня он расслаблен. — Рома классный парень, но тесный контакт мы не поддерживаем.       — Почему? — искренне недоумеваю я. Что ни день, так Пятифана всегда увидишь в компании разных людей (в большинстве своём старшеклассников). Если он так хорошо ладит со всеми, почему же этих людей даже нельзя назвать друзьями? Какой тогда в них прок?       — Да ему это и не особо нужно, — пожимает плечами Миша и смотрит на меня. В свете комнаты его темно-карие глаза кажутся чернющими. — У него ведь есть вы, а больше ему и не надо.       В щёки прилило тепло. Надеюсь, я не покраснела. Не хотелось бы ввести знакомого Ромы в заблуждение о моем отношении к своему близкому другу. Всем известно, что мы с Ромой просто дружим. Так было, есть и будет. Не имеет значения, хочу я это изменить или нет.       Как бы там ни было, слова Миши меня обрадовали, пусть виду я не подала. Знать, что для Ромы мы остаёмся важнее новых знакомств, вне зависимости от их количества, и что мы не уступаем им ни в чём, весьма приятно, как будто ты в который раз занял первое место на конкурсе. Признаюсь, порой меня посещали сомнения о долговечности нашей дружбы, но если даже малознакомые люди убеждены в силе нашего союза, то мне точно не о чем переживать.       Мне значительно полегчало и даже пропало желание уходить. Я была готова вернуться в игру «Найди Рому» уже с новыми силами. Подымаясь с кровати я попутно благодарила Мишу за наш короткий диалог и преданную мне уверенность (об этом я умолчала):       — …Я пойду ещё поищу Рому, — говорю я, делаю шаг и торможу. Причём торможу вынужденно. Миша ухватился за моё запястье, не давая уйти. Я озадаченно смотрю на наши руки, а потом на самого Мишу.       — Уже? Так быстро? Неужто бросишь меня тут совсем одного?       Миша, как уже упоминалось ранее, показался мне достаточно милым парнем, но всё же лёгкое беспокойство заклокотало в груди. Мне казалось некультурным так вольно хватать кого-то, пусть и без злых умыслов. Разумеется, если вы не близки друг с другом, а мы, как известно, с Мишей были чужими.       — Он наверняка волнуется… — придумав неубедительное оправдание, лепечу я, стараясь при этом выглядеть вежливо и невозмутимо. Попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервозной. Я попробовала ненавязчиво высвободить руку, но Миша надёжно удерживал её своей, пресекая любые попытки.       — Уверен, он сейчас занят не меньше нас, — не успела я уточнить, что он имел в виду, как Миша дёрнул меня на себя. Он ловко отсел в сторону, а я приземлилась лицом на матрац — туда, где ещё недавно сидел Миша. Огорошенная стремительным развитием событий я спешу перевернуться на спину, и в этот же момент надо мной нависает Миша. Теперь беспокойство не просто клокотало, а звенело, как церковный колокол.       — Миша, пожалуйста, дай встать, — я вымолвила просьбу из остатков вежливости и спокойствия, хотя из-за дрогнувшего голоса это больше походило на мольбу. Я бы уже покрыла его трехкратным матом, позабыв о воспитании, но боялась, что вспыльчивость лишь усугубит ситуацию. Чего уж греха таить, сейчас я боялась Мишу. Его блестящие от алкоголя глаза, которых я не заметила раньше, подавали мне явные сигналы: не своевольничай, иначе тебе не поздоровится. Ему не обязательно говорить об этом напрямую, я всё поняла и без его помощи. Он по-прежнему выглядит безобидно — ни одна мускула на лице не изменилась, мы как будто продолжаем беседовать на отстранённые темы, но действия говорили об обратном.       — Да брось, мы ведь просто дурачимся, — не видя в своём «дурачестве» ничего противозаконного, Миша наваливается на меня только сильнее. Ощущать вес его тела было настолько омерзительно, что я задержала дыхание и отвернулась — уж слишком близко находилось его лицо. От него не веяло перегаром, он не был пьян в стельку и, я уверена, в полной мере отдавал себе отчёт, но его это не заботило. Для него подобный поступок в порядке вещей, норма. Вот только я так не считала.       — Миша, — снова зову его по имени, уже более настойчиво, в надежде, что это каким-то образом пробудит в нём здравый смысл и он поймёт, как я себя на самом деле чувствую. — Правда, это уже слишком. Можно я уйду?       — А если нельзя? — улыбаясь, посмеялся Миша. Его определённо забавляла и вся ситуация, и моя реакция в целом. Либо же он не понимал, что я в самом деле напугана, либо же клал на это огромный болт. Миша больше не казался мне славным парнем, и посему я склонялась ко второму варианту… Меня это не утешило, а только ужаснуло. Это значило, что он ни перед чем не остановится. — Брось, как тебя там… Вероника?       — Аня, — поправляю я, сдерживая ненависть, которая так и норовила просочиться в речь.       — Точно, Аня. В самом деле, чего ты так волнуешься? Я же, напротив, делаю Пятифану одолжение… Он будет только рад, если ты окажешься со мной, а не каким-то там левым типом! Ты же для него как младшая сестрёнка. Считай, я исполняю прихоть твоего старшего братца — присматриваю за тобой и забочусь. Ты ведь явно неопытная, помощь не помешает… — он проходится взглядом по моему телу и я ощущаю себя физически грязной и нагой, хотя на мне всё ещё было простенькое голубое платьице. Теперь даже оно казалось мне до нельзя вульгарным — настолько взгляд Миши его портил.       Я упираюсь руками ему в плечи, надавив. Сначала показалось, что из этого может что-то получиться, но моих сил было недостаточно, чтобы спихнуть его с себя. Я практически задыхалась от паники, с каждой прошедшей секундой поглощающей меня всё сильнее и быстрее. Я боялась, что вскоре она захватит меня безвозвратно и я не смогу ясно мыслить. В книгах любят употреблять выражение, что при близости с любимым человеком ты теряешь разум, задыхаясь от желания. Я же боялась потерять разум от опасности, которую источал Миша, и задохнуться от страха.       — Миша, хватит. Мне это совсем не нравится. Отпусти и дай уйти, — неугомонно требую я в который раз, додав словам сталь. Своим пристальными взглядом на него я пыталась вбить их суть ему в голову. Получалось ли?       — Что ж ты такая упрямая… — замотал головой Миша, хотя и не выглядел злым. Он до сих пор не понимал всю серьёзность моих слов. Пожалуй, это всё-таки к лучшему, ибо не знаю, смогла бы я справиться, окажись он в ином расположении духа. Ответ очевиден — нет. Мне бы пришёл каюг, и сколько не борись, из пасти зверя не вырвешься.       Я подавила в себе взвизг, когда лицо Миши стало приближаться, и на подсознательном уровне отвернулась, зажмурив глаза и стараясь избежать любого дополнительного контакта. Его горячее дыхание уже слышно на коже шеи, а тело вздрагивает от омерзения. Судя по смешку Миши он этого не понял и надумал себе что-то абсолютно противоположное, что совсем не сопоставимо с реальностью: что я специально ломаю драму, строю из себя невесть что, саму мисс неприкосновенность, а на деле жажду всяких непристойностей… Да и с кем, с ним!       Продолжения не следовало, как мне показалось, достаточно долго. На самом деле минуты превратились в часы, а в какой-то момент и вовсе показалось, что время потеряло свою силу и остановилось. Тем не менее я не понимала, почему Миша медлит. Совсем недавно он был таким решительным, что и вообразить трудно, а сейчас с чего-то вдруг притормозил.       Можно подумать, что к башке этого молодого человека наконец прилила кровь и он образумился, но потом стало ясно, что нас попросту прервали.       — И давно ты тут стоишь? — я не сразу поняла, кому адресован вопрос, а когда несмело распахнула глаза, чуть не задохнулась в собственном вздохе. На этот раз от радости. В дверях беззвучно стояла Полина, вытаращившись на нас своими оленьими голубыми глазами. «Вот оно, моё спасение», подумалось мне, но подруга застыла без движения.       — Полина… — уже было начала я, хотя ещё даже не знала, что собираюсь сказать, как меня прервал Миша:       — Ах, Полина, — словно только узнав гостью, несколько раз подряд кивнул Миша, мол: «Да-да, припоминаю такую». — Ты же пришла вместе с Анькой и Пятифаном, да?       — Что вы… — к Полине неожиданно вернулся голос, но она проигнорировала вопрос. — Что вы делаете? — её брови нахмурились. Она недоверчиво переводила взгляд с Миши на меня и вытерпеть это было невыносимо. Почему же ты бездействуешь, Полина? Сделай же хоть что-нибудь, вытащи меня отсюда! Не смотри на меня таким взглядом, как будто веришь, что я могла пойти на такое.       — Отдыхаем, — сохраняя улыбку гостеприимного хозяина, отвечает Миша, как будто и не придавливал меня к матрацу. — Не могла бы ты закрыть дверь с той стороны? Если, конечно, не хочешь присоединиться… — рука Миши опустилась мне на живот и я почувствовала тепло его ладони через тонкую ткань платья. Я пискнула, но звук потерялся в эхе грохочущего в ушах сердца.       Полина даже не стала дослушивать. Решительность прилила к её лицу розовой краской и скопилась на белоснежных щеках. Полина, сама не ведая, что делает, стремительно дошла до нас и толкнула Мишу в плечо со всей имеющейся силой. Я оторопела от шока. Полина применила силу! Меня, безусловно, поразила её смелость, но и в то же время напугала. Силы-то были неравными. Миша качнулся, но не свалился. Зато грубость Полины не осталась незамеченной.       — Ты чё творишь? — уже не такой спокойный Миша, явно недовольный произошедшим, толкает Полину в ответ. Она отпрянула, но устояла на ногах. В глазах её переливались страх и решимость. Я воспользовалась подвернувшимся случаем, чтобы вскочить и оттолкнуть от нас Мишу что есть мочи. Не могла же я лежать и смотреть, как этот псих попытается ударить Полину во второй раз. Толчок наверняка был просто разминкой, потому что сейчас «миловидный» парень был просто в бешенстве. Навряд ли найдётся человек, которому понравится проявление неуважения к хозяину в его собственном доме.       — Да что б вас… — ругнулся Миша ещё не самым грязным выражением и теперь обратил всё своё внимание ко мне. Я уже успела пожалеть, что вообще вздумала тронуть его, ибо наш зрительный контакт с его — чёрными и горящими от ярости глазами, и моими — карими и напуганными, нагревал воздух между нами, не предвещая ничего хорошего. Тут и без этого было душно, а теперь стало невыносимо жарко, словно нас затолкали в огромную печку.       Миша снова толкнул меня, на этот раз куда сильнее, явно теряя терпение. Я свалилась с ног и ударилась пятой точкой о пол, пусть его и покрывал ковёр. Падение это никак не смягчило. Полина, испуганно взвизгнув, кинулась мне на помощь, но Миша расправился и с ней, выместив оставшуюся злобу в повторном толчке. На этот раз она не совладала с координацией и отлетела к одинокому комоду, впечатавшись в него плечом. Полина сползла на пол, боязливо покосившись на Мишу, но не из-за бессилия, а из-за страха продолжить сопротивление. Пускай этот недоносок думает, что победил, нежели решит завершить начатый спарринг два на одного.       Полина, судя по всему, мыслила со мной одинаково. Как и я понимала, что самое время замолчать и оставить бесполезные попытки отплатить Мише таким же внушительным ответом. Сейчас он просто растолкал нас, не стал брать выше, но, кто знает, какие приёмы он применит, если мы продолжим демонстрировать характер.       — Бешеные суки… — тихо прошипел Миша, брезгливо окинув нас взглядом в последний раз, как будто мы два таракана, пробравшиеся в его царство без приглашения. Он, еле заметно пошатываясь, покинул почивальню, оставив дверь нараспашку.       Как только мы оказались одни я бросилась к Полине, которая продолжала прижимать руку к ушибленному плечу, словно там зияла кровоточащая рана. Глаза её блестели, губы с подбородком дрожали. Я серьёзно испугалась за неё: вдруг плечо пострадало куда сильнее, чем мне показалось? Тихие, практически беззвучные всхлипы и неразборчивые стоны (то ли от боли, то ли ещё от чего) заставили заволноваться с удвоенной силой.       — Поля, что, что? — глаза бегали по силуэту подруги, не зная, за что им зацепиться, на что обратить внимание в первую очередь. — Так сильно болит? — мои руки повисли в воздухе. Было боязно прикоснуться к ней, как если бы она была фарфоровой статуэткой или, что более реально, если бы что-то оказалось сломано. Но ведь это невозможно, Миша, может, и не слабак, но не способен одним толчком сломать кому-то кость.       Как бы я не пыталась вытянуть из Полины ответ, она уже погрязла в рыданиях. Делала она это, стоит заметить, почти не издавая звуков. Зато визуально не заметить её слёз было нельзя — они уже намочили щеки и капали с подбородка на мятую юбку. Даже плача она не теряла своей привлекательности. Такому можно разве что позавидовать. Впади я в истерику, то выглядела бы не лучше тех ребят, которым с утра предстоит пройти этап похмелья.       — Прости, Аня… — наконец я услышала от неё что-то разборчивое, а не тихий вой подбитой птицы. — Прости, я так испугалась…       Я не понимала, за что она извиняется, но догадалась, что причина слёз не ушибленное плечо, а нечто иное. Но какую ошибку она оплакивает, о которой я не подозреваю? Собственно, возможности узнать и не представилось, потому что нас в который раз потревожили. Я услышала топот чьих-то ног в коридоре, а когда повернула голову, в дверях уже стояли Антон с Ромой. Их замешательство сменилось волнением. Оба, как только сообразили, подбежали к нам. Рома, и сам того не замечая, оттеснил меня в сторону, присаживаясь напротив Полины и, в отличии от меня, с уверенностью взяв её за плечи. Антон стоял сбоку от него, не менее встревоженный. Не лез, чтобы не нагружать Полину понапрасну.       — Полина, в чем дело? Что стряслось? — Рома стал засыпать её вопросами, пока сама Морозова никак не могла успокоиться. Мы с Антоном оставались вне этого, передав контроль более решительному из всех нас. Глядя на то, как ласково Рома разговаривал с Полиной, как настойчиво, но в то же время нежно пытался вытянуть из неё разъяснения, мне стало горько. До такой степени, что в груди запекло, а в глазах защипало, как будто туда насыпали острого перца.       Мне не хотелось плакать сейчас, когда всё закончилось, а Миша ушёл восвояси. Не хотелось плакать, когда я пыталась успокоить Полину, но захотелось прямо сейчас, стоило Роме объявиться. Я знала, что он не черствый и вполне может проявлять эмоции (пусть и сдержанно), может утешить при необходимости, но никогда не думала, что Рома может делать это вот так, глядя на тебя, как на единственное и самое ценное сокровище.       Я издала тихий вдох, отводя от них помутневший взгляд. Этого оказалось недостаточно. Я могла свободно дышать, но на грудь давила тяжёлая тоска, возникшая так внезапно. Что-то в этот момент сломалось внутри меня. Я даже услышала треск, словно по стеклу паутиной пошли трещины. Это была некая стена, прослужившая моим запертым чувствам так долго. Она пала, выпуская их на волю.       Я долго укрывала их внутри своего сердца, тешась тем, что уже имею — мы с Ромой подружились и даже стали лучшими друзьями, разве можно желать большего? Как оказалось, можно. И я желала, не в состоянии ни с кем этим поделиться. Вот уже как несколько лет желала, прекрасно зная, что он никогда не посмотрит на меня так, как смотрел на Полину. Пусть сколько угодно талдычит мне о том, что она давно в прошлом и детские чувства прошли, я в это не поверю. Ты можешь говорить что угодно, но твои глаза тебя выдадут. Когда-то они выдали и меня, но Рома в упор не замечал очевидного. Зато заметил кое-то другой, причём совершенно случайно, просто предположив, а я не смогла соврать. Держать всё в себе было непросто, и я ощущала потребность в том, чтобы открыться хоть кому-то. В итоге о моём секрете знали уже двое, но легче не стало.       Я приглушенно слышу, как Рома тараторит о чем-то Полине и она, кажется, затихает. Пятифан отлично справлялся с задачей и продолжал в том же духе, чтобы не разрушить это тонкое равновесие, добытое с таким усилием. Я не вслушивалась в его голос, он стал казаться чужим, принадлежащим кому-то, кого я никогда не знала. Разве что косвенно. Возможно, это голос из моего сна. Я уже не вспомню.       Я подымаюсь на ноги, тихо выхожу из комнаты, проигнорировав момент, когда Антон обернулся ко мне и, по-моему, даже что-то сказал. Я шла по знакомому маршруту, зная, куда нужно дойти. Заблудиться здесь не сможет даже человек с топографическим кретинизмом, дом не настолько огромен, но всё выглядело заплывшим и искажённым от застоявшихся слёз.       Я успела усомниться в том, что доберусь до выхода сама. Мне хотелось просто забиться в угол и прижать колени к груди, подождать, пока всё закончится и все уйдут, как вдруг кто-то подхватил меня под локоть, придержав. Подняв голову я увидела Антона, который за время нашего знакомства успел подрасти. Взгляд его внимательных глаз был таким взрослым и осознанным, что в нём с трудом узнавались черты моего давнего друга. Былой застенчивости, ещё присущей ему в седьмом классе, как и не было.       — Я пойду с тобой, — заявляет Антон, а я только и смогла, что вяло кивнуть. Хуже уже вряд ли может быть.