Синичка

      С момента нашей крупной ссоры прошла почти целая неделя. В тот день я без преувеличений дожила до конца уроков, не запомнив ни малейшего процента информации со всего, чему нас учили. Вместо того, чтобы горбатиться на неудобном деревянном стуле, за тесной партой, хотелось завалиться на диван и поджать под себя ноги, укрывшись одеялом от внешнего мира. Все ведь когда-то использовали его как защиту от монстров, что скрывались в тени под кроватью, в шкафу или укромных закоулках комнаты. Сейчас эти монстры были всюду. Я слышала их шипение и желала отогнать, но, начни я размахивать руками посреди класса, меня бы мигом упекли в медпункт, а из него верный путь в дурку.       Никто в классе не был в курсе наших разногласий, но напряжение висело в воздухе так явно, что, казалось, не осталось незамеченным. Все выглядели вялыми, уставшими, хотя это скорее следствие нудных голосов преподавателей, которые как будто нарочно вводили в сонный транс. Я не смотрела ни на кого из одноклассников, но взгляд зелёных глаз Смирновой ощущала подкожно. У меня уже какой-то радар на неё, честное слово. Живот скручивает от одного её появления — настолько мне неприятно присутствие Кати. Она, кажись, довольствовалась надломом нашей скромной компании. Хотелось выбросить все претензии ей в лицо, но я не могла. Катя ведь ничего не делала и даже не говорила, лишь смотрела и тянула уголок своих мерзких губ вверх. Растянуть бы их до самых ушей, чтоб знала, как злорадствовать.       По истечению нескольких дней ситуация не улучшилась. Антон с Ромой больше не устраивали гладиаторские бои, и я не знаю, что было бы лучше — пытайся они набить друг другу лицо, или же продолжай делать вид, что их не существует. Недомолвка произошла между Ромой и Антоном, непосредственным участником которой также являлась и Полина, но складывалось впечатление, что провинились в нашей команде все без исключения. Нам не предоставили права выбора. Хотим мы учавствовать или нет никого не интересовало. В результате все погрязли в своих обидах, утянув в пучину вражды.       Мне было тошно от того, как всё обернулось. Полным составом мы больше не гуляли, даже не здоровались. Первое время я проводила время с Полиной и только с ней. Находиться рядом с Антоном по какой-то причине ей стало некомфортно, и это при том, что между ними, как уже известно, любовь. Возможно, она чувствовала вину за то, что по своей легкомысленности разрушила чью-то дружбу. Ей нужно было сразу осадить Ромку, не питать его фантомными надеждами о том, что рано или поздно она ответит взаимностью. Это лишь мои догадки, мы с Полиной не обсуждали ссору ни в тот день, ни в другие последующие. Между нами образовалась пропасть недоверия и меня это беспокоило. В какой момент я перестала чувствовать, что могу поделиться с Полиной практически всем? На глубокие беседы со мной её тоже не тянуло. Наши разговоры с каждым разом становились всё более бессмысленными, пустыми, не наделёнными никаким смыслом.       С остальными отношения тоже были натянутыми. Мы сидели вместе на уроках, делая вид, что полностью сосредоточены на написанном на доске материале, в то время как на самом деле просто старались забыться. Бяша с Ромой по-прежнему держались бок о бок. Сталкиваясь с ними в коридоре мы лишь кивали друг другу, не замедляя шаг. Вскоре и это прекратилось. Мы перестали даже смотреть в глаза — изучали пол, словно видели его впервые, лишь бы не пересекаться взглядами. Меня это мучило, но я понимала, почему Рома это делает, а Бяша провожает сочувствующим взглядом, как если бы хотел повернуть время вспять и всё изменить. Большую часть времени я проводила с Полиной, а Роме сейчас было особенно тяжело смотреть на неё, что уж говорить о том, чтобы находиться рядом с тем, кому ты безразличен. «Но ты не безразличен мне!», так и хотелось закричать Роме на самое ухо, чтобы он наконец услышал и понял, как слеп. Я этого не делала и запихнула свои желания в самые закрома. Перетягивать на себя одеяло в данный момент не лучшая идея.       Я не осмеливалась заговорить о произошедшем, как-то поддержать Полину, хотя часто хотелось, ведь это казалось мне правильным — так и поступают друзья. Боялась, что в результате вскроется правда о том, что я помогала Роме с его безумным планом по завоеванию. Эта затея уже не казалась мне такой безобидной, как было вначале, но изменить ход прошлого невозможно, сколько не проси об этом Высшие силы — они не услышат. Оценивающе посмотрят на тебя сверху вниз и отвернутся, тут же забыв о твоём существовании. Я понимала, что, если раскроюсь Полине, расскажу всю правду, то лишь усугублю и без того паршивую ситуацию. Вдобавок ко всему она может счесть меня предательницей и, что ещё хуже, зачинщицей катастрофы. «Это ведь ты подначивала Рому, это ты вселила в него необоснованную уверенность в том, что у нас с ним что-то получится!», я боялась услышать от Полины эти слова и различить в её мелодичном голосе презрение. Только в дни после той громкой сцены в тупичке осознала, какую грубейшую ошибку совершила, согласившись сотрудничать с Пятифаном, но было слишком поздно.       Когда звенел звонок на перемену Антон куда-то пропадал. С ним мне было элементарно стыдно пересекаться, хоть порой меня и посещали мысли о том, что не будет лишним найти его и составить компанию. Глупая я, поддавшись эмоциям, попросила его о немыслимом, как когда-то просил Рома. Выражение лица Антона я не забуду никогда, оно регулярно всплывает в моих кошмарах. Стоит воспроизвести его в памяти, как стыд начинает биться в конвульсиях, требуя это прекратить. Антон догадывался о моих чувствах, подозревал, но не спешил заявлять со стопроцентной гарантией. Просто спросил, а я просто ответила, причём так откровенно. Излишне откровенно. Могла ведь соврать, но нет же! Хотела облегчить свою ношу, поделиться ею с другом, попросить о помощи… В итоге получила отказ, который напоминал хлёсткую пощёчину. Антон не поленился открыть мне глаза на истинное положение вещей, сбив мои розовые очки.       Вся эта глупость с завоеванием Полины — романтизированный бред, спонсированный мной. Ладно Рома, он мальчишка и ничего в этом не смыслит, ему несложно ошибиться, но я-то? После стольких прослушанных лекций о любви от мамы я всё равно умудрилась налажать. И ведь слушала всегда с предельной внимательностью, разве что не записывала в блокнот для лучшего запоминания.       Вскоре мы отдалились и с Полиной тоже. Ситуацию улучшало лишь то, что мы не забывали друг о друге, просто перестали проводить перемены вместе, работать в парах на уроках, разве что обедали за одним столом. Я не на шутку разволновалась. Полина не выглядела враждебно настроенной, но я была безутешна. Какова вероятность того, что она каким-то образом прознала о моём предательстве? Неужто от Антона? По моим скромным наблюдениям ни он, ни она контакт не наладили, но может ли очередная важная деталь ускользать от моего внимания, как уже бывало раньше? Я ведь долгое время и подумать не могла, что они позиционируют себя больше, чем просто друзья. Да и на переменах оба как в воздухе испаряются и возвращаются в класс лишь к началу следующего урока. В разное время, за разные парты, но всё же…       Я сверлила взглядом вымытую дежурным доску, мокрые следы на которой потихоньку выцветали. Скрепила пальцы в замок под носом и усердно размышляла в неподвижной позе, подражая Шерлоку. Стоило бы подготовиться к предстоящему тесту по истории, повторить даты и выдающихся личностей того времени, но как только я читала конспект, всё тут же забывалось после поставленной точки. Я перестала пытаться и вместо этого погрузилась в свои мысли. Как-нибудь да напишу эту самостоятельную. Наверняка всё само вспомнится, когда я увижу вопросы.       Вся эта ситуация с Ромой, Полиной и Антоном не давала мне покоя. Мне так хотелось выговориться кому-то, пожаловаться на свою непростую жизнь, но некому. Мама считалась моей лучшей советницей, но и ей я не осмелилась открыться. Слишком стыдно признаваться в том, что я согласилась на такую смехотворную авантюру, как завоевание чьего-то сердца. Мне не нужно было делиться с ней, чтобы знать наверняка, что именно она об этом думает. Мама бы определённо не поддержала эту затею и добавила, что я сама заварила эту кашу, так что нечего теперь убиваться. Что сделано — то сделано. Так ли это на самом деле? Мне невыносима мысль о том, что всё пришло к такому завершению из-за меня. Не из-за секрета Антона и Полины, не из-за безответных чувств Ромки, не из-за Бяши, который попросту пытался помочь другу. Из-за меня.       Я чувствую давление, как будто волосы в какой-то момент стали тяжелее. Сначала решила, что всему виной неподъёмные мысли, роящиеся в моей голове, а потом коснулась светлой пряди у лица и осознала, что она намотана на ручку, как на бигуди. Я выпутала её из волос, чуть не вырвав несколько волосинок, и непонимающе уставилась на предмет письма. Знакомая ручка. У меня такой нет, но… Ну конечно. Она пожёванная.       Я укоризненно смотрю на своего соседа по парте — Серёжу Кузнецова. Он с самым невинным видом уже какое-то время наблюдал за мной, подперев пухлую щёку кулаком. Всё ждал, когда же я замечу.       Я кинула его же ручку на его сторону парты и нервно поправила волосы. Из-за этого недоумка прядь спуталась и я пыталась вернуть ей прежний вид, используя пальцы в качестве гребня.       — Совсем шарики за ролики заехали? — не глядя на Кузнецова, причитаю я. Он меня отвлёк и меня это разозлило, добавив моему тону спесивости. Я тут, между прочим, важными вещами занимаюсь! Сосредоточенная на известной мне информации проводила аналогию, соединяла концы невидимой красной ниткой, но благодаря Серёже сбилась и всё кануло в лету!       — Причесываться научись, Синичкина, — хмыкнул Серёжа, шмыгнув своим веснушчатым носом и отвернувшись, будто это я занималась всякой ерундой и безосновательно на него наехала! Но замечание было метким. Со всей этой нервотрепкой я каждое утро приводила себя в порядок абы как. Только благодаря маме, которая замечала беспорядок на моей голове, выходила из дому ухоженной. Я позабыла о своих излюбленных косичках с вплетенными ленточками. Заплетать их стало так лень, да и внешний вид уже не столько меня волновал. Я не видела в этом никакого смысла, никакой былой радости, ведь на душе было так гадко и даже им не под силу воскресить мой оптимистичный дух.       Я взглянула на Кузнецова, чьи кудрявые волосы были в полном беспорядке. И это мне стоит напоминать о существовании расчёски? Мне тоже хотелось ткнуть его в это носом в отместку за наглое замечание, но в класс вошла учительница и все засуетились, занимая свои места и доставая двойные листочки. Самостоятельная работа, а уж тем более по истории, а уж тем более с нашей Натальей Борисовной, пропускать недопустимо. Монотонная подготовка к тесту поумерила мой пыл и я сделала вывод, что мой ответный упрёк не увенчался бы успехом. Очевидно ведь, что такой тип волос, как у Кузнецова, невозможно привести в нормальный вид. Они и без того напоминают птичье гнездо, а представьте, какое пушистое облако образуется у него на голове, возьмись он за расчёску.       Я тихо прыснула со смеху, но его заглушил звук рвущейся бумаги. И всё же Кузнецов это заметил. Искоса взглянул на меня и тут же отвернулся, продолжая изображать занятность — уж очень усердно старался вырвать листок из тетради с той же аккуратностью, что была у меня. Серёжа ничего мне не сказал, но краем глаза я заприметила еле приподнятые уголки губ, словно он прочёл мои мысли и тоже счёл их забавными. Разумеется, это невозможно, но в голове всё примирительно затихло от мысли, что мы нашли что-то общее, с чего можем посмеяться.       Наши с Кузнецовым взаимоотношения метались от нейтральных к несколько враждебным — он меня постоянно донимал по поводу и без, отвлекал, а я скрежетала зубами в попытках сохранить остатки самообладания и отчитывала его, не уставая напоминать о его плаченной успеваемости по учёбе. Зато сейчас аура нашей парты среднего ряда излучала обоюдное перемирие. Даже самостоятельная с истории больше не докучала. Впервые за долгое время я сумела расслабиться, — и где, на истории! — а всё благодаря Кузнецову, что не менее удивительно. И он об этом даже не догадывается.

***

      Я возвращалась домой после очередного неудачного дня, пиная коленом свой ранец. Неудачного не столько из-за уроков, сколько из-за стабильной ситуации с друзьями. Я была совершенно одна, разве что с Кузнецовым начала переговариваться чаще обычного. Он по-прежнему казался мне придурковатым, но, как выяснилось, терпеть его вполне реально. Пару раз даже смешно пошутил, подняв мне настроение. Что же касается остальных… С Полиной мы отдалились окончательно, как будто у нас никогда не было ничего общего, не было совместных прогулок и поводов для смеха. Теперь мы походили на обычных одноклассниц, что находятся в хороших отношениях, но не более.       Так пролетела школьная пора и наступило лето, а это значит — долгожданные каникулы! Раньше я бы радовалась, ведь мы могли ходить на озеро, жечь костёр и печь на нём лакомства, устраивать походы, так как темнело позже, и вообще делать много-много весёлых вещей. Мысли о разрушенных планах заставляли что-то внутри жалобно завывать, как декабрьский ветер, но прошло достаточно времени, чтобы я научилась с этим жить. Смирилась, в конце концов, а что ещё оставалось делать? Судя по всему, нашу былую дружбу не вернуть, и я даже стараться не буду. Если каждый решил пойти своей дорогой, ни с кем не советуясь, — так тому и быть. Мне остаётся лишь принять нынешние обстоятельства и продолжать существовать сама по себе.       Я страдала от жары, пролёживая дни каникул на кровати своей комнаты. От нескончаемой работы в огороде я не чувствовала рук, а учитывая, сколько приходилось там стоять под палящим солнцем, ещё и ног. Спина ныла как у семидесятилетней бабки, что не разогнуться. Это меня так папа называл, когда я вслух распиналась о количестве ручной работы и болезненных последствий. Предчувствую, что, если так продолжится и дальше, я на этом же огороде и загнусь. И приспичило же маме посадить рассаду. После разговора с бабушкой она загорелась идеей обзавестись собственным огородом.       — Только представьте: не нужно никуда ходить, ничего покупать. Захотел помидорчика — вышел во двор, нарвал и принёс в дом. Как это удобно! — мама рекламировала огород так, словно сама поражалась тому, как мы до этого без него справлялись. Сколько не пытайся, а меня не переубедишь. Мы вполне неплохо жили без собственного огорода раньше — прожили бы ещё. А запрягать школьницу на каникулах ничто иное, как варварство! Не то чтобы у меня были другие планы… Гулять-то мне теперь не с кем.       Мама уже обо всём осведомлена, но без подробностей. Я выдумала что-то сходу, а на расспросы отвечала, что не хочу снова поднимать эту тему. Мама не настаивала и посочувствовала мне, уверив, что всё образумится и мы ещё помиримся. Ах, мама, мама. Знала бы ты, что после того, что я сделала, ни о каком примирении не может идти и речи.       «Интересно, чем сейчас занимаются остальные?», думалось мне, пока я втыкала лопату в сухую землю. Изредка, когда не нужно было помогать маме по хозяйству, я бездельно гуляла по посёлку. Купив мороженное не спеша вышагивала по кривым дорогам, считая шаги, либо же находила какую-то ветку и бездумно хлестала встречающиеся на пути кусты. Больше заняться было нечем.       Я сидела на лавках, где раньше с трудом помещалась вся наша компания и приходилось толкаться, чтобы выбить себе место. Сидела на берегу озера, где раньше рядом мостилась Полина, а мальчишки обрызгивали нас водой, причём ледяной! На поучения Полины о том, что в ней водится всякая зараза и так можно простудиться они внимания не обращали. Бяшу с Ромой в принципе сложно образумить, в основном они делали лишь то, что нравилось в первую очередь им. Я даже прошлась по опушкам леса и неосознанно забрела в то место, где закопана наша капсула времени. Такая случайность меня зацепила. Как из всех растущих в лесу деревьев я добралась именно к тому самому, с пометкой? Меня тянуло сюда невидимой силой так, словно к руке привязана леска, которая связывает меня с заветным деревом. Есть ли такие же лески у остальных и приходил ли кто из них сюда после нашей ссоры? Мечтал ли всё вернуть?       Я плавилась не от солнца, а со скуки, и была уверена, что за первую неделю лета успела изучить посёлок от и до. С одной стороны — здорово, ведь теперь будет сложнее потеряться (если вообще возможно), а с другой — я могла изучать окрестности со своими незаменимыми компаньонами, и это было бы в сто раз увлекательнее. Бяша бы наверняка стал придумывать жуткие истории о том, чем славится то или иное место.       — Вон в том доме ведьма живёт, на, — как-то рассказывал Бяша заговорщицким тоном, указывая на самый обычный с виду дом. Таких тут полно.       — Почему ведьма? — спрашивала я, не выдавая волнения. Я знала, что он, вероятнее всего, выдумывает, но была достаточно впечатлительной, чтобы жучки сомнения закопошились где-то неподалёку. А ещё я не хотела показаться трусихой, чтобы Рома и Бяша продолжили брать меня с собой на поиски приключений.       — Она тут первее всех поселилась, на! — убедительно продолжал Бяша. — Говорят, обосновалась тут ещё до того, как достроили сам посёлок. Бессмертная она короче, на. Целую вечность шпыняет в этом доме и никогда не выходит. А если и выходит… — Марк делает паузу, как если бы испугался того, что собирался открыть и думал — а стоит ли? Слова могли дорого ему стоить.       — Что, что тогда? — вытягивая шею, допытываюсь я, когда Бяша слишком долго молчит. Он выжидающе смотрит на меня, а потом пугающе шепчет, склонившись чуть ближе, чтобы поведать страшную тайну:       — А если и выходит, то только в поисках новой жертвы.       — Жертвы?..       — Зуб даю бля, жертвы, — кивает Бяша, как будто его слова не должны поддаваться никакому сомнению. — Она же людоедка, не слыхала? Ведьмы только делают вид, что питаются той же едой, что и мы — простые люди, а на деле… — Бяша сделал неожиданный выпад в мою сторону и крикнул «бу!». Я громко ойкнула, а они с Ромкой разразились хохотом. Сколько потом не спрашивала, говорить мне, правдивая это легенда или нет они отказывались. Но я уже и без них знаю, что это выдумка. Сейчас как раз прохожу мимо этого дома и во дворе тяжелыми шагами передвигается крупная женщина с шикарной копной седых волос, торчащих во все стороны. В каком-то роде Бяша не соврал — недружелюбная жительница этого дома и впрямь смахивала на ведьму, но вряд ли таковой являлась.       Я сунула в рот хвостик вафельного рожка, обтряхивая ладони от крошки между собой. Вот и выполнен очередной летний план. Я только и делала, что ела мороженное да ходила по округе. Становилось неистово скучно, а моя фантазия залегла в спячке, как если бы на дворе была зима, а не знойное лето. К озеру сходить, что ли? Мама с папой просили там не купаться, чтобы не подцепить какую-нибудь кишечную палочку, но, надеюсь, они смогут войти в моё положение — других идей, как развлечь себя, у меня не было.       Дорогу к озеру я отыскала быстро. Всё же мои одиночные прогулки пошли на пользу, я и впрямь стала лучше ориентироваться в местности. Вместе с тем пропал и страх того, что я могу заблудиться, если пойду по неизведанным тропинкам. Теперь же я чувствовала себя увереннее и с каждым разом заходила всё дальше.       Я выхожу на залитую солнцем опушку. Вдалеке мерцает вода озера, а где-то в высоких камышах квакают лягушки. Над ровной водной гладью летают стрекозы, а в их прозрачных крылышках отражаются цвета всех мастей. Я сняла сандали и короткая прохладная травка защекотала ступни, просачиваясь между пальцами. Я посеменила к берегу и села напротив воды — как раз у границы, где заканчивалась трава и расстилался песок. В желтоватом песке ни единого мусора, что не может не радовать. Либо же жители посёлка заботятся об экологии, либо же об этом месте мало кому известно, что не так вероятно. Как бы я не описывала его масштабы, но людям, живущим тут всю свою жизнь, сложно не знать даже о дупле в одном из деревьев леса. Разве что, если они редко покидают пределы своего двора, что тоже не есть хорошо. Ладно большой город, там потеряться легче лёгкого, но посёлок-то? Пожалуй, у некоторых просто нет тяги к исследованиям. Даже если речь идёт о твоём родном пристанище.       Я щурюсь, когда недалеко от берега на воде появляется рябь. Навострив зрение я ничего не увидела. Показалось, что ли? Готова поклясться, что видела там какое-то движение, но теперь всё опять спокойно. Не хватало ещё солнечный удар получить, если уже не получила. А то мерещится всякое…       Я накрываю нагревшуюся голову рукой, жалея, что не взяла с собой головной убор. Родители заругают, когда найдут лежащую в коридоре панамку. Устроят целую лекцию на час-второй о том, как опасно недооценивать разыгравшееся солнце.       Стоит мне расслабиться, как из озера что-то выныривает, раскидывая всплески воды во все стороны. Я негромко взвизгнула и подскочила на месте, схватившись за сердце, которое уже приготовилось выскакивать из груди. Я уже ждала увидеть Водолея — популярного обитателя сточных вод, или, на худой конец, огромного сома. Это оказался мальчик. Он тряхнул своей тёмной шевелюрой и утёр лицо ладонями. Я быстро узнала в нём…       — Кузнецов, Боже правый! — укоризненно воскликнула я, слыша, как сердце под пальцами приходит в нормальный темп. — Совсем сдурел, кто так делает?! — я сгребла в горсть песок и кинула по направлению к нему. Он с трудом долетел хотя бы до прибоя озера, что уж говорить о самом Серёже, который находился в тройке метров от меня.       — О, Синичкина, и ты здесь, — выбираясь из воды и словно только заметив меня, округляет свои каре-зелёные глаза Серёжа. Я только сейчас заметила валяющуюся неподалёку одежду, к которой прошёл Кузнецов. Он поднял с травы полотенце и хорошенько просушил волосы, обтерся полностью.       — Ты зачем меня напугал? — хмурясь, спрашиваю я, задержав взгляд на его выпирающих рёбрах. Вот уж точно Кощей Бессмертный, прям как из сказки вышел, а не из озера.       — Я тебя не пугал, — ответил Серёжа, набрасывая полотенце на плечи и укутываясь. — Ну, по крайней мере не специально. Я устанавливал рекорд.       — Какой ещё рекорд? Нашел себе достойных противников в лице рыб? — не упустив возможности с’язвить, хмыкаю я.       — Рекорд по задержке дыхания, — поправил меня Серёжа, пропустив мимо ушей весьма удачную шутку. — В этот раз продержался дольше аж на пять минут, представляешь! — довольный собой, Серёжа начал копаться в своих вещах, разбросанных по траве. От такой искренней улыбки становилось тепло, а может, всё дело в солнце. Но мне льстило, что Серёжа делится своими достижениями, которые много для него значили. И пускай я оказалась здесь по случайности, вот он и рассказал, мне хотелось верить, что Серёжа желал поделиться этой новостью в первую очередь именно со мной.       — Как водичка? — не давая диалогу пропасть, принимаю попытку его развить. Киваю на озеро, а потом смотрю на Кузнецова. Его кудряшки намокли и потемнели, но, стоило немного поколдовать над ними с полотенцем, как они вернули себе свойство завиваться.       Кузнецов смахнул спадавшие на лицо пряди, отвечая:       — Уже успела нагреться, не охладишься, — говорит он и проходит ко мне, плюхаясь рядом на траву. Мне достаточно повернуть голову, чтобы увидеть его пушистые ресницы, но я смотрела ровно впереди себя. Немного отсела, потому что Кузнецов со своей неповоротливостью чуть не умостился прямо на меня. Он вытащил откуда-то старый секундомер, завёрнутый в полиэтилен, и заставил посмотреть на циферблат. Под водой Серёжа находился аж шесть минут, если счётчик не врёт.       Мы сели ближе, склонив головы над секундомером так, что при неверном движении могли столкнуться лбами, а находились так близко, что почти касались плечами. Мой взгляд то и дело поднимался, а потом опускался, чтобы Кузнецов не засёк. Находясь в паре сантиметров от него я заметила веснушки на его плечах. Они полумесяцем осыпали верхнюю часть спины, накрывали худые плечи. Он чуть горбился, но выглядело это скорее умиляющие, чем некрасиво. Удивительно, но сейчас Серёжа не казался мне нелепым в любом своём проявлении, в каждой мелочи. Что-то в моём отношении к нему изменилось и я ещё не знаю, во благо это или во вред.       — Тебя бы к нашему Олегу Петровичу, — говорю я и незаметно отодвигаюсь ещё на пару сантиметров, развеивая неловкость, которую ощутила я одна. Серёжу ничего не смущало — он был так увлечён тем, что побил собственный рекорд, что не обращал внимание ни на что. — Он из тебя быстро чемпиона сделает.       Олег Петрович — наш учитель физкультуры — был человеком слова. «Раз сказал, значит, сделаю!», громогласно отвечал он, стоило напомнить о каком-то обещании. И ведь помнил любую мелочь: когда и кому обещал отпустить пораньше, кому поиграть в волейбол, а кому отсидеться на лавочке после того или иного упражнения. Но в каждом обещании был подвох, своё особое «но». Олег Петрович всегда ставил ультиматум взамен на услугу. «Вот перепрыгнешь через козла с первого раза — отпущу», «Вот если бы ты взобрался на канат за одну минуту, я бы подумал, а так… вряд ли у тебя получится», «Хочешь сказать, что можешь прыгнуть дальше всех? Ха! Не смеши» и так далее. И ведь на его манипуляции велись. Олег Петрович мог в каждом пробудить энтузиазм, при этом закрутив всё так, чтобы никто не догадался, что его обхитрили.       Актёрская игра Олега Петровича делала из него искусителя. Становилось недостаточно маленьких побед и хотелось большего, хотелось прыгнуть выше собственной головы. Олег Петрович всегда так искренне удивлялся, когда кто-то перевыполнял задание после его мелких манипуляций, что все без сомнений ему верили. Иногда мне казалось, что я единственная замечала эти его «игры» с учениками. Замечала, но молчала, не подавала виду ни как одноклассникам, ни как самому Олегу Петровичу. Физрук любил свою работу, любил всех детей в школе и всегда находил с ними общий язык, к каждому знал подход. Он любил изнурять своими тренировками и после занятий с ним всегда тряслись ноги от перенапряжения, но чем чаще это случалось, тем быстрее пробивался результат. Олег Петрович в каждом своём ученике открывал потенциал, как будто заранее знал, где копать. У кого способность к бегу, у кого — к плаванию, а у кого-то достаточно сильные руки, чтобы подтягиваться на турниках — всё это ему откуда-то было известно.       Олег Петрович был профессионалом своего дела, которое, ко всему прочему, нужно любить, поэтому я не сомневалась в том, что и Кузнецову он сможет помочь. Нашему физруку нужно лишь две вещи: чтобы его опыту доверились и чтобы он видел полную отдачу от будущего спортсмена. Соблюдай два этих условия и ты сам не заметишь, как приблизишься к цели на две ступеньки сразу.       — Олег Петрович-то? — недоверчиво покосился на меня Серёжа. Я видела тёмные крапинки в его ореховых глазах. «Веснушки на теле и в глазах», улыбнувшись про себя, подумалось мне. На солнечном свету это выглядело без преувеличений сказочно. Пока Серёжа думает, что я поглощена его рассуждениями, я любовалась этим детским лицом. — Этот мужик скорее в могилу загонит, чем чему-то научит! — категорично заявил Серёжа и принялся настраивать секундомер заново, сохранив предыдущий результат.       — Зря ты так, — не переставая разглядывать одноклассника, отвечаю я. — Он хороший специалист. Требовательный, но хороший.       Серёжа неоднозначно пожал плечами и сделал что-то на подобии кивка, как если бы собирался согласиться, но в последний момент потерял уверенность или передумал. Мы немного помолчали, а потом Кузнецов вскочил на ноги и побежал к своим вещам. Принялся натягивать шорты на не полностью сухие плавки и футболку с какой-то надписью на английском. Что-то во мне треснуло с обидой. Я отвернулась к озеру, чтобы не лицезреть момент, когда Кузнецов уйдёт, оставляя меня одну. Почувствовала себя ненадолго нужной и хватит. Не навязывать же ему свою дружбу. Да и о какой дружбе идёт речь? Это Кузнецов, а это — я. Мы ни за что не сойдёмся характерами, а интересами и подавно. Не стоит забывать, что он всё ещё тот самый надоедливый сосед по парте, который сгрызает мои ручки быстрее, чем я успеваю ему их давать.       — Так и будешь тут сидеть? — я не сразу поняла, что Серёжа обращается ко мне. Казалось бы, что тут думать: мы ведь здесь только вдвоём.       Я удивлённо смотрю на него. Логическая цепочка в вопросе не проглядывалась, но я упорно пыталась её выявить.       — А что ещё мне делать? — придумав расплывчатый ответ, говорю я. Так Серёжа не догадается, что я не до конца поняла, к чему он клонит.       — Например, пойти со мной, — отвечает Кузнецов. Я разинула рот, но ничего не сказала. Сильно впечатлилась его предложением. Это ведь предложение? Он не пошутил? Клянусь, если это очередная издёвка, я вырву ему все кудряшки и надаю по котелку!       Видимо, я слишком долго молчала и тупо пялилась на него, потому что Серёжа, закинув полотенце себе на плечо, повторил уже громче:       — Синичкина, я дважды не предлагаю, соображай быстрее! На уроках у тебя это получается лучше, чем в повседневной жизни, — он пошёл в противоположном направлении от озера, явно ожидая, что я последую за ним. Так и произошло. Я, размахивая руками и возмущаясь, побежала за ним, а он — от меня. Теперь складывалось впечатление, что мы не вместе, а это я просто решила его погонять.       Серёжа хохотал, вырвавшись вперёд и иногда оборачивался, чтобы оценить свои шансы на побег. Стоило ему завидеть, что я подобралась ближе и бегу на расстоянии вытянутой руки, то начинал весело ржать ещё громче. Белки и птицы, наверное, попадали со своих веток от такого смеха, разразившего владения леса, вздёрнув свои застывшие лапки вверх. Я и сама не заметила, как моё наигранное недовольство преобразилось в сбивчивый смех. Теперь целью было просто обогнать Кузнецова, или хотя бы догнать, а не догнать и отметелить за выкинутую на ветер остроту.       С того дня мы с Кузнецовым сблизились, даже обменялись номерами домашних телефонов. Я уже и не вспомню дни, когда считала Кузнецова странным дурачком, недостойным моего внимания. Стоило узнать его получше, как ветер переменился. Что-то мне это напоминает… С Ромой и Бяшей у нас всё начиналось точно так же, и чем это закончилось?.. Какой-то глупый конфликт поселял раздор в нашей, как мне казалось, дружной компании. Как, оказывается, легко потерять тех, кого считаешь ближе всех. Они уходят с такой непринуждённостью, а на душе тяжелеет, как будто туда засыпали камней.       — Аня, ты меня слушаешь? — от голоса Серёжи в телефонной трубке я словно просыпаюсь. Оглядываюсь, узнавая коридор собственного дома. Я и забыла, как дошла сюда на звук телефонной трели.       — Да, прости, я отвлеклась, — сильно зажмурившись и разлепив глаза, отвечаю я. Надо окончательно проснуться.       — Сегодня жжём костёр, запомнила? — ещё раз напоминает Серёжа. А ведь точно, за этим он мне и позвонил. Сказал, что с него жидкость для розжига, а с меня еда, всякие старые газеты и любая ненужная макулатура. Нужно будет спросить у родителей, есть ли в доме что-то подходящее. У бабушки точно должно быть. Она давно перестала читать, поэтому, если память мне не изменяет, на чердаке стоит целая стопка старых газет, перевязанных толстой ниткой. Там и книги найдутся, но их жечь слишком жалко. Ты как будто выжигаешь душу автора, который вложил её в своё произведение.       Встретились мы ближе к вечеру. Это лучшее время для того, чтобы палить костёр. Я выпросила у мамы картошки с нашей грядки — всё-таки она была права, польза от личного огорода была. Я не могла не признать, что наши овощи и даже фрукты на языке таяли вкуснее, чем те, что мы покупали на рынке. Собрав плетёную корзинку с едой, я выдвинулась на место встречи. Картошка, немного выпечки и прохладный лимонад в стеклянных бутылках. На дне лежали газеты для костра.       Серёжа уже ждал меня на нашем месте — на опушке, что располагалась недалеко от окраины леса. Он уже набросал сухих веток, соорудив кривую пирамиду с торчащими в разные стороны палками, и где-то раздобыл два пня, чтобы мы могли сесть. Серёжа весело помахал мне, привлекая внимание. Не заметить его на чистой местности я бы всё равно не смогла, и тем не менее улыбнулась.       Серёжа добавил принесённую мной бумагу в костёр и, выудив из кармана тряпичных шорт спичечный коробок, чиркнул головкой спички о тёрку и с первого раза зажег. Пришлось израсходовать сразу три, чтобы как следует подпалить сухие ветки, а вишенкой на торте стала жидкость для розжига. Языки пламени аж трёх цветов — желтого, красного и оранжевого — пытались облизать недосягаемое небо. Мы придвинули пни поближе к костру, чтобы согреться. Лето и без того жаркое, но посиделки у костра вечером — это то, что доктор прописал, лучшая терапия из всех. Я могла бы часами сидеть молча и завороженно смотреть на играющее пламя.       Серёжа взял на себя обязанность насадить картошку на палки, перед этим завернув её в фольгу. Болтая о своём мы ждали, пока ужин запечется. Я пыталась внимательно слушать то, о чём рассказывал Серёжа, но мыслями то и дело улетала во время, когда мы с ребятами тоже жгли костры. Зачастую ради забавы, никаких пикников мы не устраивали, как сегодня. Бяша с Ромой находили пустые бутылки и, просунув палки через горлышко, плавили на костре, а потом запугивали, что сейчас кинут расплавленный пластик в кого-то из нас. Тыкали этими же палками, пинали угли в сторону друг друга, а ещё рассказывали страшилки, делая драматичные паузы, что прерывал жуткий треск костра.       — Ну Аня, твою налево! — Серёжа, потерявший терпение, возмутился. Я посмотрела на него, считывая недовольство на его круглом лице. — Я кому рассказываю? Лешему?       — Прости… — виновато улыбаюсь я, почувствовав себя так неловко, что захотелось обхватить поникшие плечи руками. — Я снова всё прослушала, да?       К моему удивлению выражение его лица тут же смягчилось. Теперь Серёжа смотрел на меня без возмущения, а с какой-то задумчивостью, как будто видел впервые. Щёки порозовели то ли от жара костра, то ли от его внимательного взгляда. Он усердно пытался прочесть мои мысли и у него практически получилось. Я боялась, что Серёже каким-то образом удастся выведать из моей головы больше, чем следовало. Например то, как я смотрю на Рому и как на самом деле отношусь к нему — совсем не по-дружески. Для окружения мы всегда были не больше, чем просто хорошими друзьями, что постоянно дурачатся и уходят вместе после школы. Может ли быть такое, что Серёжа видел больше остальных?       — Аня, тебя что-то беспокоит? — спрашивает в лоб Серёжа и тут же исправляется, стушевавшись: — Я не хочу тебя расстроить, но может ли быть причиной ваша ссора с ребятами?..       Ветка в костре громко треснула, что содрогнулись плечи, но взгляда я не отвела. Я не могла прочитать на лице Серёжи, жалеет ли он о том, что спросил, но Кузнецов не отступал, не забирал свои слова обратно, не пытался увести разговор в другое русло. С готовностью встречал мой взгляд, как будто я могла взъесться на него за то, что он лезет не в своё дело. До начала каникул скорее всего так бы и было, ведь тогда Серёжа воспринимался как дурноватый одноклассник и моя головная боль, что делил со мной место за партой. Но сейчас всё по-другому. Лето и моё одиночество сблизили нас, сделали почти что… друзьями? Могу ли я считать Серёжу своим другом? Он общается с мальчишками из нашего класса, у него уже есть компания, но смогу ли я вписаться в его окружение? Примут ли они меня и, что более важно, примет ли меня Серёжа? Хотел ли он того же, что и я?       Я вздохнула и всего ненадолго отвлеклась на пекущуюся в костре картошку. Перевернула её на другой бок и снова села прямо. Серёжа меня не подгонял. Казалось, он примет любой мой ответ — захочу я рассказать обо всём или нет зависит только от меня, он лишь слушатель. Хотела ли я ему открыться? Даже родители не знают настоящей причины нашей ссоры. Не знал никто, кроме тех, кто принимал в ней непосредственное участие. Я никому не могла открыться. Не было человека, кому я могла выплакаться, пожаловаться, поведать обо всём, что лежит на душе мертвым грузом. Я не хотела портить волшебный вечер у костра неприятными разговорами о своих проблемах, но понимала, что мне необходимо выговариваться. Я ведь буквально чувствовала, что готова взорваться, как синие киты, которых выбрасывает на берег.       Мне предоставилась возможность поделиться своим грузом с кем-то ещё, облегчить эту ношу. Голова из-за всех этих мыслей ощущалась такой тяжелой, что шея с трудом удерживала её на плечах. Но больше нет нужды справляться со всем в одиночку. У меня появился слушатель, который действительно был готов слушать, а не спрашивал для галочки. Я видела это во взгляде Серёжи — чуть грустном и обеспокоенном. Кажется, волшебство вечера уже давно ускользнуло в далёкие дали, а я снова ничего не заметила.       Я вздохнула, чтобы набраться чуть больше уверенности, и выложила всё, как на духу. Разумеется, умолчав о своих чувствах к Роме. Я не была готова к таким откровениям, и эту ношу мне уже предстоит тащить на своём горбе самостоятельно. Больше я никого в это не втяну. Да и признаваться в том, что тебя отшили ещё до того, как ты успел попытаться, было для меня слишком постыдно. Я даже самой себе первое время не хотела признаваться в очевидном — я в пролёте и мои чувства никому не сдались. А уж тем более тому, к кому я испытывала наисильнейший трепет.       Серёжа, который очень любил перебивать в разговоре и прыгал с одной мысли на другую в этот раз молчал. Сказал что-то лишь тогда, когда понял, что я закончила:       — Ну и навязали вы узлов… — качая головой, более небрежно, чем ему хотелось, откликнулся Серёжа, потянувшись к «шпажкам» с картошкой. Я лишь согласно вздохнула — в который раз. Он продолжил, в перерывах остужая картошку, вытянутую из огня: — Это, конечно, всё неприятно, но не кори себя за то, что это якобы полностью твоя вина. Это не так. Ты всего лишь хотела вписаться, так как была новенькой, и никому зла не желала. Ты добрая, Аня, а вся эта ссора — не более, чем недоразумение. Вы просто сорвались. Так бывает, когда долго молчишь о чем-то.       Я удивлённо таращилась на Серёжу, пока он был занят своим делом. Он этого не видел. Может, даже специально не смотрел в мою сторону. Сам от себя не ожидал, что может выдать такое, а я была поражена до глубины души. Кузнецов-то не балбесом оказался, а вполне себе смышлёным парнем. Это опять напомнило мне о Ромке… И почему всё, что бы не произошло, сводится к нему?! Первое впечатление о нём было схожим, если не хуже. Рома вызывал во мне страх, а Кузнецов просто действовал на нервы. Серёжу я считала надоедливым и недалёким, а Рому — жестоким и опасным. Кузнецов мог выкинуть какую-то раздражающую шалость, в то время как Роме было под силу серьёзно навредить. Не зря ведь о нём ходят разные сомнительные слухи и не зря учителя жалуются на его с Бяшей поведение. Кузнецову максимум могли сделать замечание и попросить вести себя тише, а Рому даже из класса выгоняли.       Порой мне казалось, что Пятифана боятся даже учителя, но это было бы уже слишком. Слишком фантастично. Не может взрослый человек бояться ребёнка. Один раз я услышала разговор двух наших учительниц — каких точно уже не вспомню, — и одна из них с отвращением сказала, что они учат будущего уголовника. Меня этот абсурд очень разозлил. Хотелось подойти к ним и вспылить, сказав, что они полные дуры, а не учителя, раз придерживаются такого мнения. Разумеется, я этого не сделала. Во мне не было столько смелости дерзить, как у Ромы.       Я прислушалась к своим ощущениям и на удивление отметила, что вся тяжесть куда-то ушла. Не полностью, но мне стало значительно легче. Я поразилась эффекту. Конечно, подозревала, что после разговора с кем-то должно полегчать, но не думала, что это подействует так хорошо. С новыми силами я была готова продолжить наш приятный вечер с Серёжей, не отвлекаясь на сторонние мысли. Он протянул мне картошку на ветке а я, голова дырявая, не думая схватила её рукой. Отдернула обожженную руку я со скоростью света и только благодаря боли пробудила впавший в спячку мозг. Ну это надо было додуматься, чтобы брать только что вытащенную из костра картошку голой рукой!       Пока я ныла себе под нос, пытаясь облегчить боль пылающей руки тем, что дула на неё холодным воздухом, Серёжа спохватился и полез в корзинку с продуктами. Достал бутылочку лимонада и, подсев ближе, взял меня за кисть и приложил холодное к ладони. Мягко говоря неприятно было лишь первые пару секунд, что аж скулы свело, но постепенно боль утихала. Я привыкала к холодному стеклу на своей коже.       — Синичкина, ты в последний день школы все свои мозги там оставила, что ли? — вроде как недовольно, а вроде и спокойно спрашивает Серёжа. — Кто ж горячее так хватает?       Я лишь простонала что-то в ответ. Хотелось бы ответить колкостью, но мне было не до этого. Настроения припираться, когда так болит рука, вообще не было. Для Серёжи это отличная возможность, чтобы высказать мне все накопившиеся шутки, пока я не в состоянии отвечать, но он ею не воспользовался. Он всё ещё держал мою пострадавшую руку в своей, иногда приподнимая бутылку, чтобы оценить степень ожога, и дул под неё на мою ладонь, а потом снова прижимал. То ли метод был таким действенным, то ли меня успокаивало то, с какой нежностью Серёжа придерживал мою руку. Я снова узнавала его с новой стороны — на этот раз с заботливой. Он ведь мог глупо ржать над моей неосмотрительностью и подкидывать обидные юморески, но вместо этого повёл себя как взрослый и сию секунду оказал помощь. Его комментарий про мои мозги не в счёт, без этого Серёжа ну никак не мог, иначе это был бы не Серёжа.       Полечив меня немного Серёжа заявил, что теперь, по идее, болеть не должно. Я взглянула на покрасневшую ладонь, а затем на картошку, упавшую на траву мне под ноги. Серёжа осторожно поднял её, не повторяя моих ошибок и не хватаясь за неё так, словно это последняя картошка на планете.       — Я на эту картошку теперь вообще смотреть не буду… — брезгливо покосившись на свёрток фольги, сказала я, как будто он мог меня укусить. И ведь укусил же, зараза. Как ведь стыдно будет рассказывать, от чего пострадала моя ладонь… От картошки! От самой обыкновенной картошки, с грядки! Что-то мне подсказывало, что Серёжа этот конфуз забудет ещё не скоро, если и вовсе не разболтает друзьям.       Когда я отказалась даже близко сидеть к этой злосчастной картошке, Серёжа, закатив глаза, сделал всё за меня — раскрыл фольгу, разломал картошку на кусочки разных размеров и после того, как убедился, что она остыла, вручил мне. Я с сомнением приняла подношение и с таким же сомнением положила первый кусочек в рот. Серёжа оказался прав. Она тёплая, но не горячая, есть можно. Получилось ну очень вкусно. Я забыла о своём ожоге уже после второго ломтика и с наслаждением уминала наш ужин.       Весь оставшийся вечер Серёжа не упоминал о неловком инциденте, за что я была ему благодарна. Не хочется вспоминать свои косяки, причём такие позорные. Вместо этого мы болтали на отстранённые темы: обсудили приближающийся восьмой класс, наших одноклассников (без упоминания моих бывших товарищей), подразнили учителей, которые нам не нравились. Оказалось, Серёжа тоже не выносил Смирнову. Я была в восторге, что кто-то ещё сошёлся со мной во мнении. Хотя, казалось бы, какой человек в здравом уме будет симпатизировать Смирновой. Мы вдоволь обругали Катьку за её противный характер и поведение в целом, посмеялись от души. Говорить нехорошие вещи про других людей не заслуживает уважения, но Смирнова заслуживает. Нечего мирным людям жизнь отравлять!       Как обычно плавно перекатываясь в новую тему я упомянула о Чёрном гараже. Думала, Серёжа мне сейчас что-то новое о нём расскажет, а он соскользнул с обсуждения, представляете. Причём так ловко направил разговор в другое направление, что и не заметишь, если не зацикливаться на одной цели. Но я-то всё замечала, всё видела. Указывать ему на это не стала — не хочет, не надо, — но была раздосадована. Опять я осталась без ответа. Что ж все так рьяно скрывают детали об этом Чёрном гараже?! Его ведь уже нет давно, преступник пойман, так чего все боятся? Увы, не нашлось ещё такого человека, который бы мне об этом рассказал.       Мы не умолкали с Серёжей очень долго — темы всё не заканчивались, — но были вынуждены сворачиваться, когда небо окрасилось в тёмно-голубой. Серёжа в курсе правил, установленных моими родителями, поэтому задерживать нас не стал. Мы собрались, затушили костёр и двинулись на выход из леса. Серёжа довёл меня до дома, мы попрощались, пообещав созвониться позже и обсудить следующие планы, ведь лето ещё даже не близилось к концу. Нам ещё столько предстоит сделать, столько обсудить. Заходила в дом я с приятной усталостью, и пускай мне не хотелось, чтобы этот день заканчивался, я чувствовала, что провалюсь в сон, стоит лишь голове коснуться подушки.