Синичка

Два года назад

      — Что, неужели всё так плохо? — мягко осведомляется Полина, приободряюще поглаживая меня по плечу, пока своим лбом я оставляла вмятину на лакированной поверхности парты.       В классе только я, Полина и Антон, поэтому можно как следует извести себя до начала следующего урока. Перед друзьями можно не сдерживаться, ведь я знала, что в их кругу меня нигде не поджидает осуждение. Они меня понимали, или, по крайней мере, пытались.       — Да это провал! — вскинув голову и напугав дернувшуюся Полину, свечу красной отметиной на своём лбу. Всё-таки не стоило так активно биться о дерево. — Я не помню абсолютно ничего, Маргарита Ивановна на этой годовой меня попросту сожрёт!       — Ты разве не готовилась? На тебя не похоже, — присоединяется к беседе Антон, держась в стороне от непредсказуемо импульсивной подруги — меня.       — Готовилась, — тяжко вздыхаю, вспоминая все те ночи, больше похожие на девять кругов ада. — А толку-то, если тема ни в какую не хочет запоминаться? Все эти дурацкие синусы и косинусы у меня уже перед глазами плавают… Я всю ночь не спала, совсем не выспалась.       — Так вот что у тебя с глазами. С этими мешками ты похожа на изношенную панду, — высказывается Бяшя, объявившийся в пустующем классе. Пришёл Марк один, а Рома куда-то запропастился. Обычно они с Пятифаном не разлей вода и филонить привыкли тоже вместе. Но Бяша, кто никогда не отличался тягой к знаниям и хорошим отметкам, уже на месте, а Рома, кто так же не особо парился о своей успеваемости, где-то прохлаждается. Мне бы их пофигизм, тогда и жить было бы легче.       — Может, ты вспомнишь всё уже на контрольной? — Полина продолжает попытки вселить в меня умирающую надежду, но безуспешно. Им неизвестно, насколько плохо я подготовилась, и когда я говорю, что ничего не знаю, то это не преуменьшение моих возможностей, а горькая правда.       — Не вспомню, — пессимистично морщусь, признавая свою ущербность в ситуации, где от меня уже ничего не зависит. — Эта тема мне никогда не давалась, и я абсолютно точно завалю контрольную, а когда я завалю контрольную, моя успеваемость съедет на самое дно, испортив весь аттестат!       До контрольной по математике с Маргаритой Ивановной оставалось каких-то жалких десять минут, а знаний у меня так и не прибавилось. Напротив, моё самобичевание выбивало последние залежи формул и уже известных решений ранее пройденных мной задач, которые, как обещала Маргарита Ивановна, обязательно будут вынесены на контрольную.       Я налегала на уже готовые задачи из своей школьной тетради, нежели пыталась решить новые на том листочке, что Маргарита Ивановна нам выдала. Они — моя последняя надежда, и полагаться я могу лишь на память, потому что, как не покрути, формулы мне не давались. Постоянно что-то не сходилось, где-то я сворачивала в неверном направлении и, как итог, задача полностью слетала, выдавая ошибочный ответ, у которого вообще нет ничего общего с действительностью.       Маргарита Ивановна славилась своим умением закручивать задачи так, что даже самые великие математики хватались за голову, и придумывала их всегда самостоятельно, а не брала из учебников. Это усложняло задачу в разы, вынося её предмет на пьедестал самых сложных.       Издав болезненно-вымученный вой, я хотела ещё раз хорошенько приложиться лбом о парту, но в последний момент наткнулась на мягкую преграду. Оторвав тяжелую голову от руки, которую мне подсунули, я встретилась взглядом с Ромой. Не говоря ни слова, он оставил перед моим носом какой-то листок с цифрами и буквами. Я озадаченно читала, пока осознание медленным поездом доезжало до мозга.       Когда до меня наконец дошло, я вскочила со стула, чуть не опрокинув его на пол.       — Это..?! — ошарашено уставившись на бумажку вместе со мной, уже было хотела уточнить Полина, но Рома приставил палец к закрытым губам, призывая сохранить наш маленький секрет втайне и обойтись без огласки. Даже если помимо нас здесь больше никого не было.       — Решения и ответы на контрольную?!.. — в неверии громко шепчу я, а Рома только кивает.  — Но как?       — У Ромыча свои связи, — довольно лыбится Бяша, хлопая товарища по плечу. Делал это с такой гордостью, словно это он принес нам спасение от сегодняшнего провала.       Мы смотрели на Рому, как на героя, и до сих пор не до конца верили в собственное счастье. Мне казалось, что я брежу: у меня на руках вариант нашего теста от «А» и до «Я», а значит, я сдам сегодняшнюю контрольную. Маргарита Ивановна, пусть и подходила к созданию контрольных со всей педантичностью, но даже у неё не хватало сил и времени делать больше одного варианта для обеих параллелей. Чем дольше я смотрела на задачи, тем меньше у меня оставалось сомнений — такое могла придумать только наша учительница математики.       — Перепишите себе всё на отдельные листочки, пока время есть, — мы последовали совету Ромы, молниеносно похватав ручки и небрежно вырвав страницы из первой попавшейся тетради. Переносили задачи с ответами наспех, поглядывая на двери класса, чтобы не зашёл кто-нибудь лишний и не застукал нас за преступлением. Или, что ещё страшнее, чтобы не объявилась сама Маргарита Ивановна. Но она вечно опаздывала, так что страх был неоправданным.       — Удивительно, что ты так заморочился над поиском ответов, — между делом обращаюсь к Роме, не отвлекаясь от записей. — Тебя же обычно не волнуют твои результаты.       — А я и не для себя, — расплывчато откровенничает Рома и я ненадолго прерываюсь, посмотрев на него, как если бы тогда карты раскрылись веером и я познала скрытую истину. Его многозначительный взгляд ввёл меня в заблуждение, а из моих уст чуть не вырвался наиглупейший вопрос: «Так ты сделал это для меня?..», но я вовремя прикусила язык и ничуть об этом не жалею.       С чего бы Роме вдруг идти на такие жертвы ради меня одной? Ответы никому не повредят, а у нас компания аж из пяти человек, — было бы глупо идти на такие подвиги только ради кого-то одного.       На долю секунды мне и вправду показалось это логичным: я единственная жаловалась на трудности с последней невыученный темой, которую безрассудно оставила на потом, и в отличии от меня те же Полина с Антоном чувствовали себя куда увереннее. Мне, да и, пожалуй, Роме с Бяшей тоже никогда бы не показалось, что они чего-то не знают. Рома не парился ни о контрольных с самостоятельными, ни об учёбе в целом. Он же сам признался, что нашел готовую контрольную не для себя. Для кого же тогда?       Разумеется, мир не вертится вокруг меня, и у Ромы скорее всего сработала его наблюдательность. Если мне не видно, что кто-то переживает, это ещё не значит, что у них и вправду всё под контролем. Наверное, я так погрузилась в свои переживания, что не взяла в расчет Антона и Полину. Они тоже друзья Ромы, причём достаточно близкие, чтобы Пятифан постарался и для них.       Какая вообще разница, о ком Рома думал в первую очередь? Главное, что теперь можно не ломать голову над навороченными задачами и без нервотрепки отсидеть сорок пять минут урока. Мы уже знаем, что оценки выйдут удовлетворительными, и аттестаты будут пестрить отметками «отлично».       За минуту до того, как наплыв из одноклассников ввалился в класс, мы вернули Роме его ответы и надежно спрятали наши шпаргалки, стараясь вести себя как обычно. Чтобы не выдавать свою нервозность, которая проявлялась каждый раз, когда нужно было что-то скрывать, я занялась порядком на своей половине парты. Монотонно раскладывая канцелярию и выравнивая по одной линии учебники с тетрадями, которые Маргарита Ивановна всё равно скажет спрятать, я успокаивала нервы.       На место возле меня падает Серёжа Кузнецов. Выглядел он безмятежно, словно ему тоже вручили вариант готовой контрольной. Это маловероятно, потому что, каким бы оболтусом Серёжа порой не был, с математикой всегда ладил. Даже в седьмом классе, когда, как мне казалось, Кузнецов был только ручки грызть горазд. Именно он обычно помогал мне на уроках и пару раз соглашался выступить в роли репетитора, чтобы объяснить особенно сложные темы. Это было веселое время провождение даже с учётом того, что мы занимались нудной учебой, заваливаясь либо к нему, либо ко мне домой.       Родители Серёжи — люди занятые, поэтому практически никогда не бывают дома. С таким раскладом мы чаще собирались у него, потому что там нам никто не помешает. У нас было больше свободы в самовыражении. Мы могли не думать о том, на каких тонах общаться и что не стоит слишком громко хохотать, чтобы не потревожить других жителей дома. А ещё у него есть милая кошечка Мурка — бело-рыжая девочка, ласковая и в то же время с характером, на руки идёт, только когда ей этого хочется. Мы давно хотели познакомить наших питомцев, чтобы те поладили, прямо как мы с Серёжей, но что-то руки никак не доходили.       — Чего у тебя лоб краснющий, Синичкина? — в своей индивидуальной манере выгибает бровь Серёжа, взглянув так, словно у меня всё лицо перекошено. Готова поклясться, что после его некорректного вопроса красным стал не только лоб, но и всё лицо.       — Знания в голову всю ночь вбивала, — недружелюбным тоном отвечаю я, потирая ноющий лоб, будто это могло унять красноту. В голову так не вовремя ударило воспоминание, как Рома спас меня от шишки, подложив мне свою мозолистую ладонь. Я смотрела на его широкий разворот плеч впереди себя, которые обтягивала небрежно заправленная в штаны рубашка.       Рома не любил классическую одежду, считал её неудобной и нелепой, хотя не знал, что она ему чертовски шла. Об этом я Пятифану, конечно же, никогда не говорила, потому что у друзей так не принято, — особенно в дружбе с парнями. Внешность — последнее, что должно волновать друзей, но я неосознанно обращала на это внимание и никак не могла заставить себя утихомириться.       Может я и оставила попытки сблизиться с Ромой, но менее привлекательным он казаться не стал. Меня мучила совесть, мол, так нельзя, он ведь мой друг и думать о нём в романтическом ключе мне запрещено, но в голову ко мне никто залезть не сможет, а значит и не узнает об этой маленькой шалости, которую я себе позволяю.       Рома наверняка смотрел на Полину тем же взглядом, каким я смотрела на него. Он бросил попытки завоевать её ещё в восьмом классе, а с этого момента прошёл целый год и многое могло измениться, но я никогда не забуду тот влюбленный запал в глазах при виде Полины. В своих порывах влечения Рома забывал о том, что в нашей компании ещё три человека помимо неё, и ощущения это вызывало болезненные. Я знала, что многое значу для него, как подруга, и мне было стыдно от желания это изменить. Хотелось, чтобы особенной Рома считал меня, а не Полину, но в этом я никогда и никому не признаюсь.       Серёжа без каких либо объяснений кладет на мою сторону парты шоколадный батончик. Я тупо пялюсь на это подношение, пока Кузнецов занимается своими делами, будто ни к чему не причастный.       — Что это? — вопрос глупый, но это первое, что пришло в забитую всякой всячиной голову.       — А на что похоже? — наконец Серёжа смотрит на меня, но я не могу прочесть выражение его лица. Смахивает на безразличие с нотками чего-то ещё, а чего именно — мне неизвестно. — Шоколадка. Сладкое улучшает мозговой процесс.       — Ты… купил её мне? — предположение казалось бредовым, но другими идеями я не располагала.       Как и ожидалось, Серёжа посмотрел на меня тем самым странным взглядом, говорящим о том, что я слишком многое о себе возомнила. В яблочко я не попала и теперь чувствовала себя по-дурацки. Но слово не воробей: вылетит — не поймаешь.       — Не обольщайся, — Серёжа не смотрит на меня и старается придать голосу как можно больше небрежности. — Я купил два себе, но не рассчитал силы, так что отдаю то, что осталось. Не выкидывать же.       Я заметила, что Серёжа время от времени делает это, — не встречается глазами, — когда не хочет, чтобы его мысли прочли по веснушчатому лицу. Зачем — не знаю, но щедрость, пусть и выкинутая на ветер, принята. Я не привередлива и сладких речей перед подарком не жду.       Я коротко поблагодарила его, заставив Серёжу неловко повести плечами и что-то пробормотать, и зашуршала оберткой. Надкусила пару раз, отметив, что шоколадка в самом деле неплохая, но доесть не успела, — прозвенел звонок и пришла Маргарита Ивановна, приказав расчистить парты от всего ненужного.       Контрольная прошла в тишине и спокойствии. Я осторожно пользовалась шпаргалкой, спрятанной под юбкой, и Маргарита Ивановна, что как надзиратель ходила меж рядами, чудом этого не заметила. Она была строгой лишь на начале, а уже в середине контрольной уставала стоять на ногах и садилась за учительский стол, предпочитая заполнять методички, а не стоять над душой. Благодаря этому я успешно переписала все задачи в тетрадь и, более того, нашла время поделиться ответами с Серёжей. Его счастью не было предела — он и не думал, что у меня под юбкой спрятан такой клад. Я про шпаргалку, если что.       По звонку наша команда Вольтронов сдала тетради одними из первых и довольная вышла из класса. Мы придержали радость до самой лестницы, где Маргарита Ивановна нас не видела, и, будучи на седьмом небе от счастья, принялись в разнобой скакать с Полиной, взявшись за руки и чуть ли не визжа. Высшие баллы нам обеспечены, последняя контрольная написана и можно спокойно выдыхать, вовсю планируя летние каникулы.       — Не хотите собраться у меня? — предлагает Антон, скромнее выражая свою радость об окончании каторги.       Не успели мы ответить утвердительно, как Рому окликнул кто-то незнакомый нам. Голос доносился с лестничной площадки, у которой мы остановились.       — Пятифан! — звали Рому, а обернулись все пятеро. Высокий парень — старшеклассник с каштановыми волосами — стоял на ступенях, облокотившись руками о перилла и заглядывая снизу-вверх. — Сегодня всё в силе? Нам тебя ждать?       Мы вопросительно смотрим на Рому, пока он отвечает незнакомому парню вместо того, чтобы сначала объясниться перед нами.       — Подождёте внизу? Я скоро подойду.       — Как скажешь, брат, — отвечает парень и теперь уже зовут его, назвав Мишей. Миша бросает короткое «увидимся» и пропадает, перепрыгивая сразу через две ступеньки.       Этот Миша иногда мелькал у меня перед глазами в коридорах школы, да и Рома зачастил в его компании. Он выпускается в этом году, — уже совсем скоро, раз уж учебный год почти закончен. Я поймала себя на странной мысли, что Миша чем-то напоминал Рому: его внешний вид практически всегда такой же неряшливый, а ещё он без особых усилий привлекает к себе всеобщее внимание — вокруг него, когда не посмотри, толпится куча народу.       Это круто, что Рому зовут тусить ребята постарше, и это определенно добавляло ему авторитета в глазах окружающих, но меня беспокоило, как бы с этой «популярностью» он не позабыл про нас. Не хочу, чтобы однажды команда Вольтронов переместилась у Ромы на второй план, а первое заняли «крутые» друзья — взрослые и опытные. Рома растёт и вскоре может открыть для себя неприятную правду — с нами ему не так интересно, как с этим Мишей и его прихвостнями.       Мне бы хотелось, чтобы все неутешительные мысли были плодом моего бурного воображения. Рома нас никогда не бросит, не поступит так со мной и остальными. Мы прошли через огонь и воду, нас ничто не смогло разлучить. Бьюсь об заклад, те ребята не могут похвастаться и третью наших достижений.       Рома не променяет все наши воспоминания на известность в старших кругах. У него иные ценности. Ведь так?       — Сорян, сегодня без меня, — озвучивает ожидаемый ответ Рома и мы понимающе киваем, распрощавшись. Рома исчезает вслед за Мишей, а мы остаемся стоять на месте. С его уходом повисла унылая тишина, накликанная одинаковыми опасениями, но её быстро отогнал Антон, предложив по пути к нему заскочить в ларёк и накупить вкусностей, чтобы устроиться перед телевизором и в сотый раз пересмотреть наш любимый фильм — «Москва слезам не верит». Его предложение оживило нас всех и мы выдвинулись в дорогу.       Я силилась не подавать виду, что отсутствие Ромы меня сильно расстроило, потому что остальные уже отпустили это. Моя слишком острая реакция могла вызвать подозрения, а это последнее, чего мне бы хотелось. Антону уже «посчастливилось» узнать о моей прочной привязанности к Роме самым позорным образом, другие же об этом не догадываются. Пускай так будет и дальше.       Из родственников у Антона дома оказались только мама с сестрой, и даже последняя разочаровалась, узнав, что Ромы сегодня с нами нет. Оля хотела похвастаться новой коллекцией наклеек, которые папа привёз ей из столицы, но, видимо, не в этот раз. Как только Оля получила окончательное и неоспоримое известие о том, что Рома не подоспеет позже, отстала и вернулась к себе.       Прибиваться к нам Оле нравилось только когда Пятифан был в поле зрения. Он импонировал ей больше, чем кто-либо из нашей компании, а её поведение говорило само за себя. Детская влюбленность наивная и невинная, Оля и сама вряд ли осознавала, как влипла, но я её понимала лучше остальных — в Рому сложно не влюбиться.       В гостиной с телевизором каждый сел, где хотел — мы с Полиной на диване, а мальчишки решили, что на полу в разы удобнее. Раскрыв пачку чипсов и кисло-сладких конфет, которые нравились только нам с Ромой, мы приступили к просмотру. Я знала сюжет фильма наизусть, но каждый раз смотрела с таким интересом, словно видела впервые.       Стоило положить мармелад на язык, как через сигнальные точки в голову поступало воспоминание о разложившемся рядом Роме, — будь всё как раньше, он сейчас был бы здесь, со мной. Наши пальцы часто соприкасались, когда мы запускали руки в пачку со сладостями, но сейчас я не чувствовала никакого тепла от прикосновения кожи к коже. От холодка становилось тоскливо и я постоянно отвлекалась от просмотра фильма, вместо этого глубоко ныряя в свои угрюмые мысли.       Ненормально, что мне так не хватает присутствия Ромы, чтобы чувствовать себя ментально сытой. Мы ведь не можем быть вместе двадцать четыре часа в сутки по семь раз в неделю. Это нормально, что у него есть другие друзья и интересы, он не ограничивает свой круг общения, — здорово же. Даже при всём благоразумии мне не удаётся вбить себе это в голову и принять очевидное.       Мой эгоизм превышал все нормы и я настоятельно хотела, чтобы Рома был с нами, а не в компании незнакомых мне людей, где они занимаются невесть чем. От него даже пахнет иначе после прогулок с ними. Запах его кожи смешивался с дымом сигарет и чем-то ещё, похожего на дешевый алкоголь, взятый по скидке. Он выветривался со временем, но до этого момента вдыхать его было нестерпимо, ведь тот навязчиво напоминал о том, где и с кем Рома был.       Сначала незнакомый запах, потом незнакомое поведение, фразочки, а дальше что? Рома станет совершенно другим человеком и напоминать о старом друге будет только обложка?       — Аня! — слышу своё имя, как мне кажется, уже не в первый раз, но реагирую только сейчас. Смотрю на Антона, который успел поменять своё расположение и сейчас стоял в дверном проёме гостиной. — Спрашиваю, чай будешь?       — Да, буду, — поспешно отвечаю и Петров уходит на кухню, одарив меня долгим взглядом, которым Антон обычно пытался вытянуть больше, чем даётся увидеть невооруженному глазу. Да уж, с миссией «Вести себя естественно, чтобы никто не понял, как мне не хватает Ромы» я справляюсь жалко. Опасно вести себя так беспечно, ведь если Антон что-то заподозрит, то и остальным не далеко до разгадки.       Я насильно прогоняю все мысли о Роме на попозже, поставив себя перед фактом, что его здесь нет и не будет, зато есть остальные. Мне стоит сосредоточиться на этом и наслаждаться компанией друзей, а не страдать по тому, кто предпочел отправиться на тусовку покруче.       Фильм уже переступил черту завязки, и когда Антон притащил чай, я подключилась к обсуждению уже известных нам кадров. Наш смех, наполнивший комнату, снял напряжение и помог наконец расслабиться, очистить голову и заполнить её тем, что на самом деле важно в данную секунду.       Я отложила любимые кисло-сладкие конфеты, от которых уже тошнило, и занялась чипсами. Думаю, у меня получится выработать в себе привычку отключать мысли о Роме по щелчку пальцев.

Настоящее время

      Линейки в начале нового учебного года всегда одинаковые — сентябрьское солнышко пригревает голову, а прохладный ветерок остужает. Ученики всех классов выстроились в п-образный строй, наблюдая за подготовленным флешмобом пятых классов. Подростки хлопают, счастливые, как никогда, ведь вышли на новый уровень школьной жизни, стали взрослее и мудрее.       Каждый год одно и то же: куча обещаний, не всем из которых суждено сбыться; признание в том, что этот год ты будешь более приземленным и не таким чудным, как в прошлом.       Я помнила все поколения выпускников, начиная с седьмого класса: их искрящийся молодой энтузиазм, амбициозные глаза, предвкушение от последнего рывка. Экстаз от ожидания чего-то нового не перекрыть даже грядущим экзаменам, которые, без сомнения, внедряли липкий страх в каждую душу.       Самая ответственная и самая волнующая ступень — одиннадцатый класс, а за ним последует суровая взрослая жизнь в университетах. Одноклассников, с которыми ты проводил досуг чаще, чем с семьей, разбросает по свету, и, кто знает, может, это последние дни, когда вы сидите вместе в одном кабинете. Дальше каждому предстоит карабкаться по своим карьерным лестницам, строить свои планы и реализовываться в выбранных сферах.       Каждый год я смотрела на открывающих линейку выпускников, слушала звон колокольчика и думала, что мне до этого ещё далеко и на их месте я окажусь не скоро. Оказалось, что до этого момента как рукой подать. Теперь уже я и мои одноклассники парочками шли ко входу в школу, принимая поздравления учителей и учеников в качестве бурных аплодисментов. Наш последний школьный год наступил, мы одинадцатиклассники. Больше не на кого равняться, некем восхищаться, ведь мы заняли место тех, с кого младшие берут пример.       Старшеклассники казались взрослыми и крутыми, познавшими жизнь, а заменив их в полной мере понимаешь, что всё это время смотрел через призму розовых очков. Мне с трудом верилось, что кто-то может смотреть на меня и думать так, как когда-то было свойственно мне: «Хочу быть как они».       Я не замечала в себе кардинальных изменений или сильного отличия от сверстников. Складывалось впечатление, что я осталась прежней Аней Синичкиной, — какой была, когда только-только перебралась в посёлок; и в то же время осознавала, что стала другой. Я изменилась как внешне, так и внутренне. Взросление подкрадывается к нам незаметно. Глядя в зеркало ты знаешь, кто смотрит на тебя в ответ, но меняются взгляд и повадки, детские мысли заменяют стойкие позиции, появляются цели и недетские желания.       Пока мы двигались в шеренге, каждый ощущал себя главным героем, автором собственной книги. Школа изменила всех по-своему, взрастила стержень, который не позволит безвольно согнуться пополам, когда нас выпустят в свободный полёт. Этот год будет особенно трудным: наш последний шанс запастись яркими совместными воспоминаниями, налечь на учёбу, чтобы хорошо сдать вступительные экзамены, и не сойти с ума от количества занятий, на каждом из которых тебя эксплуатируют так, что мама не горюй.       Я дышала проветренным помещением нашего неизменного класса, сидя за своей родной партой. Уже через год я займу другое место в незнакомой мне аудитории. Я нацелена на Московский педагогический университет, и думаю, что у меня есть все шансы поступить. По крайней мере так меня убеждают мама и друзья.       «С твоим складом ума тебя не возьмут только напыщенные идиоты», говорили они, интерпретируя одну и ту же суть по-разному. Не в первый раз мне хочется, чтобы слова близких пророчили правдивое будущее, ведь, при всей моей уверенности в своём интеллекте, я продолжала считать себя недостаточно хорошей для университета в столице.       «Москва сожрёт вас живьем, если расслабитесь хоть на секунду», поделился мыслями наш учитель информатики, когда услышал, что многие из нас позарились на столицу. Я и сама коренная москвичка, но жить там с родителями, учась в школе, и ехать самой для обучения в университете на контрасте ощущается совершенно иначе.       Моя детская непосредственность оттесняла бешеный ритм столицы, от трудностей и проблем ограждали родители, но совсем скоро я отправлюсь туда и буду сама по себе. Утешало наличие рядом Антона и Полины, которые, как оказалось, тоже настроены на поступление в Москве. Маршрут Ромы построен ещё со средних классов, а Марк так и не определился — с этим делом не спешил, не задумываясь о своём дальнейшем жизненном пути от слова вовсе. Марк придерживался мнения, что всё разрешится само собой, когда придет время, а от него требуется не сопротивляться и принять любые стечения обстоятельств, как должное.       За Марка я сильно переживала. Если остальные члены команды Вольтронов созрели для жизни в одиночку, то наш Бяша оставался тем же мальчишкой из седьмого класса со смешной щелью вместо зуба. Я волновалась, что самому ему не справиться, и если не получится с Москвой, то он окажется в чужом городе без друзей и близких — кто тогда поможет?       Марк слишком беспечный и не подходит для ответственной жизни, по крайней мере не сейчас. Я бы хотела, чтобы не самые лестные домыслы оказались лишь домыслами, но правда была слишком велика, чтобы игнорировать её. Буду молиться, чтобы Бяша поступил в Москву хоть куда-то и мы с Антоном и Полиной могли за ним приглядывать, оберегая от сумасшедшего темпа города, который не спит ни днем, ни ночью.       Первый день одиннадцатого класса не давал продохнуть. Учителя оправдывались тем, что прохлаждаться некогда, ведь в конце года нас ждут важнейшие экзамены, а это вам не какая-то простенькая контрольная, где кто-то из преподавателей снисходительно сделает вид, будто не замечает списывания, или закроет глаза на расплывчатый ответ в задании, сжалившись и округлив низкий балл до среднего. Экзаменаторы жесткие и требовательные, все абитуриенты пишут в суровых условиях, поэтому кому-то следует полагаться на удачу, а кому-то на добытые на протяжении нескольких лет знания.       Ох уж это неописуемое сладкое чувство, когда слышишь последний за день звонок, дозволяющий отложить усердную подготовку до завтра. В коридорах становится шумно: они наполняются громкими голосами и скрипящими о половицы подошвами обуви. Я выхожу из класса, потягиваясь, а за мной выползают мои верные компаньоны. Почти семь часов я горбатилась за партой, решая уравнения, тесты и строча конспекты в толстую тетрадь. На среднем пальце правой руки такими темпами скоро образуется заметная мозоль, а позже я и вовсе перестану его чувствовать. Я заслужила хороший отдых.       — Как насчет пойти ко мне? — предлагает Антон, а мне веет ностальгией. Раньше мы намного чаще собирались у кого-то дома, но, чувствую, в одиннадцатом классе всё переменится. Необходимо напрячься и посвятить себя учёбе, а не личным увлечениям. Как и говорят учителя, времени на веселье не осталось, а на подготовку один жалкий год — ничто по сравнению с тем, сколько нужно запомнить и отработать до автоматизма.       — Я за, — первый соглашается Рома и смотрит на меня, ожидая моего ответа. Я обеими руками поддерживаю затею Антона. Нужно пользоваться возможностью и поразвлечься, пока такой вариант ещё есть и мы не потонули в океане из учебников и нескончаемых тестов.       Тесты в начале учебного года всегда казались мне дикостью, но одиннадцатый класс вынуждал, тут и жаловаться грех. К тому же, как не прискорбно, знаний за лето поубавилось. Учителя неудовлетворительно цокали языками и настаивали на том, чтобы мы подтянули те или иные темы, ибо это не дело — такими темпами экзамены нам не сдать.       Я уже видела свои заплывшие от усталости глаза и бессонные ночи, проведенные за моим рабочим столом в тусклом свете лампы, но готова потерпеть, потому что главный страх на этот год убедительно подталкивал. Не знаю, что буду делать, если не сдам и не поступлю. Повешусь с горя.       Я трижды сплюнула через левое плечо и постучала себя кулачком по голове. Друзья посмотрели на меня с немым вопросом, сомневаясь в здравости моего ума, а я лишь отмахнулась. Воспринимать шутки про повешение или говорить о таком после самоубийства Кати — значило насмехаться над чужим горем. Пусть я и думала об этом не всерьез, но было достаточно вспомнить тело Смирновой в гробу и опустевшие глаза Лилии Павловной, чтобы в раз пресечь неуместный чёрный юмор.       Слухов о том, каким именно образом Катя рассталась с жизнью было немерено, но большинство сходилось на версии с веревкой и табуреткой — говорилось, что источник надежный. Страшная смерть, очень страшная. Представлять Смирнову, болтающуюся в петле с выпученными глазами и разинутым ртом…       Меня аж передернуло от жуткой картинки, возникшей перед глазами, и Рома мягко опустил руку мне на плечо, осведомляясь о моём состоянии. Уже было подумал, что я неважно себя чувствую, но я окончательно выпроводила зловещие мысли из своей головы и сконцентрировалась на том, что мы все идем в гости к Антону развлекаться.       Смирнову, безусловно, жаль. Я ни в коем случае не считаю, что она заслужила такой участи, никто не заслужил, но моя жизнь, в отличии от её, продолжается. Катя мне никогда не нравилась, и всё, на что способна моя эмпатичная душа, так это по-человечески посочувствовать, — не более и не менее.       После её похорон я много думала о том, что могла предотвратить страшное событие, но какой прок жалеть о чём-то, чего не можешь изменить? Я могу изводить себя и обвинять в хладнокровии хоть до посинения, Катю это не вернёт.       Бабушка нередко напоминала мне о том, что последствия наших выборов неизменны, и ты никогда не знаешь, какой к чему приведет. Тут есть только один вариант — взять себя в руки и наконец принять решение. Правильным оно было или нет уже покажет будущее, но над ходом событий мы не властны. Судьба даёт нам право выбора, предоставляет несколько доступных вариантов, но не ручается за них. Действовать нам приходится на свой страх и риск.       Из представителей семьи Петровых в доме только мама и Оля, папа Антона снова пропадает на работе. Вторая ураганом пролетает по коридору, чтобы встретить нас, и вся светится, увидев Рому. У Антона очень теплые отношения с сестрой, оба безгранично друг другом дорожат, но даже о любимом брате эта маленькая непоседа забывала напрочь, когда на горизонте объявлялся Пятифан.       Вот так ирония: Рома, как не старайся, не мог заменить Полине Антона, и теперь Петров, сколько не пытайся обратить на себя внимание сестры, проигрывал в борьбе с Пятифаном.       Пока Рома стягивал обувь, Оля увлеченно рассказывала о том, что нового они выучили в школе, кто о чём рассказывал и какой мультик она сегодня смотрела. Потом сдержанно исправлялась и добавляла, что на самом-то деле уже не особо их любит — она из них давно выросла. По-правде это было не так. Антон делился, что мультфильмы для Оли — это её тайная страсть, которой она не стесняется делиться ни с кем, кроме Ромы — опасается, что тогда он точно никогда на неё не взглянет, посчитав слишком мелкой и несерьезной.       Разумеется, никаких шансов у Оли не было при любом раскладе, но Рома относился к ней не хуже самого Антона. Всегда дослушивал её доносы о прошедшем дне до победного конца, а устрашающий ледяной взгляд прятался за чуткой улыбкой, как если бы Рома возвращался к себе домой и навстречу выбегала его младшая сестрёнка.       О видах Оли на Рому я не переживала, это даже смешно. Она ещё дитё, а Рома практически выпускник, — взрослый парень восемнадцати лет. Вот подрастет и будет смеяться с маленькой версии себя, которая была так безбожно влюблена в парня на шесть лет старше.       Вместо бестолковой ревности я любовалась этой картиной. Рома со всем трепетом относился к Оле, и я невольно представляла, каким замечательным родителем он станет и как полюбит своих собственных детей.       Отец Ромы пылинки с него не сдувал. Обычно мы не говорили о семьях — что его, что моей, — но из того, чем он делился без особых подробностей, я с твердой уверенностью могу сказать, что таких же взаимоотношений, как у них с Олей или у Оли с Антоном не было и в помине. Отсутствие элементарной привычки проявлять эмоции передалась Роме как раз от Пятифана-старшего. Они любили друг друга, но эта любовь отличалась от той, что мы привыкли наблюдать изо дня в день. Она была скромнее и проявлялась в других вещах, выражалась сдержанно и без лишних сентиментов.       В семье Пятифана не принято говорить о том, как сильно ценишь и любишь, вместо этого они доказывали всё поступками: были рядом, помогали, решали проблемы вместе и проходили через все невзгоды тоже плечом к плечу.       У меня возникали сомнения касательно того, что Рома сможет стать для детей лучшей версией своего отца, но когда я видела их с Олей взаимодействие и воспроизводила в памяти наши личные моменты, где во всём мире существовали только мы вдвоем, опасения теряли свой вес. Рома способен проявлять эмоции, способен любить сильно и безвозмездно, просто прочувствовать это на своей шкуре дано только избранным, самым близким.       — Идем, Рома, идем, я покажу! — Оля тянет Рому за рукав его олимпийки, а он только успел разуться. За этим зайчиком никто не поспевал.       — Кажется, у тебя появился конкурент, — в шутку говорит Полина и я шутливо закатываю глаза. Локальные приколы о том, что Оля дождется Рому из армии раньше меня давним-давно укоренились в нашей компании. Я относилась к ним доброжелательно, это ведь обычный юмор, что не имеет ничего общего с реальностью. Оля быстро забудет Рому, когда он уедет, — подрастет и переключится на кого-то своего уровня и возраста.       Многие проходили и проходят через этот постыдный период. Вот у меня, допустим, в далёком детстве была похожая ситуация с Сашей — моим двоюродным братом по маминой линии. Смотрела на него и млела, думая, что нашла свой идеал. Тогда казалось, что никого лучше мне уже не встретить, но подрастая восхищение (что всё-таки отличалось от влюбленности) стало блекнуть, а я наконец раскрыла глаза и прозрела — он мне никогда не нравился, просто я боготворила «крутых» взрослых. Саша на тот момент как раз входил в ту эпоху, где творишь самые безбашенные вещи и получаешь всеобщее признание за «смелость и дерзость». Этакий тренд на плохих парней, по которым страдали все девочки с моего двора и школы.       Я в открытую заявляла всем членам семьи, что никто другой мне не нужен и Саша — совершенство, что лучше других подходит на роль будущего супруга. Остальные с меня только смеялись, а Саша подхватывал мою игру и подыгрывал, театрально рассказывая, как я буду сидеть дома и дожидаться его с работы каждый день. Он пытался спугнуть меня ответственностью, но не учёл, что таким способом лишь разжигал мою мечтательность, ведь слушала его я со звёздами в глазах.       Родичи лучше меня понимали, что всё это детская выдумка и так званая «влюбленность» не продлится вечно: я брала пример со знакомых мне взрослых и хотела того же, что было у них, вот и искала себе несчастного подопытного. Так вышло, что из знакомых мне парней под руку подвернулся только Саша. Он до сих пор подкалывает меня на редких семейных застольях, припоминая мои минуты позора. Я затыкала покрасневшие уши, желая вычеркнуть ту постыдную пору из воспоминаний каждого, но родственников это только забавляло. Всё же у каждого имеется история из детства, о которой предпочтешь не распространяться направо и налево — стыдно.       — Оля, не доставай гостей, — в коридоре появляется мама Петровых. В Антоне узнавались её черты, и была она чертовски привлекательна. Неудивительно, откуда во взрослом Антоне столько достоинств — было у кого позаимствовать. — Здравствуйте, ребята, — опустив руку Оле на светлую макушку, здоровается мама Антона.       — Здравствуйте! — в один голос отвечаем мы.       При родителях друзей всегда ведешь себя приличнее, нежели вместе: для них ты самый воспитанный, добывший победу на десятках олимпиад и за всю свою жизнь из твоих уст не вырвалось ни одного матерного слова. С мамой Антона дела обстояли несколько иначе. Будучи моложе на нас распространилась невозможность ровно дышать в её присутствии, она нас смущала. Я уже говорила о её привилегиях во внешности, а для парней это было поводом отпускать непристойные шутки. Больше остальных этим промышлял Рома — говорил, что, будь он постарше, то обязательно бы приударил за Петровой. После такого всегда получал нагоняй от Антона, но тот никогда не обижался, понимая, что Пятифан это не всерьёз. Хотя в каждой шутке есть доля правды…       Антон присоединился к спасательной операции и мягко объяснил Оле, что мы сейчас заняты и Рома посмотрит её альбомы позже. Оля смешно надула щёки, похожая на бурундука, но перечить брату не стала, отступив к маме, что так вовремя позвала её обедать.       Оля иногда вредничала для виду, но на деле девочкой была послушной: истерик не устраивала, вещи не ломала, общалась вежливо и без подковырок. Даже нам с Полиной, к которым Оля не пропиталась соответствующей симпатией, отвечала подобающе. О её истинном отношении говорило другое — то, с какой неохотой она шла на контакт.       Мы переместились в гостиную, которая с годами никак не менялась: всё тот же антенный ящик, старый диван, на котором красовалось жёлтое пятно от краски (Оля постаралась), стеллаж с книгами и фигурками и бывалый советский ковер.       Начать решили с фильма, после которого Антон обещал вынести имеющиеся у него настолки и сыграть во что-нибудь. Обычно это была «Монополия», но все ведь знают, на что эта игра способна — рассорить всех и разрушить полноценные семьи. Я утрирую, конечно, но суть вы уловили — «Монополия» держит своих игроков в постоянном напряжении.       В любых развлечениях я играла в своё удовольствие и никогда на обязательную победу, но «Монополия» дивным образом влияла на людей, что даже мне было недостаточно просто весело провести время с друзьями, хотелось большего и всегда было мало. Точно проклятая игра, раз уж для всех заканчивается одинаково.       Сегодня мы захотели добавить новизны, поэтому вместо фильма «Москва слезам не верит» выбрали «Служебный роман». Мне нравилось наше кино — забавное и непринужденное, с лёгким, всем понятным юмором, но не без захватывающего сюжета.       Антон принес нам сладости с закусками, разложив всё на подносе и поставив его на пол. Мы разместились там же. Сама не знаю, чем нам не угодил удобный диван, но на ковре могли поместиться все и не было споров о том, кому достанется лучшее место.       Наши с Ромой плечи соприкасались, а его опущенная рука еле касалась моей ноги. Я наслаждалась теплом, которое он излучал, наотрез отказываясь, чтобы этот день заканчивался. Три месяца лета пронеслись в один миг на сумасшедшей скорости, и я ещё не до конца свыклась с мыслью, что каникулы подошли к концу и завтра утром нам снова необходимо вернуться в стены школы.       А ведь это был наш последний летний отпуск в качестве школьников. Больше такого не будет, и следующее лето мы проведём в другом месте. Наши заветные места под величественным дубом или у озера с тиной займёт следующее поколение.       Ну разве это не счастье — иметь рядом породнившихся людей, которые когда-то были просто незнакомцами? Кого-то я презирала всем нутром, считала своей главной головной болью, и тем не менее мы все сейчас здесь, не взирая на трудности и разногласия, которым мы не позволили поселить раздор в наших сердцах. Это было мудрым решением. Сейчас у нас всё хорошо, а обиды будут только мешать — оно нам надо? Все пятеро выявили искреннее желание продолжать дружбу, кроме экзаменов на нашем пути не осталось препятствий. Мы там, где и должны быть.       — Сейчас вернусь, — говорю я и встаю на ноги, покидая гостиную. Ребята кивают мне, не отвлекаясь от экрана телевизора, пока я выхожу в коридор в поисках уборной. Дом Антона мне знаком почти как свой родной, я нередко здесь бывала и запомнила все закоулочки.       Напевая заевший в голове мотив, я захожу в ванную комнату. Только разворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, как внутрь проскальзывает Рома, делая это за меня. Не успела я ему и слова сказать, как он притянул меня к себе и прижал моей спиной дверь, жадно целуя. Его как будто неделями не кормили, я за ним не поспевала.       В последнее время мы и впрямь отдалились, проводили недостаточно времени вместе. Я скучала за Ромой, пусть и не подавала виду — слишком много обязанностей навалилось и некогда было даже просто подумать о чем-то постороннем. Язык прикосновений вошёл для нас в норму: через них мы позволяли прочувствовать всё то, что испытывали по отношению друг к другу. Они выражались лучше любых слов — таких, для которых нет определения, но которые идут от самого сердца.       — Ты чего? — прерываясь от поцелуев, которые Рома настойчиво углублял, сбивчиво спрашиваю.       — Это наш последний спокойный день перед одиннадцатым классом. С завтрашнего дня ты набросишься на учебники и совсем обо мне забудешь. Пользуюсь случаем, — торопливо объяснял Рома и снова припадал к моим губам. Разговаривать на привычном для людей языке ему сейчас совершенно не хотелось и он пытался заткнуть меня поцелуями. Я и не против, но мне было, что ответить, поэтому я не держала всё в себе:       — Мы ведь по-прежнему будем рядом, Ром, — улыбнувшись, я скромно чмокнула его в губы в последний раз и нырнула под кольцо из рук, встав позади него. Рома, которому нашей близости оказалось мало, вяло обернулся, негодуя тем, что я всё остановила. — Уверена, никто не откажется от прогулок только из-за подготовки к экзаменам.       — У нас не будет столько времени вместе, сколько есть сейчас, — он без нажима привлекает меня за талию обратно, но теперь уже чтобы просто заглянуть в мои глаза. Ему не всегда удавалось сказать нужные вещи, и он безмолвно просил меня прочесть обо всём самостоятельно по одному его взгляду. — Я же тебя знаю, ты за оценки душу продать готова.       — Я просто усердная ученица, — невозмутимо протестую.       — Не спорю, но твоё усердие в учёбе иногда встаёт между нами, — я открываю рот, чтобы что-то возразить, но Рома идёт на опережение: — Я не обвиняю, Ань, просто говорю. Именно поэтому хочется многое успеть, потому что потом…       Я не дослушиваю: беру его лицо в ладони и прислоняю лоб Ромы к своему. Я была так поглощена экзаменами и тревогами, связанных с ними, что забыла о самом дорогом, что у меня есть. У того, чтобы находиться рядом с Ромой, определенно есть плюсы — ты учишься читать эмоции по его каменному лицу. Через выбранный им взгляд, через прикосновения и муторно подобранные слова я видела, что возможность возникновения между нами дистанции его беспокоит.       Одних обещаний о том, что Рома для меня важнее любых оценок было недостаточно. Мне с трудом давалось подобрать нужные слова, чтобы описать все те химические процессы, которые Рома во мне запускал. Он чувствует себя забытым или боится, что рано или поздно так и будет, но как же объяснить ему, что это безосновательные страхи, которым никогда не сбыться? Не пока я жива и дышу с ним одним кислородом.       — Обещаю, что не забуду о тебе. Никогда, — голос налился тяжестью, подтверждая всю их серьезность. Рома только кивнул, негласно намекая, что запомнил мои слова. — А теперь кыш. Я сюда, между прочим, не просто постоять пришла.       Рома понял мой тонкий намёк и тактично откланялся, пообещав дождаться меня в коридоре. Честное слово, он напоминал ручного щенка, который везде за тобой волочится, куда бы ты не пошел. Поистине приятно осознание, что кто-то не может пробыть без тебя не то что сутки, а даже пару коротких минут. Это лишь подтверждало размеры тех чувств, которые хранились в маленьком, по сравнению с ними, сердце.       Я тщательно вымывала руки с мылом и улыбалась. Когда ты один, то можешь дать волю мимике. Не нужно задумываться, кто тебя увидит и что подумает, лишь наедине ты остаешься самим собой. В идеале стоит найти такого спутника жизни, рядом с которым у тебя будет создаваться впечатление, что ты один в комнате: не будет нужды применять маски, следить за тем, как говоришь и ведешь себя, будет абсолютное чувство комфорта. Присутствие другого человека не станет сковывать, потому что тот партнер, которому было уготовлено оставаться рядом в болезни и здравии, не загоняет в рамки, а даёт полное понимание свободы.       Рома, как и сказал, дожидался меня в коридоре и подпирал спиной стену. На стене напротив висели рамки с фотографиями Петровых, которые он лениво разглядывал. Во мне проснулось столько нежности, когда я посмотрела на Рому, что приняла за свой долг напомнить ему, — не он один в наших отношениях разделяет чувство любви.       Рома очень часто проявлял ко мне знаки внимания. Это заставляло задуматься, что я не показываю свою привязанность к нему должным образом — делаю это слишком редко, будто от кого-то скрываюсь или вовсе стыжусь. Знать бы самой, почему так происходит, если целых три года я упивалась одними только мечтами о том, что бы было, провозгласи мы друг друга парнем и девушкой.       Возможно, дело в моей натуре. В любовных делах я проявлялась скромнее и не накидывалась на Рому при любой возможности. Я смаковала каждый момент, получая удовольствие как раз-таки от неторопливого темпа. Рома же вёл себя так, словно нам осталось всего ничего и сегодняшний день может стать последним. Даже сейчас, когда инициатором тактильной близости стала я, Рома умудрился перехватить властвование и опять сильно увлёкся. От этого сносило башню и я теряла счёт времени, совершенно не помня себя.       Изначально я просто бросилась к Роме в объятия: обвила руками его шею и уткнулась носом в плечо, вдыхая любимый родной запах. Глаза слезились от понимания, что таймер до судного дня уже начал свой отсчет. Близится день, когда воспроизводить запах и ласки любимого я смогу лишь в скрытых от других воспоминаниях. Ромы не будет рядом со мной, когда я перееду в столицу и начну обучение. Вместо этого он пропадет где-то на фронте, пока я буду циклично уходить и возвращаться в пустую квартиру. Вернее, в комнату общежития, но кто знает, как далеко зайдут наши отношения и сколько протянут. Я верю в самое светлое и лучшее, а о другом и думать не желаю.       Рому мой внезапный порыв озадачил, но вскоре он запрыгнул со мной на одну волну и обнял ещё крепче, пряча своё горячее дыхание в моих волосах. Мурашки танцевали сумасшедший танец, а тело било мелкой дрожью. Наши отношения продержались практически круглый год, а я всё никак не привыкну. Организм должен был адаптироваться и реагировать поспокойнее, но у меня всё происходило, как в первый раз. Я мысленно возвращалась в значимый для нас обоих день, когда мы связали друг друга обещаниями больше не держаться на расстоянии и позволить Судьбе вести нас. На кону стояла наша дружба, но мы пошли на этот риск и пока что ни о чём не жалели.       Мы немного отстраняемся, желая просто полюбоваться друг другом, но всё принимает неожиданный поворот. Инициативу снова перехватывает Рома и превращает непорочные объятия в жаркий поцелуй. Начинал скромно, чтобы не спугнуть, но стоило войти во вкус, как я снова оказалась прижатой к стене.       Я чувствовала, что делать это посередине коридора — плохая затея, но Пятифану было сложно противиться. Я плыла по течению, прислушиваясь к языку наших тел. Мозолистые ладони Ромы гладили шею и плечи, скользя вниз и задевая оголенную кожу ног. Плавно поднимаясь вверх они якобы невзначай завлекли с собой ткань юбки. Я напряглась, как струна виолончели, но продолжила бездействовать.       Первый голос в голове кричал, пытаясь вразумить меня и доказать, что мы поступаем возмутительно, а второй подначивал, убеждая, что ничего противозаконного не происходит — можно и даже нужно немного забыться и насладиться моментом с любимым человеком. Это ведь не преступление.       Мы услышали скрип половиц, но решили, что нам показалось и не стали прерываться. Вернее, так решила я, — Рому же посторонний шум и вовсе не заботил, что бы там ни было. Он всегда поступал так, как хочется ему, а не так, как хотело бы общество. Его ничего не смущало, если он считал себя полностью правым, а к мнению чужаков прислушивался в последнюю очередь.       Вот только меня этот скрип в покое не оставлял, скребя когтями изнутри. Я с опозданием предположила неутешительную мысль и моментально отстранилась, обернувшись в сторону звука. Там стояла насупившаяся Оля, сжимая в руке журнал с наклейками. Она одаривала меня таким взглядом, будто я насильственным путем заманила Рому в сети богохульства и разврата. На него-то Оля так не смотрела, у него было преимущество — смазливое личико, понравившееся двенадцатилетней девочке, и нерушимое для неё же алиби.       Я думала, что на этом и закончится — Оля посверлит меня взглядом, покуксится и вернётся к себе в комнату, но она была настроена мстить, — по полной программе и со всеми вытекающими.       Набрав в свои маленькие лёгкие побольше воздуха, она загорланила:       — А Рома с Аней целуются, а Рома с Аней целуются! — крича на весь дом, Оля побежала в другую комнату, — вероятно туда, где обитала их с Антоном мама. Рома смешливо хмыкнул от комичности ситуации, а у меня поседели волосы. Я тут же увеличила дистанцию между нами, приводя в порядок всклокоченные волосы.       — Это катастрофа… — в отличии от Ромы развожу панику, но кто осудит? Мы целовались на глазах у ребенка, а этот вреднющий ребенок ещё и потрудился поставить в известность весь дом! Сомневаюсь, что её не услышали, хотя такой поворот событий меня бы более чем устроил.       Ревнующие люди — существа опасные, а если это ещё и совсем юная девочка, то урон приходится непоправимый. Я на собственной шкуре ощутила, каково это, когда ты встречаешься с парнем, который приглянулся кому-то ещё. Насчет конкуренции можно не переживать, но козни всё равно строят, даже если этому «конкуренту» двенадцать лет.       — Чего ты так распереживалась? — не понимает меня Рома, излучая не передавшиеся мне спокойствие и оптимизм. — С кем не бывает, — говорит и пожимает плечами, мол: «Ничего страшного не произошло».       — Да это просто ужас! — всплескиваю руками, возмущаясь на пониженных тонах. Не хватало ещё, чтобы и это кто-то услышал. Сестра Антона и без того оказала нам огромную услугу. — Мало того, что Оля всех оповестила о том, чем мы тут занимаемся, так ещё и застукала лично. А если это как-то отразится на её психике?! — моя паранойя заходила за границы реального и нереального, я и сама это понимала, но остановить её не могла — экспресс-поезд уже пустился во все тяжкие.       Чем больше я обмозговывала этот конфуз, тем больше параноидальных мыслей лезло в мою и без того туманную голову. Рома затуманил мой разум своими флюидами и я совсем отбилась от рук. Делать нечто такое в чужом доме как минимум неприлично. Лучше бы мы остались в той злосчастной ванной, ей богу!       — Брось, Аня, не драматизируй, — Роме было смешно даже просто слушать мои громкие заявления. Ему ситуация казалась абсолютно обычной, даже уморительной. — Поцелуи — это безобидные вещи, — объясняет он с такой интонацией, как если бы говорил с недоразвитым ребенком. Рома иногда делал так, а я с этого всегда жутко бесилась. Он старше меня всего на год — смехотворная разница. Это кто ещё кого должен учить.       — Ну, наш поцелуй не выглядел столь уже безобидным, — закатываю глаза, раздражаясь равнодушием Ромы. Как он не понимает, что не всем нравится смотреть на посторонние интрижки, а уж тем более в своём доме. Какому родителю понравится известие, что его двенадцатилетний ребенок глазел на чьё-то рукоблудство?       Мне, к примеру, никогда не было приятно лицезреть пожирающих друг друга старшеклассников где-то в углу лестничной площадки, и как парень неприлично запускает руки под юбку своей пассии. Сейчас я понимаю, что мы с Ромой выглядели точно так же для других, а я стала той, кого осуждала.       — Это был упрёк? — последние издержки веселья отливают от лица Ромы и он выгибает свою темную бровь, а когда он делает так, то ничего хорошего можно не ждать. Это свидетельствовало о том, что он недоволен.       — Нет! С чего бы вдруг?       — Твоё отношение ко всему этому выглядит довольно-таки… резким, — Рома пытается зайти с безопасной стороны, чтобы наш разговор не принял пассивно-агрессивный оборот, но он стал таким ещё минуту назад.       — Нормальное у меня к этому отношение! — встаю в оборону, оскорбленная этими многозначительными намеками. — Просто для некоторых подобное может считаться неприемлемым. Нам стоит воздерживаться, когда поблизости есть кто-то ещё. Особенно дети.       — А ты уверена, что твоё «воздержание» вызвано именно нежеланием рушить чью-то психику, учитывая, что абсолютно все парочки занимаются этим, и не только этим?       — К чему ты клонишь? — хмурюсь я, ибо прекрасно понимаю, что Рома специально не говорит мне обо всём напрямую, вместо этого ища обходные пути. Если человек сомневается, значит, мне точно не понравится то, что я могу услышать.       — Аня, я тебя вообще привлекаю? — если бы удар под дых был звуком, то этот вопрос — идеальный кандидат. Набери я сейчас в рот воды, то выплюнула бы всё содержимое наружу.       — Почему ты вообще спрашиваешь? Это даже смешно, ответ очевиден!       — Аня, да или нет? — требует чёткого ответа Рома, а меня это обижает только сильнее. Теперь я в полной мере поняла, каково было Роме, когда я заподозрила его в неладном со Светой. Это и впрямь неприятно, когда тебя подозревают в чём-то, что держится на одних лишь домыслах, а в них зачастую нет и толики правды.       — Привлекаешь, Рома! Можем теперь закрыть эту тему?       — Нет, не можем. В чём дело, Аня, почему тебя так коробит от этого?       — Да от чего?!       — От близости со мной.       — Близость с тобой меня полностью… устраивает, — замялась я, заламывая пальцы и оглядываясь в конец коридора — вдруг там опять кто-то стоит. Мне было неловко обсуждать это в доме моего близкого друга, пока он и другие наши товарищи сидят в гостиной, смотрят фильм и ни о чём не подозревают.       Я кричала тихим шепотом, чтобы они не спохватились. Меньше всего мне бы хотелось привлекать к нашим персонам ещё больше внимания. Оля уже и без этого постаралась, невзирая на то, что никто так и не отправился на наши поиски.       — Не похоже на то, — упёрся Рома, из-за чего недомолвка никак не могла себя исчерпать. У меня постепенно опускались руки.       — Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать. Что не скажу — всё плохо!       — Я не пытаюсь с тобой поссориться, но и в дураках сидеть не собираюсь. Объясни мне, почему ты так реагируешь? Если ты только сейчас осознала, что наши отношения были ошибкой, то так и…       Теперь уже по-настоящему перепугалась я. Разговор заходил в неправильное русло, и нужно было срочно выруливать на прежний маршрут, пока мы окончательно не запутались и Рома не надумал себе всякого, осложнив и без того неясную ситуацию:       — Нет же, Рома! Я так реагирую потому, что… потому что мне, ну…       — Некомфортно? — заканчивает за меня Рома, абсолютно точно подобрав верное изложение. Раньше я была той, кто помогал ему с этим, а сейчас мы поменялись местами. Каждый из нас чему-то друг друга да научил.       — От части, — сдаюсь я, до последнего не желая признаваться. Звучало отвратительно, как будто я предаю Рому, но мне не хотелось смотреть на это под таким углом. Я долгое время пыталась понять саму себя и свои ощущения, убедить, что всё не так, как я представляю, но каждый раз результат выдавало жирными красными буквами — лгунья.       — Давай уточним, от чего именно: тебе неприятны мои прикосновение или я в целом? — Рома, прямо как психолог со своим пациентом, оставался спокоен внешне, как и при любых других обстоятельствах, но я видела его напряженные плечи и этот взгляд, каким он смотрел на людей, пытаясь скрыть истинные чувства за надёжно выстроенной стеной.       — Рома, ну хватит! — в конце концов не выдерживаю и прошу я. — Ты перекручиваешь мои слова и не хочешь увидеть суть.       — Так покажи мне эту суть. Я поделился тем, как это выглядит с моей стороны: ты меня шугаешься, пытаешься как-то выкрутиться и избежать близости, придумываешь какие-то глупые оправдания, лишь бы не делать этого. Что, скажешь, это не так?       — Это очень и очень расплывчатое видение ситуации, — отвожу глаза, потому что выдерживать пробирающий до костей взгляд Ромы становилось нереально. В таких гляделках я всегда ему проигрывала. Он смотрел так, будто был мудрейшим из мудрейших, а мне ещё только предстоит познать подводные камни жизни. — Мои чувства к тебе не изменились, Рома, просто мне немного… неловко.       — Неловко? — озадачено переспрашивает Рома, состроив такой вид, словно я открыла ему тайну Вселенной и не оправдала ожиданий. — До сих пор?       — Да. Неловко не потому, что с тобой что-то не так, а от этого нового этапа. Я была готова к поцелуям, но не к чему-то большему, и иногда мне кажется, что ты на меня давишь.       — Я? Давлю? — брови Ромы взмывают к потолку. Он и не догадывался о том, что я пыталась от него тщательно скрыть. — Почему ты раньше не сказала, что не хочешь?       — Боялась, что это тебя заденет, — виновато смотрю на него, ища понимания. Я не любила моменты, где оказывалась неправа, хотя на начале разборок думала с точностью наоборот. И как Рома только это делает — открывает вещи с таких сторон, о которых я и ведать не ведала? Слишком уж я его недооценила. В этом парне полно сюрпризов, и он не так глуп, как хочется показаться. Рома многое понимает и осознаёт, безвозмездно передавая эти познания нерадивой мне.       — В итоге ты задела меня по другой причине, заставив думать, что я и вовсе вызываю у тебя отвращение. Думаешь, я не замечаю, как ты изворачиваешься, когда я касаюсь тебя «как-то-не-так»?       — Нет, конечно, что за глупости! Меня напрягаешь не ты, а тема…       — …секса?       — …Да. Просто не могу представить, чтобы мы занимались таким.       — Не говори об этом так, словно «таким» занимаются одни сатанисты. Это естественно. И детей, знаешь ли, не аисты приносят.       — Да знаю я, но что мне сделать?! — раздражение откликается на сарказм, а понимание того, что Рома говорит по естеству, припорошило всё это дело острым перцем. — Эта тема вызывает у меня дискомфорт, когда думаю о нас в подобном ключе.       — Значит, не хочешь? — продолжает допытываться Рома, как будто я всё ещё недостаточно ясно выразилась.       — Не сейчас и не так скоро, но когда-то захочу, конечно. Я просто не готова, это происходит слишком быстро. Мне от этого непривычно. Я этой темы касалась только поверхностно, а заниматься этим на практике…       — Я тебя понял, торопиться не будем, — достаточно быстро соглашается Рома, не наседая и не пытаясь прогнуть свою линию. Ещё одно качество, которое я в нём безмерно ценила — уважение личных границ и учёт моих чувств, какими бы они не были. — С поцелуями ведь было так же, верно? Будем вызывать у тебя привыкание постепенно.       — Как?       — Начнем с малого, а потом, кто его знает, может это поможет тебе чувствовать себя комфортнее. Знаешь, некоторые ведь занимаются сексом при выключенном свете и в одежде.       — Господи… — я слышала смешливые нотки в его голосе, а значит, он пытался разрядить наэлектризовавшийся между нами воздух своими шутками.       — Понял, никаких разговоров о сексе. Секс делает тебя красной, как варенный рак. Но ничего плохого в сексе…       — Рома, ну хватить издеваться!       Рома, посмеиваясь, поднял руки в миролюбивом жесте, обещая прекратить. Ему нравилось заставлять меня краснеть, подтрунивать и вызывать мою резкую реакцию. Не скажу, что мне это сильно нравилось, но в итоге Рома всегда получал, что хотел, потому что оставаться непоколебимой у меня никогда не получалось. В этом он был профессионалом.       — Прости-прости, просто воплощаю наш план в жизнь. Чем чаще слышишь это слово, тем спокойнее на него реагируешь. Я, кстати, уже видел тебя в ночной сорочке, а это, знаешь ли, тоже шаг вперед…       Я слабо стукнула его в плечо, отвечая на завуалированно пошлую шутку, и улыбнулась для пущего эффекта, не давая ему воспринять шуточный шлепок за грубость. Рома возвращает мне улыбку и всё снова встаёт на свои места. Мы вовремя среагировали, не позволив этой некрупной ссоре дорасти до размеров стихийного бедствия. Терпкий осадок окончательно осел, возвращая позитивный лад на его законное место.       Вернулись к ребятам мы уже вместе, не встретившись с осуждающими или о чем-то подозревающими взглядами. Они либо не услышали сообщение Оли, либо только делали вид, чтобы не смущать нас. Занимая своё нагретое место я мысленно отметила, как мне повезло с друзьями. Неприятная выходка Оли начала забываться на контрасте с фильмом и нашим смехом, и вскоре я полностью отпустила ситуацию. После откровенного разговора с Ромой, где мы в который раз открыли нараспашку наши сердца, я стала смотреть на неё иначе — не так категорично.       Поступок Оли никак её не красил, она совершенно точно хотела насолить мне за то, что я увела её «потенциального кавалера», но кто не творил фигни в детстве? Все мы в её возрасте были такими: неопытными, наивными и эмоционально уязвимыми; действовали без руководства разума и не задумывались о последствиях. А сердцу, как все знают, не прикажешь. Я-то знаю.