Синичка

      На мне снова чёрные одеяния, снова чёрная ленточка в волосах и снова вязкая густая жидкость в груди. Я ходила на похороны чаще, чем на дни рождения. Так быть не должно, не у подростка уж точно. Мы должны жить беззаботно, пока взросление не затянуло нас в свои сети, откуда ещё никто не выбирался. Вместо этого мы с ребятами идём на кладбище, где должна пройти похоронная церемония Кати Смирновой.       Прошло достаточно дней с момента её смерти, и оттягивать неминуемое уже нельзя. Даже если Лилия Павловна желает отсрочить страшный момент настолько, насколько позволяет длина, ей придётся попрощаться. Отпускать близких, особенно тех, кого ты сам породил, это как добровольно отрезать от себя кусок плоти без анестезии — невыносимая боль, за которой следует нестерпимая агония. Знать, что больше не увидишь их лица, не услышишь голоса, не ощутишь их присутствие рядом. Дух покидает тело навсегда и безвозвратно, а всё, что ты можешь — бездейственно провожать их взглядом, полным отчаяния.       Понять всю боль скорбящего можно, и в то же время непосильно никому. Такой опыт мало с чем сравним, зато последствия для всех одинаковы, тут выбирать не приходится — смирение и принятие. Заключить сделку с дьяволом, дабы тот вернул украденные души, невозможно, такой опции попросту не существует. А если б и была, то по миру бы уже всюду бродили воскресшие трупы.       Вокруг гроба собрались люди, знакомые и незнакомые, но сейчас я хотя бы знаю половину — в основном учительский состав школы и мои одноклассники. Лилия Павловна никогда не отличалась жизнерадостностью, но теперь даже не походила на саму себя — как высохший сосуд, от которого больше не осталось ничего живого, лишь дряхлая оболочка. Чёрный платок обрамляет её исхудавшее лицо со впалыми скулами — серое, обескровленное.       Всё происходящее смутно напоминало мне похороны бабушки — такая же гнетущая атмосфера, такие же несчастные люди, такая же пасмурная погода. Я смотрю в посеревшее небо и думаю, есть ли там кто-то отвечающий за погодные изменения. Сидит ли там какое-то существо, ответственное за кнопки цветов, осадков и тому подобному? Маленькая я так бы и подумала, даже поверила в подобную чушь, но нынешняя я понимала, что всё это обычное совпадение. Или нет? Этот посёлок славится своими необъяснимыми явлениями, поэтому и удивляться становится сложно.       Мы с Ромой, Полиной, Марком и Антоном присоединились к нашему классу. Мы не обмолвились и словом по пути сюда и продолжали хранить молчание. Лилия Павловна, как наша классная руководительница, должна бы стоять с нами, но это её личное горе, с которым матери предстоит справляться в одиночку. Вместо неё за нами следила Анастасия Витальевна — учительница физики. Десятиклассникам требовалось немало усилий, чтобы удержаться от переговоров. Стольким хотелось поделиться, вынести обсуждение на конференцию и обговорить всё за одним круглым столом, но Анастасия Витальевна вмешивалась до того, как это произойдёт. Одним только взглядом пресекала любое преднамерение раскрыть рот. Кто-то боялся даже просто почесать нос или кашлянуть, краснея от недостатка воздуха. Смельчаков, готовых нарушить гробовую тишину и потревожить скорбящую Лилию Павлову, а также попасть в немилость к Анастасии Витальевной, не было.       Я смотрела на лежащий у свеже вырытой могилы гроб и с трудом осознавала, что в деревянной темнице в самом деле лежит наша одноклассница. Катька, которая действовала на нервы одним своим видом; Катька, прозванная главной сплетницей не то что класса, а всей школы; Катька, которая скрывала свои страх и слабость за маской надменности; Катька, которая не выдержала всепоглощающего ужаса и выбрала наиболее лёгкий путь — смерть.       Каково было Лилии Павловне? Жалела ли о том, что не придавала большого значения словам дочери о её глубоких переживаниях? А делилась ли Катя с мамой о своих опасениях, или только мне посчастливилось заглянуть за хорошо задёрнутую ширму её мыслей?       — Все мы примеряем маски, которые нам выгодны. И те идиоты не исключение. Они лишь делают вид, что жалуют меня в своём кругу, а на деле… — Катя не договаривает, а просто качает головой, словно не смогла подобрать подходящих слов для своего эпилога. Снова делает глоток.       — Я словно схожу с ума, — дрогнувшим голосом снова заговаривает Катя. Звучал он так, будто она сейчас расплачется. Я никогда не видела, как Смирнова проявляет слабость, и думала, что никогда не увижу. Но всё когда-то бывает впервые, ждём мы того или нет. — Я слышу звуки по ночам, а иногда даже днём. Мне мерещатся голоса, каждую ночь снятся кошмары. Мать не верит, говорит, это всё посттравматический синдром, — последний термин Смирнова выговорила с такой неприязнью, что напомнила мне отца. — Но я знаю, что это не какой-то дурацкий синдром, — Катя смотрит на меня и теперь я вижу перед собой не сумасшедшую, а всего-навсего напуганного ребёнка, пережившего тяжелую травму в детстве. — Я знаю, что произошедшее в гараже было взаправду, Аня.       Моих пальцев касаются чьи-то чужие, чуть мозолистые, которые я узнаю из тысячи. Не чужие — Ромины. Он ненавязчиво хочет скрепить их вместе, не выдав ни единого звука, посылая все сигналы жестами. Я реагирую с присущей мне скоростью и крючком цепляюсь за его пальцы своими. Он сжимает мои в ответ и так мы стоим — безмолвно, глядя впереди себя. На похоронах бабушки моя голова была опущена, но в этот раз я смело встречаю подкрадывающуюся смерть.       Следить за тем, как гроб погружают в сырую землю с когда-то живым человеком непросто, но для Лилии Павловны это как медленное самоубийство. С каждой горсткой земли в яму закидывали оборванные лепестки её увядающей души. Она даже не плакала — неотрывно следила за тем, как гроб с её единственной дочерью скрывается за слоями рыхлой почвы. Всю церемонию я следила не за самой процессией, а за своей классной руководительницей. В её покрасневших глазах скопилось всё горе этого мира, которое ей не с кем разделить — такая вот доля матери-одиночки.       Хотелось подойти и выказать слова поддержки, попытаться утешить и сказать, что я прекрасно понимаю её муки. Но я не могла. Знала, что в такие моменты никто не поймёт твою боль лучше, чем ты сам, никто не прочувствует её в полной мере. Я утешала себя надеждами, что найдется хоть кто-то способный унять её страдания. Пускай это буду не я и не кто-то из моего окружения, но Лилия Павловна нуждается в чьей-то опоре. Если рядом со мной были близкие мне люди, облегчившие мою скорбь в трудную минуту и не позволившие мне провалиться в апатию, то и у неё обязаны быть. Каждый этого заслуживает.       Пока Лилия Павловна хоронила дочь, я вспоминала, как мой папа хоронил свою маму, а я в тот день потеряла одного из самых дорогих мне людей — бабушку. Всегда терпеливую, понимающую, не теряющую оптимизма даже в самых затруднительных ситуациях. Болезнь и преклонный возраст не сломили её крепкий боевой дух — то, за что дедушка полюбил её, и за что любил до последнего вздоха. Наверняка, когда смерть с косой пришла за бабушкой, она ей только улыбнулась, не выказав и тени страха, не прогнувшись под её могуществом. Такой вот была моя бабушка — ничем её не напугаешь.       Вектор взгляда автоматически перемещается на расстилающийся за кладбищем лес. Сначала я решила, что мне показалось, но не тут-то было — за деревьями в самом деле виднелась человеческая фигура. Присмотревшись, я узнала в рослом силуэте Талалаева. Он наблюдал за всем издалека, похожий на фантома, но взгляд его не безумный — настолько погруженный в себя, что пробирает до костей и ещё глубже, потому что кажется, словно Талалаев зрит в корень. Видит больше, чем кто-либо из собравшихся.       Я стояла одна — все остальные переместились поближе к гробу, чтобы лицезреть момент погребения и отправить усопшую в последний путь. Не знаю, заметил ли меня Талалаев, но он неожиданно резко разворачивается и уходит, сливаясь с палитрой леса. Руководствуясь необъяснимым порывом, я ступаю ему навстречу, а уже позже, убедившись, что все слишком заняты и не обращают на меня внимания, погналась за ним. У меня не было никакого предварительного плана: что говорить, зачем бежать. Я просто чувствовала подкожно, что ему есть, чем поделиться. Уж слишком подозрительным выглядело его поведение, а в особенности взгляд, который он преподнёс в качестве похоронного презента.       Я пересекаю черту с привычным миром и лесом. Он таил в себе столько тайн и внушал необъяснимое чувство тревоги — совсем не то, что ощущаешь там, в привычном мире, за невидимым барьером. Лес мрачный, густые кроны деревьев отказываются пропускать к себе гостей в виде солнечных лучей. Им здесь не рады. Впрочем, как и мне. Стоит мне оказаться среди деревьев, как листья зловеще зашуршали, предвещая моё присутствие. И я тоже будто ощущаю кого-то незримого поблизости…       Оглядываюсь в поисках Талалаева, чей след уже простыл. Когда он успел скрыться? Я прохожу чуть дальше в надежде высмотреть его за столбами деревьев, но пейзаж застыл, остановился во временном промежутке.       Стоило подумать о том, чтобы вернуться к остальным и оставить тщетные попытки найти того, кто давно скрылся, как прямо-таки из ниоткуда поднимается буйный ветер — откуда ему тут вообще взяться? — и вырывает из моих волос чёрную ленту. Я успеваю только вскинуть руку, но не ухватиться. Мрачный аксессуар взмывает ввысь, тянется к закрытым ветвями небесам и не достигает цели — цепляется за корягу, похожую на кривой костлявый палец. Волосы рассыпаются по плечам, а я касаюсь места, где ещё секунду назад их стягивала моя ленточка.       Я удручённо вздыхаю, мысленно распрощавшись с атрибутом моего траурного образа, как за спиной слышится беглый хруст веток. Секундный страх проносится в голове и так же быстро исчезает за деревьями. Обернувшись, я увидела Рому.       — Ты куда подевалась? Тебя все обыскались, — подходит ближе, останавливаясь рядом и как бы силясь понять, что я забыла в этом жутком месте совсем одна.       — Да так… Ленточку ветром унесло, — расстроенно смотрю на застрявшую ленту, позабыв о странном Талалаеве. Жду, что Рома посочувствует мне и мы пойдём обратно, но он проявляет характерную ему благородность:       — Давай достану, — звучит как предложение, а на деле меня поставили перед фактом, потому что Рома уже идёт к дереву и ловко карабкается по веткам. Я за него не переживала — знала, что ему такое раз плюнуть. К тому же мы часто маялись подобным в раннем детстве, и ещё ни разу не пострадали. Вся опасность лазанья по деревьям явно переоценена, хоть родители и твердили мне об этом так же рьяно, как о прогулках по люкам — провалюсь и никто даже не узнает, что я там. Так же и с деревом — свалюсь и поврежу себе что-то, если не сломаю вовсе. Но кем надо быть, чтобы грохнуться с дерева, когда под рукой столько опоры, за которую можно ухватиться, причём даром?       Рома добирается до цели, цепляет ленточку пальцами и вдруг, готова поклясться, с бухты-барахты какая-то колючая веточка наглеет, хорошенько царапнув его по лицу. Рома жмурится и шипит, инстинктивно отшатываясь от резко возникшего жжения и, по всем известному сценарию, валится с ветки вниз, потеряв ориентир и соскользнув. Я мгновенно всполошилась и подлетела к уже валяющемуся у дерева Роме, который героически сжимал мою ленту в руке и жмурился на один глаз. Я сажусь перед ним на корточки, пока он приподнимается на локтях и кряхтит.       — Боже! Ты цел? — я беру его лицо в руки, оглядывая со всех сторон и заодно Рому в целом. На щеке проступают алые бусины — царапина всё-таки останется, но чепуховая. Что опаснее, так это чудом уцелевший глаз — царапина обрывается как раз на пути к нему. Как бы я себя чувствовала, если бы Рома повредил глаз, спасая мою чёртову ленту, которая определённо того не стоит?       — Чертовщина какая-то… — хмурится Рома, не замечая пореза. Вид у него крайне озадаченный, будто в голове не сходился сложный пазл. — Ты, главное, не смейся, но ветка будто ожила и царапнула меня намеренно. Как нарочно в мою сторону ударила…       Пока Рома размышлял, я выудила белый платок из кармашка в платье и промокнула красную нить на его щеке. Смешно мне не было, и смех наружу не рвался. Меня, напротив, напрягал факт, что я охотно верила в слова Ромы. Для него это необъяснимый бред, игра фантазии или феноменальное совпадение — какое-то редкое явление, порыв ветра, который он не заметил, инерция, — а для меня всё имело совершенно иной, паранормальный смысл. После рассказов Талалаева и Тамары Григорьевны я и не в такое готова поверить…       Я так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как Рома замолк и теперь просто рассматривал моё лицо. Наши лица находились в интимной близости, я нарочно подалась вперёд, чтобы лучше видеть царапину, и сама этого не помнила. К Роме тянуло на подсознательном уровне, а рядом с ним отсчет времени и вовсе не властвовал. Я замедляюсь, следуя за пристальным взглядом Ромы, а он вдруг тянется ко мне и целует. Вот так просто — без вопросов и заминок, беря то, чего вожделеет прямо здесь и сейчас. Поцелуй настойчивый, но не лишённый мягкости. Рома прижимается к моим губам, отстраняется на пару миллиметров и снова припадает к ним, словно понял, что первого захода было недостаточно.       Я не буду лукавить, обманывая всех и в первую очередь себя, что мне это не понравилось. Таких слов ещё не придумали, чтобы описать весь тот спектр эмоций, которые берут надо мной верх, стоит Роме застать меня врасплох. Мне нравилась его напористость, его уверенность в действиях, которые он не подвергает сомнениям. Но кое-что останавливало меня от того, чтобы пробыть в его объятиях вдали от всех, пока не заноет тело.       Я ненавязчиво отстраняюсь, смотрю на губы Ромы из-под приоткрытых век и трепещущих ресниц.       — Думаю, сейчас не самое подходящее время, — говорю и на долю секунды оглядываюсь. Гости потихоньку покидают кладбище, и скоро нас схватятся, это лишь вопрос времени.       Рома и сам будто только вспоминает о неприятном событии, которое собрало нас всех сегодня. Часто моргает, возвращая себе контроль над самообладанием.       — Верно. Прости.       — Пойдём, нагоним остальных, — тепло улыбаясь, я забираю себе свою ленточку. — И спасибо.       Рома не отвечает, лишь улыбается в ответ и принимает мою помощь, когда я подаю ему руку. Романтика романтикой, а дружеские повадки из нас не выбить. Я по-прежнему воспринимаю и считаю Рому лучшим другом, но теперь к этому добавилось что-то ещё — куда более глубокое и томное, чего не испытываешь по отношению ни к одному близкому товарищу. Мы оставались друг для друга теми, на кого можно положиться, кого можно не стесняться и кому можно всецело довериться, но теперь не отрицали очевидного факта — нас тянет друг к другу, и далеко не по-дружески. Нам хватило смелости это признать и позволить желаниям овладеть нами. И пока что мы ничуть не жалели об этом.       Рома вырывается вперёд, а я чуть медлю, отвлекшись на лакированные туфли, на которые, как мне показалось, налипла пыль.

— ДعᗾяŢь Ꮧໂナ…

      Я резко оборачиваюсь, как если бы проснулась от кошмара посреди ночи и первое время не осознавала, где нахожусь. Шёпот, который будто принадлежал самой пустоте, прозвучал прямо у меня в голове. Или же нет. Я услышала его в своём сознании, или он пронёсся вместе с ветром, всего на секунду запутавшись в листьях и ринувшись дальше?       Сколько бы не пыталась воспроизвести сказанное таинственным шёпотом — всё бестолку. Воспоминание как будто вырвали у меня из сознания, позволив взглянуть на него лишь одним глазком. Помню лишь то, что совершенно точно слышала кого-то. Или же нет?       Я так и стою на месте, прислушиваясь к чему-то, будто это что-то или кто-то способно заговорить со мной повторно, но тишина дразнит меня, заставляя чувствовать себя что ни на есть настоящей сумасшедшей. Так что же это было — игра воображения или хорошо шифрующаяся реальность?       — Ты идёшь? — осведомляется Рома, притормаживая, и на всякий случай уточняет: — Всё в норме?       — Да… Да, порядок. Просто показалось, — отгоняя от себя липкое чувство надвигающейся беды, я догоняю Рому и мы вместе минуем ту самую границу «нормального» и «извращённого», возвращаясь к ребятам, которые до последнего ждали нас.       Похороны Кати стали отправной точкой, когда стало предельно ясно — как раньше уже не будет. Смерть Смирновой принесла с собой перемены, навсегда изменив ход времени посёлка и его восприятие.

«Люди больше не услышат наши юные смешные голоса Теперь их слышат только небеса Люди никогда не вспомнят наши звонкие смешные имена Теперь их помнит только тишина»

Ногу свело!

***

      Свидания с Ромой становились всё более привычными, и уже никто из друзей не удивлялся, когда вместо коллективной прогулки мы выбирали побыть вдвоём. Сначала было непривычно, казалось неправильным по отношению к остальным, но все мысли перекрывала радость от проведённого с Ромой времени. Оно неслось чересчур быстро и даже целого дня не хватало, чтобы насытиться. Все ли новоиспечённые парочки проходят эту стадию одержимости, или наша с Ромой жажда быть друг с другом каждую минуту каждого дня вызвана мучительно долгой «невзаимностью»? Мы пытались наверстать всё то упущенное, когда можно было украдкой целоваться за школой, пока дворник не погонит метлой, ходить за ручку и заряжаться теплом, исходящим от тела. Нужно было торопиться и исполнить каждый пункт в воображаемом списке, пока выпускной не разлучил нас.        Крикнув маме, что я ушла, ноги полетели над ступеньками крыльца и вскоре калитка отворилась, чуть не врезавшись в забор — слишком сильно толкнула. Она уже довольно старая и наверняка бы разлетелась в щепки. Я была на волоске от того, чтобы получить от мамы нагоняй за свою несуразность, но всё обошлось и я на радостных парах ускоренным шагом потопала на встречу с Ромой. Я предвкушала неизвестно какое по счёту свидание. Каждое чем-то отличилось от предыдущего, но кое-что никогда не терпело изменений — фейерверк эмоций при виде друг друга.       Я поправляю юбку сарафана, разглаживая складки, которых там быть не должно, ведь я возилась с ним на гладильной доске по меньшей мере минут десять — всё пыталась довести до идеала. Бегло пробегаюсь пальцами по светлым прядям, которые с вечера закрутила в бигуди, и после расчесывания кудри стали мягкими. Я всегда старалась выглядеть неотразимой, чтобы Рома любовался мной, и всегда мне казалось, что где-то я переборщила, а где-то недодала. Зато после одного взгляда Ромы все выдуманные комплексы касательно внешнего вида рассеивались. Он смотрел на меня, как на самое прекрасное существо на планете. Казалось, что его влюблённые глаза останутся такими же, даже если я приду в потёртых джинсах и растянутом свитере.       До места встречи я шла чуть ли не вприпрыжку, ведь знала, что там меня уже ждёт любимый человек. Энтузиазм утекал с каждым новым шагом, когда мне удалось разглядеть Рому впереди, но не одного. Сначала подумала, что это прохожий спрашивает время или дорогу, но таинственная незнакомка слишком задержалась для такого простого вопроса, да и губу закусывать при этом совсем не обязательно — кто так делает вообще? Чем ближе я становилась, тем отчетливее скрежетало под рёбрами — дурной знак. Девушка казалась мне знакомой, вот только воспоминания о ней продолжали ускользать от меня, забавляясь игрой, которая приносила удовольствие только одному.       Она была симпатичной, даже милой. Одежду вызывающей не назовёшь, но было в ней что-то кричащее, открытое… С первого взгляда ничего примечательного: джинсы да майка с кардиганом, но акцент на декольте бросался в глаза даже с такого расстояния. Блондинка с завитыми от природы кудрями, не то что у меня. Волны её волос выглядели опрятнее, естественнее.       Не знаю, чем я руководствовалась в этот момент и что на меня нашло, но я спряталась за ближайшее дерево до того, как моё приближение заметят. На улице ни ветра, ни единой живой души, поэтому их голоса доносятся до меня вполне отчётливо. И мне ой как не понравилось, что я слышала, пусть изначально и побранила себя за слежку — Роме я доверяю, а такое поведение совсем мне не свойственно. Я сама себя не узнавала. Такое сильное колющее чувство в груди, граничащее с непонятно откуда взявшейся злостью, я испытываю впервые.       — …я, кстати, ушла из компании Миши. Выпускной уже не за горами, а сразу после него я уезжаю. Не хотелось бы терять связь, — говорит блондинка, а моё сердце ухает вниз. Я не до конца понимала, о чём именно она говорит — беседа звучала будничной, но беспокойство не отпускало меня, — но сейчас первый план заняло не это. Я наконец-то вспомнила, где видела это лицо раньше. Конечно, этот козёл Миша и тут вылез, нигде нет от него покоя. Мне никак не сбросить с себя те тонкие связующие нити, которые так или иначе приводят меня к нему.       Неприязнь к девушке, которую я знать не знаю, росла как на дрожжах. Рома больше не приближался ни к Мише, ни к другим старшеклассникам, которые имели к нему хоть какое-то отношение. После того вопиющего инцидента на вписке, где нам с Полиной досталось будь здоров, Рома пропитался к ним отвращением. И тем не менее сейчас он общается с девчонкой, которая была готова обувь тому нарциссу вылизывать, лишь бы выделиться среди серой массы таких же подлиз. Не знаю, какую роль эта фифа сыграла в тот день, но сам факт того, что она была приближена к Мише, вызывала тошноту. И ещё ярче сказывалось то, что Рома ведёт с ней непринужденные беседы. Я не вижу и намёка на презрение, словно они старые знакомые, которые расстались мирно и без шумихи.       Меня задевало то, каким расслабленным Рома выглядел, каким спокойным был его обычно холодный взгляд. Он всё такой же равнодушный, но что-то отличалось, выглядело иначе. Почему Рома смотрит на неё так непонятно? По нему вообще не скажешь, что творится у него на уме, когда он смотрит на эту девушку, и это меня пугало. Пугало то, что я ничего не понимала, как бы не старалась, и эта беспомощность гложет.       — Что ты предлагаешь, Света? — спрашивает Рома вместо того, чтобы наконец прогнать её. Он же ждёт меня, а эта Света просто проходила мимо, ему вообще незачем уделять ей столько внимания.       — Погулять как-нибудь, провести время вместе… — качает ногой Света, сцепив за спиной руки и склонив голову набок, очевидно флиртуя. — Сможем узнать друг друга получше, раз уж до этого не удавалось. Знаешь, я уверена, что мы могли бы подружиться.       Я стиснула ствол дерева пальцами так сильно, что посыпалась крошка коры. Тут не нужно быть экспертом, чтобы догадаться, что речь идёт далеко не о платонической связи между девушкой и парнем. Она предлагала ему нечто иное, о чём я предпочла бы даже не задумываться, но перед Ромой строила из себя саму невинность.       Чем больше я смотрела на Свету и слушала её, тем больше картинок лезло в голову с вечеринки. Я наблюдала Свету мельком, но то, что я вижу сейчас, и то, что было несколько дней назад, — как будто два разных человека. Та Света была тихой и покладистой, зачастую она лишь молчала и слушала, а тут с таким нажимом предлагает Роме свою «дружбу», и всем видом намекает, что ей лучше не отказывать — пожалеешь о том, что в итоге потеряешь.       Открытый флирт Светы ещё полбеды, больше всего я переживала за то, как поступит Рома. Он мог уже давно спровадить её, но не спешил с этим, заставляя меня как следует понервничать.       — Это свидание? — выгибает бровь Рома скорее с любопытством, чем отречением. Теперь я уже хватаюсь за дерево по другой причине, — чтобы не свалиться в обморок. Мы ведь не так долго вместе, неужели я успела ему наскучить? Если это так, то лучше уж я узнаю об этом прямо здесь и сейчас, нежели буду жить в неведении, наслаждаясь нашими фальшивыми отношениями.       Поспешных выводов, несмотря на всю тревожность, от которой тело било мелкой дрожью, я не делала. Мне нужно лично услышать продолжение их неутешительного диалога, и только потом я буду знать, что предпринять. Я страшилась самого болезненного исхода, но понимала, что мне необходимо дослушать, убедиться в том, что я себе это не надумала.       — Если тебе так больше нравится, — сдерживая слишком широкую улыбку, отвечает Света. Да тут же всё ясно, как белый день, чего Рома тянет! Или он обдумывает то, стоит ли соглашаться?..       Как оказалось, задержка в ответе была вызвана лёгким удивлением, ведь далее последовали самые отрадные слова, которые, как я думала, не могли сделать человека настолько счастливым, как сделали меня:       — Я в отношениях, Свет.       Теперь удивлялась уже Света. Всё её кокетство дало сбой, а она вылупилась на Рому, словно это последнее, чего она от него ожидала.       — В… В смысле? С кем?       — С Аней. Той самой, помнишь?       — Д-да, помню… — без особого удовольствия отвечает Света и отводит взгляд. Моё имя встало у неё поперёк горла, но мне и не нужно её благословение. Я даже рада, что это так её попустило. Она уже не походила на ту милашку-блондинку, образа которой придерживалась перед Ромой. Маска слетела и Света показывала минимум своего разочарования, но от осуждающих комментариев воздержалась. Сдалась и лишь произнесла на прощание: — В таком случае удачи.       Света разворачивается и уходит, даже не подождав, пока Рома хотя бы кивнёт ей. Он недолго провожал Свету взглядом и посмотрел в мою сторону, вернее туда, где я вот-вот должна была объявиться за согласованным временем. Я слишком расслабилась и забыла, что вообще-то работаю под прикрытием, поэтому слишком поздно спохватилась, нырнув обратно за дерево — Рома меня уже заметил.       — Аня? — спросил он со сменяющимися эмоциями — с равнодушия на откровенную озадаченность. Наверняка решил, что обознался, но когда я вышла из-за своего укрытия, стыдливо потупив взгляд в пол, брови его полезли на лоб. — Ты, что, подслушивала?       Вот так и бывает: думаешь, что сейчас поймаешь человека на лжи, предъявишь ему обвинения, а всё оборачивается так, как не ждали, и провинившимся уже становишься ты. Мне было стыдно и за то, что я позволила себе усомниться в верности Ромы, и за слежку, и даже за излишне резкую реакцию на Свету. Она ведь даже не настаивала, стоило узнать, что Рома занят — достойно приняла отказ и больше не тратила ни его, ни своё время. Я же в красках представляла, как вырву её светлые патлы, пока пряталась за деревом… Поддайся я этой проклятой ревности и поспеши с выводами, выглядела бы в точности, как неуверенная в себе истеричка. И, заглядывая в недалекое прошлое, схожесть была.       — Прости, я не хотела, — начинаю с оправданий, представляя, как падаю всё ниже и ниже в глазах Ромы. Что-то мне подсказывало, что люди подобного типа вызывали у него рвотные позывы. Рома такое поведение точно не оценит, и по его лицу уже видно, что он крайне недоволен моим необдуманным поступком. — Это само как-то получилось, я поняла, что подслушиваю, только когда уже спряталась. Мне просто показалось, что ты…       — Приму предложение Светы и пойду налево? — заканчивает за меня Рома. Из его уст это звучит бредово, а каково мне — той, кто в самом деле руководствовался подобным доводом. В тот момент он казался мне весомым, а сейчас вызывал лишь смех, и не в самом хорошем смысле.       — Я помню Свету, она была близка с Мишей, — делюсь я, надеясь, что это поможет Роме хоть чуточку проникнуться моими чувствами и понять меня. — Наверное, меня просто задело, что ты разговариваешь с кем-то из той компании после всего, что произошло, и не подумала, что следить тоже было не лучшей идеей…       — Да, определённо не лучшей, — отрешённость Ромы ранит, но она заслуженная. Я поставила под сомнение его искренность, выставила в дурном свете, не имея на это никаких веских оснований, ведь все подозрения имели место быть лишь в моей голове. Его обида вполне объяснима, но и мне не нравилось чувствовать себя главным злодеем.       — Всё услышала, что хотела? — осуждающие нотки тычут мелкими иголками в глаза, но я держусь. Раз уж провинилась, то возьми ответственность и сделай всё, чтобы сгладить углы.       — Я знаю, что была неправа, и мне жаль, если это тебя обидело, но я испугалась, что ты в самом деле можешь… — на большее меня не хватило и я умолкла. Наша первая с Ромой ссора будучи парой, и этот дебют меня совсем не радовал. Я не предполагала, что это произойдёт так скоро. Всё шло так гладко, что у меня и в мыслях не было, будто мы можем серьёзно повздорить. Да и поводов не было.       Рома вместо ответа неспешно сокращает расстояние между нами, не вынимая рук из карманов своих джинс. Останавливается напротив меня и продолжает давить испытуемым молчанием. Я смотрю себе под ноги, но такое чувство, словно Рома смотрит на меня свысока — и дело не в разнице в росте, больше похоже на позицию, на состояние его души от моего недоверия.       Я силилась ответить, посмотреть на него, чтобы он прочёл всё по глазам, но трусила. Казалось, что это спровоцирует Рому сказать мне нечто такое, на что я непременно дам ответ, и тогда калейдоскоп обвинений посыпется нам на голову, и это не закончится, пока мы не выжмем друг из друга все соки. А больше всего мне хотелось, чтобы это закончилось, и закончилось без кровопролития.       Молчание Ромы изводило меня, но я считала неправильным заговаривать первой и ждала действий от него. Пускай выскажет мне всё, что думает, если ему от этого полегчает, я как-нибудь выстою. Я всего-навсего хотела быть услышанной и понятой, мне было необходимо достучаться до него. Я поступила так из-за личных страхов, которые могут показаться Роме глупыми и бессмысленными. Как объяснить ему, что я следовала боязни быть брошенной? Даже не так — я боялась потерять конкретно Рому. Представлять день, когда мы не удостоим друг друга и взглядом, снимало с меня кожу по лоскутку. Стать для Ромы обычной знакомой — вот что по-настоящему ранило искалеченную душу.       Вдоволь намучив меня, Рома вполне нежно подставляет пальцы мне под подбородок и заставляет наконец посмотреть на него, подняв голову. И вот уже отрешённости как не бывало, и хмурости от обиды нет и в помине. Я узнавала своего Рому, который, несмотря на скупость в проявлении эмоций, всем своим видом давал понять, что сейчас он смотрит на особенно важного человека в своей жизни — меня.       — Следить за мной и подслушивать и вправду не стоило. Мне такое очень не нравится, — начинает он с нравоучений, а я опускаю взгляд, грустно кивая, всё-таки тут он прав. — Но, — продолжает Рома и я с предвкушением снова смотрю на него: — я могу тебя понять, отчасти. Просто знай, что ни с кем из утырков Миши я общение не поддерживаю, а Свету выслушал как человека, который был непричастен ко всей той грязи, которую они развели. Становиться друзьями с ней я не собирался и не собираюсь. Она, как бы неправдоподобно это не звучало, не так безнадёжна, как её прошлое окружение. Не пропащий вариант.       — Хорошо, — соглашаюсь со всем, что говорит Рома, пусть это и не успокаивало меня так, как хотелось бы. Неприятный осадок налип на лёгкие, а воздуха вокруг не хватало, чтобы прочистить их.       — Я хочу, чтобы отныне ты научилась мне доверять и перестала подвергать сомнениям свою ценность. Мне до сих пор не верится, что ты ещё не усвоила, сколько для меня значишь. Если я сделал свой выбор, значит он мой, и я от него не откажусь.       Вздох вышел порывистым, но беззвучным. И снова это чувство дежавю. Где-то я уже слышала похожее высказывание… Ну точно, Рома ведь постоянно талдычит одно и то же о своей армии. Она для него многое значит, потому что в понимании Ромы это не просто цель, а предназначение — то, чем ему суждено заниматься. И знать, что к нашим отношениям Рома относится не менее серьёзно, внушало не абы какую гордость. Я для него не проходной этап, о котором в зрелом возрасте он будет изредка вспоминать, а тот самый осознанный выбор, который Рома уже принял и меньше всего думал о том, чтобы его оспорить.       — Спасибо, — облегчённая улыбка выходит как обезболивающе. — И прости ещё раз.       — Забыли. Постараюсь почаще напоминать тебе о своих чувствах, чтобы к двадцати годам у тебя сохранились хоть какие-то нервные клетки, — по-доброму усмехается Рома и скрепляет наши пальцы в замок. Мы уже и забыли, о чём спорили минутой ранее. — У нас ведь свидание, помнишь? Оно должно было начаться ещё пять минут назад, — смотрит на невидимые наручные часы и изображает притворное негодование пунктуального джентельмена.       — И куда мы? — покрепче взявшись за руку Ромы, оставляю все тревоги за спиной, пока мы неторопливо хрустим гравием под ногами.       — Посидим у меня. Дома мать, но, думаю, это нам никак не помешает. Ещё не забыла, как играть в дурака?       — Пф, да я в этом уже спец, — самодовольно откинув рукой пряди волос, уверенно ухмыляюсь, когда на деле не могла похвастаться особыми умениями. Мои скромные познания в азах не добавляли мне желаемого профессионализма.       Дедушка когда-то учил меня играть, но все знания стёрлись прошедшими годами и отсутствием практики, поэтому Рома начинал моё обучение с нуля, бескорыстно делясь своими навыками. В отличии от меня играть он умел, и вполне себе сносно. Фору мне никогда не давал, объясняя это тем, что удовольствие от победы получить можно только в том случае, когда она честная и заслуженная. Мне тоже хотелось освоить партии в карты, чтобы в ближайшем будущем играть на желания и обжухивать таких же неумёх, какой раньше была я. А когда-то обыграть и самого Рому, чтобы всем хвалился, как его девушка здорово играет.       — Н-да? — сначала подыгрывает Рома, а потом с, в отличии от меня, неподдельной уверенностью говорит: — Только не плачь, когда проиграешь мне поцелуй.       — Если и буду плакать, то только от счастья, — выкручиваюсь я. Рому такой ответ более чем устроил и он звонко чмокнул меня в прикрытое волосами ухо. Нарочно делал это громко, явно преследуя цель оглушить меня. Раньше мы устраивали соревнования, кто громче поцелует, а потом до нас дошёл слушок, что это небезопасно и оглохнуть от такого реально возможно. После пугающего открытия сошлись на мнении, что поцелуям следует быть более безопасными, и ограничились не умирающей классикой.       У нас и так было предостаточно способов вызвать по нашим телам приятные мурашки, и поцелуи — лишь капля в море.

***

      В траве стрекочет незамысловатую мелодию кузнечик, оповещая жителей о приближении вечера. Посёлок укрывает шерстяным одеялом, подготавливая ко сну, но не всем спится в такой час. Кто-то уже выпил пареное молоко, досмотрел телевизионную программу и чистит зубы до скрежета, а кто-то прячет руки в карманах своей кофты, выглядывая ту самую по сторонам. Наконец она появляется на горизонте — стройная, с длинными ногами и в своём запахнутом сером пальто, что так ей идёт. Полине вообще не может что-то не идти, для Антона любая вещь сидит на ней бесподобно, как влитая.       Антон разворачивается к ней полностью, улыбаясь с натяжкой. Самый неловкий момент при встрече — это ждать, пока человек до тебя дойдёт. Ожидание достигает высшей точки напряжения и Антон сам делает несколько шагов навстречу, приближая столкновение.       — Привет, — попыталась улыбнуться Полина, но волнение в её глазах-блюдечках отражается в линзах очков Антона. Когда он позвонил ей примерно час назад и попросил о срочной встрече, она не знала, что и думать. Причину Антон не назвал, а никогда не спящее воображение додумало всё само. Полина подготовила себя к худшем, и то не до конца. Невозможно полностью подготовиться к чему-то, базируясь на одних лишь домыслах.       — Привет, — кивает Антон, пробегаясь взглядом по стройному силуэту. Хотелось по привычке выдать какой-нибудь банальный комплимент, от которого Полина обязательно смутится и стеснительно промямлит слова благодарности, но сейчас это неуместно. Для начала нужно во всём разобраться, понять, что между ними происходит, а уже потом выстраивать стратегию, — в зависимости от того, по какой развилке их направит матушка Судьба.       — Сядем? — предлагает Антон, указывая рукой на лавочку под громоздким дубом. Полина молча принимает приглашение и они размещаются дальше положенного, будто и не парочка вовсе. Безопасная дистанция гарантировала границы и покой, которые не имеют пара быть нарушенными, какая развязка не выпади.       Антон неспроста выбрал это место — оно внушало силы и недостающую уверенность. Здесь Аня сказала ему очень важные слова, сама того не подозревая, и подтолкнула Петрова к действиям. Если продолжать стоять на месте, то так там и останешься до скончания веков, пустив корни, прям как это дерево, хранящее в себе сотни историй людей с разными судьбами.       — Ты хотел поговорить, — теребя ремень своего пальто, поторапливает того Полина, сидя с опущенной головой. Вероятность неприятного разговора равняется девяносто девяти процентам, и лучше срывать резко, как пластырь, а не тянуть кота за хвост. Это облегчит ношу обоих.       Почему всё так усложнилось? В средних классах всё текло естественно, как и должно было. Не приходилось упорствовать или бороться за отношения, лишь бы удержать их на плаву. Так что же изменилось? В какой момент находиться в отношениях и подпитывать их существование стало так непросто? Вот как, оказывается, работает взросление — в детстве всё кажется по плечу, все дороги открыты и ты можешь выбрать любую, — а подрастая начинаешь понимать, что нескончаемые жизненные уроки поджидают тебя за каждым углом, и нет от них спасения. Работай с ними сообща, и тогда, возможно, руки не опустятся в упадке сил.       Они уже не такие, как прежде. Детская непосредственность проскользнула мимо и скрылась за дверью с табличкой «Детство», оставляя ту еле приоткрытой. Совсем скоро она безвозвратно захлопнется. Полина стала открывать в себе новые грани, появились оригинальные мысли и жизненная позиция, которым не было места в незрелом сознании. «Это ведь всё взрослые штучки, какой прок ребёнку задумываться о будущем?». Эта пора невесомо покинула комнату, — незаметно и не привлекая к себе внимания. Сейчас они десятиклассники, а в паре шагов нетерпеливо топает ногой взрослая жизнь — пришло время определённости.       — Где мы сейчас? — расплывчато спрашивает Антон.       Полина оглядывается, сомневаясь в правильности готового ответа, поэтому говорит неуверенно, будто за ошибку ей влепят двояк:       — Под дубом?..       — Я про наши отношения. Куда они катятся, Полина? — Антон ожидает от неё чёткого ответа, будто одним словом можно описать ту яму, в которую оба провалились и уже долгое время не могут выкарабкаться.       Полина вздыхает, снова переключаясь на тканевый ремешок пальто. Это помогало привести мысли в порядок, собраться и выдержать этот разговор без слёз. Такое всегда сложно переносить: когда трудности валятся на голову, а от тебя ждут принятия решений, хоть какой-то ясности. Полина никак не ждала, что от неё будут требовать найти ключ к головоломке в столь юном возрасте, когда хочется ловить мгновение и оставить мудрёные дела опытным людям. Она всего-навсего хотела любить и быть любимой, но это оказалось сложнее, чем выглядело на первый взгляд.       — Не знаю, — тихо отвечает девушка, окончательно запутавшись. А чего Антон от неё ждал? Что она моментально разложит всё по полочкам, распишет подробный план их жизни на десять лет вперёд и на этом сочтутся, закрепив договоренность подписями? Всё это дело муторное, а верёвки уже затянулись в тугие узлы. — Я не знаю, — повторяет Полина, вздохнув дрожащим от отчаяния голосом. Она находится в том же безвыходном положении, что и Антон, и выпутываться им предстоит без посторонней помощи. Этому и многим другим полезным жизненным вещам в школе не учат.       — Мы зашли в тупик, — констатирует Антон и Полина согласно кивает.       — А есть ли шанс найти выход? — спрашивает у пустоты Полина, слыша, как что-то большое и гулко стучащее даёт треск. Если сейчас всё закончится, то частичка души безвозвратно отколется, оставляя зияющую дыру, которую залатать сможет только время. Это будет долгий и болезненный процесс, и это последствия выбора, который они могут сделать, но не торопятся с этим.       — Мне бы хотелось его найти. Терять всё то, что мы построили — не самая приятная перспектива, — озвучивает их общие мысли Антон и смотрит на Полину. Она, почувствовав его взгляд, встречается с ним. И какой Антон всё-таки… красивый, а она — богоподобна. Разве такую разлюбишь? Антон готов пройти любые испытания, преодолеть тернистые пути и хоть доползти к башне прекрасной принцессы, если Полина согласится рискнуть вместе с ним. Отношения — это командная работа, и во главе стоят оба, отдаваться без остатка и жертвовать чем бы то ни было — их прямая обязанность. Нарушишь это золотое правило и можешь забыть о концовке в стиле «долго и счастливо».       Антон прекрасно это осознавал благодаря Ане, но понимала ли Полина? Что для неё, что для Антона — это были первые серьёзные отношения, которые просуществовали целых три года, а это немалый срок для юных сердец, которые только учатся брать и отдавать. Каждый шаг приходилось предугадывать самостоятельно, ведь не существует готовой формулы здоровых отношений или расписанного на триста страниц пособия. Порой становилось страшно за собственные выборы: как бы не сделать хуже или вовсе не разрушить то, что героически держалось столько лет и в бурю, и в солнечный день.       — Если знаешь, что она — та самая, не отпускай и не отказывайся от неё. У вас ещё всё впереди, а сложности есть у всех. Если оба хотят одного и того же, то с этим можно работать. Если заботиться об отношениях будет только один, то они обречены на провал. Не сейчас, не завтра, может, даже не через год и не два, но когда-то — точно. Просто… попытайся поговорить с ней об этом, ладно? Не замалчивай о своих чувствах. Потом может быть слишком поздно что-то чинить.       Губы Антона тянутся в призрачной улыбке, озадачив Полину, которой ситуация весёлой совсем не казалась. Не стоит распространяться о том, что их общая подруга выступала для него в роли психолога. Полина с Антоном предпочитают не вмешивать никого в свои личные дела, учитывая то, как всё обернулось в седьмом классе. Пожалуй, этот раз был редким исключением. Антон и сам не знал, что нуждался в этих словах — таких очевидных, но оттого не менее ценных. Может, стоило подослать Аню и к Полине тоже, чтобы они сразу запрыгнули на одну волну и настроили их ментальный контакт?       До недавнего времени Антон считал их с Полиной отношения примером идеала. Свято верил, что они созданы друг для друга, что им было предначертано встретиться и закрутить роман — всё шло просто замечательно. Но чем дольше он наблюдал за Аней с Ромой, чьи отношения зародились так внезапно, тем сильнее укоренялось убеждение того, что им с Полиной есть чему поучиться. Аня с Ромой были как две половинки одного целого, как один большой организм, работающий складно и без перебоев. Неприятно признавать, но похвастаться тем же Морозова и Петров не могли. Пускай у них всё завязалось легче и успешнее, чем у Ромы с Аней, преуспели в этом деле не они.       Пока связь между Синичкиной и Пятифаном росла и крепчала, Антон замечал, что теряет контакт с Полиной с каждым днём. И кого винить — взросление? Кто в здравом уме вообще захочет взрослеть, если это значит потерять тех, кого любишь и к кому накрепко привязан?       — Ты уже выбрала вуз? — ни с того ни с сего задается вопросом Антон, который не относился к основной теме обсуждения, как не посмотри.       — Да, — хлопает глазами Полина, спрашивая у себя, как они успели с темы отношений перескочить на выбор учебного заведения, до которого ещё целый год в запасе. — Наверное на юридический пойду в Москве. А ты?       — На экономический и тоже в столице.       Глаза Полины просияли. Это что же получается, выпускной вечер не станет для них последней встречей? Пускай университеты и специальности кардинально разнятся, но это не так пугающе, как расстояние в несколько тысяч километров. У них ещё есть шанс всё восстановить, не позволить любовным узам превратиться в развеявшийся на ветру пепел, сделав из них обычных прохожих, которые когда-то знали друг друга ближе, чем кто-либо ещё.       Антон этого не знал, но отстраненность Полины была обусловлена страхом перед бесконечностью — именно так для неё ощущалось расстояние, когда она думала, что им предстоит разъехаться по разным городам. Полина себя знала, и ей не выдержать разлуку с любимым. Мучить себя догадками о том, где он сейчас и с кем, по чуть-чуть вытягивало бы из неё стремление к жизни. Поддерживать связь по переписке, без возможности прикоснуться, как новый вид пыток. Это было придумано злым гением, дабы поиздеваться над несчастными влюбленными, которых разделили разные ожидания от жизни.       Зато теперь, когда они поступают в одном городе…       — Я хочу попытаться, — решительно заявляет Антон и берёт прохладную руку Полины в свою, поверх накрывая ладонью и согревая. Он продолжает неотрывно смотреть ей в глаза, чтобы посыл был предельно ясен. — Если ты готова, то у нас всё получится. Я не хочу расставаться с тобой, не хочу отпускать. Ты мне дорога.       Полина задержала дыхание, чувствуя, что вот-вот растрогается. Ещё ни одно признание не заставляло её сердце так волнующе клокотать, пробивая броню неприступной леди, что никогда не позволяла ухаживаниям кавалеров перейти во что-то серьёзное. Чего уж греха таить, ноги подкашивались при одном взгляде на Антона. Он приглянулся ей ещё в средней школе, когда Петров немногим мог похвастаться — среднестатистический худорбатый школьник, что вёл себя соответствующе, но сейчас… Сейчас Антон возмужал, и пускай кое-что осталось неизменным — к примеру очки, которые ему так шли, — оно делало его в разы привлекательнее. Тонкие голубые венки под кожей пульсировали, подстраиваясь под ритм бьющихся в унисон сердец.       — Если ты готов, то и я тоже. Знаю, что у нас получится, потому что я тоже не хочу тебя отпускать, — тепло улыбается Полина, упиваясь притягательностью своего парня во всех возможных смыслах. Да, именно её парня, ведь уже издавна они стали принадлежать друг другу. Оба добровольно посвятили свои чувства и сознание, а внешний мир переставал существовать, когда парочка сидела вот так, глядя в родные глаза — блестящие, как драгоценные камни.       К чему богатства и признание в обществе, если одно только присутствие любимого человека делает тебя обеспеченным всем необходимым? Чувство влюблённости заполоняет собой всё недостающее, и ты уже и не вспомнишь, когда жаловался на отсутствие чего-либо. Никакие беды в этой жизни не способны переплюнуть по своей важности любовь, ведь она — лекарство от всех невзгод и болезней. С ней любая хворь ощущается не хуже лёгкой простуды.       Антон не сдерживает ликующей улыбки и первый тянется за поцелуем — знамя успешно завершившегося разговора, что предрешил их дальнейшую судьбу. Полина с готовностью отвечает, покрепче сцепив пальцы рук. Сейчас она была безгранично счастлива и не думала о том, что ждёт их впереди. Трудностей будет немерено, работа предстоит трудная, но разве это может сравниться с тем чувством, когда тебя будто набивают воздушной ватой? Ты готов буквально взлететь на седьмое небо и пробить облака.       Самый первый шаг сделан — они поступают в одном городе, а значит можно не бояться расстояния, которое нередко убивает даже самые сильные чувства. Полина боялась той дистанции, которая могла вырасти между ними по окончанию школы, но обстоятельства сложились в их пользу.       Полина улыбается сквозь поцелуй и аккуратно убирает мешающиеся очки Антона. Он ласково касался лица возлюбленной, отложив не подходящие под ситуацию мысли на самую дальнюю полку сознания. Полине незачем знать, что изначально Антон планировал поступать в другом городе, но изменил ответ в самый последний момент, стоило услышать, что Полина нацелена на столицу — место грандиозных возможностей.       Оба родителя Антона отучились в Харьковском экономическом университете, и Петров не представлял более подходящего для него пристанища. Это ведь то место, где зародилось прекрасное чувство, что делает из взрослых дядек и тёток подростков, стало началом чего-то великого, ведь повлекло за собой последствия, в ходе которых Антон появился на свет. От одной только мысли об этом по телу проносился щекочущий электрический разряд, она будоражила. Они с Полиной могли продолжить «традицию» его родителей, но в жизни часто всё происходит не так, как хотелось бы.       Харьковский университет был для Антона наилучшим решением, но сердце привязано к девушке, которая даже не задумывалась о поступлении туда. Две его мечты, из которых нужно было выбрать лишь одну, ведь за обеими ему не угнаться. Антон был готов отступиться от своих карьерных планов, лишь бы остаться рядом с той, чьи губы грели в самую стужу.       Да, не обязательно посвящать Полину в детали, ведь это ничего не изменит. Антон уже окончательно определился с городом и ничего менять не собирается — не после восторженной реакции Полины.       Отстраняясь, подростки улыбаются друг другу, сверкая белыми зубами в сумерках вечера, и прижимаются ближе, считывая замедляющийся пульс. Антон размеренно гладит плечо Полины, наслаждаясь комфортной тишиной и гармонией кузнечика в траве. Долгое напряжение, преследующее их в последние дни, сошло на нет, растворяясь в воздухе. И должное стоит отдать человеку, который подтолкнул Антона на одно из самых ответственных решений в его жизни.       «Спасибо, Аня».       Аня спускается по крыльцу Роминого дома, запрокидывая голову, чтобы посчитать количество выпавших на небе звёзд. Сегодняшнее свидание вышло домашним и уютным: они проводили время в его комнате, берясь за всё, что попадется под руку и украдкой целуясь, пока тёте Алле снова не вздумается за чем-то к ним заглянуть. Рома впервые привёл девушку в дом — именно девушку, ведь так он её и представил матери, — а когда двое подростков запираются в комнате и подозрительно тихо себя ведут, то в голову начинают лезть всякие дурные мысли. Тётя Алла не хотела, чтобы молодёжь усложнила себе жизнь под воздействием шальных гормонов, поэтому время от времени наведывалась к ним, предварительно стуча и ссылаясь на выдуманные нужды: спросить, где лежат нитки с иголками, не хотят ли они чаю и всё, что приходило на ум…       Рома открыто негодовал, просил закрыть дверь и отмахивался, направляя маму по верному следу: «нитки лежат в комоде твоей спальни, есть мы не хотим, чай тоже»... Тётя Алла лишь поджимала губы в поражении и молча кивала, удаляясь. Ничего бездумного или рискового они не делали, сколько не заглядывай: просто сидели на кровати и общались, играли в карты или слушали музыку. Когда Рома узнал, что Аня поклонница всякого старья и антиквара, то настоял на том, чтобы они с мамой вытащили дедушкин граммофон из кладовки — хотел впечатлить и порадовать подружку. Сказал, что дома у Ани есть похожий, и она частенько им пользуется, поэтому заморочиться и немного подышать пылью стоит.       Смотреть на этих влюбленных голубков — само заглядение. Тётя Алла впервые видела, чтобы Рома так заботился о ком-то вне семьи, из кожи вон лез, лишь бы угодить, чуть ли не на голове стоял. Тётя Алла как никто другой знала, что с Ромой бывает непросто, и что с его категоричным подходом ни одна хорошая девочка к нему не проникнется. Каким облегчением стало для неё появление Ани.       Поймать их на чём-то непристойном не вышло ни с первого, ни со второго, ни даже с третьего раза, и тётя Алла сдалась, вдолбив себе в голову больше их не донимать. Она могла доверять своему сыну, и Аня выглядела девочкой приличной — некому было кого-то портить. Они замечательная пара, и матери-одиночке оставалось только порадоваться за сына и такую удачную для него партию.       Сейчас пришло время Пятифану провожать своё чудо домой, пока совсем не стемнело. Рома задержался в доме и Аня ждала его снаружи. Ни с того ни с сего на неё нападает икота. Один раз, второй, третий, четвёртый… Аня кладёт руку на грудь, выжидая момент, когда эта пытка наконец прекратится, но икота явно планировала сразить её насмерть, перед этим хорошенько наигравшись.       — Вспоминает кто-то, что ли… — между делом задумчиво рассуждает Аня и пронзительно икает. Дверь за спиной скрепит и по ступенькам сбегает Рома, как раз ко второму подходу икоты.       — Воды вынести? — сдерживая улыбку, умилительно наблюдает за страдающей девушкой Рома. Икота — дело страшное, особенно когда долго не прекращается и заставляет всё тело неприятно содрогаться.       — Да нет, не нужно, сейчас само пройдёт, — только говорит Аня и снова икает, даже сильнее всех предыдущих разов. Бок начинает колоть и тут она уже не выдерживает: — Да кто там обо мне круги в мыслях наяривает?!       — Это не я, — сразу сдаётся с потрохами Рома и притягивает Аню к себе за талию, чтобы их лица оказались на неприлично близком расстоянии. Его голос хрипнет, а в глазах читаются все потаенные мысли: — Но если по приходе домой снова начнёшь икать, знай — это уже я, — не позволяя Ане для начала ответить, Рома прижимается к её губам, но момент наслаждения срывает никуда не девшаяся икота. Пустую улицу разразил молодой смех. Ребята прикидывали всю комичность неловкой ситуации со стороны.       Рома берёт Анину руку в свою и ведёт к калитке, попутно давая совет:       — Вспоминай всех своих знакомых, тогда прекратится, — сам он в эту ересь не верил, но знал, что приметы для Ани имели большое значение. Раз так, для неё этот способ окажется наилучшим спасением от внезапной напасти.       Только Аня собирается составить потенциальный список виновников, как икота волшебным образом проходит. Она в неверии прикладывает руку к груди, ожидая, что это лишь затишье перед бурей, но ничего не происходит.       — Надо же, прекратилось.       — Устал, кажись, твой думальщик, — отзывается Рома и Аня равняется с ним, шагая в ногу. Кто усердно о ней вспоминал она так и не узнала, но быстро об этом позабыла. Когда рядом Рома, то только ему есть место в её мыслях, и посвящены они, очевидно, этому же человеку.       Прогулка до дома показалась Ане уж слишком спокойной: идут себе, понимаете ли, рядом, молчат, слушают лай чьей-то собаки вдалеке, наслаждаются стрекотанием кузнечиков в высокой траве. Одним словом — скука, так дело не пойдет. Проснувшаяся внутри Ани проказница негодует и жаждет нарушить эту мирную идиллию. Пока ни о чём не подозревающий Рома перебирает ногами, Аня с хулиганским прищуром косится в его сторону.       Пока Рома не успел что-либо заподозрить или предпринять, она ставит ему безобидную подножку, за которую он, как и было задумало, зацепляется. Аня бездумно разглядывает небо с заведенными за спину руками и продолжает шагать дальше, якобы она ни при чём. Рома сгруппировался, мигом освоив правила игры. Помилования не будет, Аня это знает и всё равно затеяла этот поединок.       Нападать сразу не стал — выждал, пока она пройдет ещё немного и только потом с громкостью шпиона подкрался сзади, нанося ответный «удар». Аня ловко отскакивала от всех подножек и отбегала на безопасное расстояние. Роме приходилось за ней гоняться, дабы предпринять очередную неудачную попытку отыграться. Сколько не пытайся, а тут изворотливость миниатюрной девчонки играло ей на руку. Рома изменил ход игры, обходя размытые правила, когда обхватил талию Ани руками и поднял над землей, надежно прижимая к себе. Лидерство перешло к нему, а девушке оставалось только заливисто визжать, давясь смехом, и беспомощно мотылять ногами в воздухе.       Их громкое дурачество посреди позднего вечера разбудило не одну супружескую пару, а какая-то особо чувствительная бабка выбежала к ним с половником, размахивая им, как шпагой, и прогоняя шпану «со своей» территории. Хватая гогочущую Аню за руку, Рома бегом уводил их с опасной местности, где властвовала ментально неустойчивая старуха. Впечатление от вечера это всё равно никак не испортило, только придало адреналина.       Оставшийся путь до дома Рома и Аня вели себя приличнее, взявшись за руки и уже больше смахивая на влюбленную пару, а не двух шалопаев, тревожащих чужие сны.       У калитки её дома Рома не мог не украсть последний поцелуй, притянув Аню к себе за руку, когда она уже собралась заходить. Короткого чмока ему бы всё равно не хватило, поэтому Рома без зазрения совести развивал поцелуй, пробуя приятные на ощупь губы.       — Мама может увидеть… — лениво предостерегала в перерывах между поцелуями Аня. Опасалась, и тем не менее не пыталась выпутаться из сжимающей талию хватки. Рому это и вовсе не пугало. Он не стеснялся своих чувств к ней, и она не должна стесняться, что кто-то застукает их за поцелуями. Один из многих способов проявления любви, — причём ещё безобидный, — и самые разумные это поймут.       После сладостного прощания наступал момент, когда всё же приходилось расходиться, и это давалось труднее всего.