Синичка

      Я часто слышала выражение: «Помню, как будто это было только вчера!» и никогда в полной мере не осознавала всю правдивость этих слов. Так обычно говорили взрослые, вспоминая прожитые лета своей молодости, а таких как я это не касалось. Мне было нечего вспоминать. Ничего такого же глобального, как пакет опыта, — моя жизнь была скромной и самой обыкновенной, какой и должна быть у детей.       Мне только семнадцать, а я уже могу «похвастаться» полным погружением в контекст этой всемирно известной фразы. Одиннадцатый класс подкрался со спины и ударил по затылку, да с такой силой, что очухалась я уже в пору экзаменов — страшнейшее словосочетание, которое школьникам когда-либо доводилось слышать.       Сам одиннадцатый класс промелькнул, как в тумане: мы с ребятами по-прежнему старались собираться на наши традиционные посиделки, отношения с Ромой оставались такими же прекрасными и романтичными, но большую часть энергии и времени отнимала учёба. Будь у меня столько пальцев на руках и ногах, я бы загнула, сколько раз засыпала за рабочим столом своей комнаты в попытках впитать в себя всевозможные знания, подражая губке.       Жизнь превратилась в монотонную рутину, похожую на колесо в клетке для хомячка, а я — тот самый вымотанный хомяк, который наворачивает круг за кругом и не может остановиться. После таких заходов с зубрежкой я обычно просыпалась посреди ночи на стуле и сонная перебиралась в постель, отключаясь в мгновение ока.       За две, а то и за три недели до первого экзамена наше с одноклассниками ментальное здоровье начало подводить. Мы на физическом уровне ощущали, как они дышат в заднюю область шеи, отчего волосы по всему телу вставали дыбом. Месяц назад был мандраж, но не более; два месяца назад мы убеждали себя, что у нас ещё уйма времени, а приличную часть материала мы и так знаем. Три месяца назад добрая половина не напрягалась вовсе, зато сейчас каждый в полной мере убедился, что неминуемый день приближается с геометрической прогрессией.       Теперь уже нет былой уверенности, и все поголовно ноют о том, что ничего не знают и не сдвинутся даже с первого вопроса — соотвественно, не пройдут тест и никуда не поступят. Паника, которую разводили мои одноклассники, доводила меня до белого каления. Чем больше паники, тем больше страха, поэтому я тщательно старалась скрыть свои пошатнувшиеся нервы.       Вот так я и проснулась сегодняшним утром — с мыслью о том, что ничего не помню и оттого обязательно провалюсь на своём первом экзамене, который начнется через два часа. Рука инстинктивно потянулась за конспектами под подушкой, на которых я ворочалась всю ночь и никак не могла устроиться.       Я отдернула руку, стоило пальцам коснуться корешка большой тетради со страницами А4. Нельзя. Надо прислушаться к советам учителей, а они все твердили об одном: «Не смейте ничего повторять в день экзаменов, только голову себе забьёте и всё спутаете!».       Во мне боролось два человечка и оба страдали помешательством. Один заладил, что повторить необходимо, ведь я ничегошеньки не могу вспомнить, а это тревожный звоночек. Второй же настоятельно рекомендовал послушать опытных людей, которые уже прошли этот жизненный этап и плохого не посоветуют. Валить нас нарочно или из-за предвзятого отношения никто не станет. Мы уже не в школе.       — В наше время приходилось в каждый вуз сдавать свои экзамены, а их там тьма тьмущая! — как один повторяли учителя, и мама подтверждала их слова — такое и вправду было, ей тоже пришлось пройти через это в молодости.       Хочется отдельно поблагодарить всевышние силы, что на дворе 2002 год и эта экзаменационная система устарела. Не представляю, как бы я кочевала из одного университета в другой, где каждому нужно что-то своё. Сомневаюсь, что в моей голове вообще найдется столько места.       — Аня, у тебя ещё куча времени, не носись ты! — мама пыталась успеть сказать мне хоть слово, пока я суматошно моталась по дому в сборах и проносилась мимо неё ураганом. Помню ведь, что положила где-то свой носок — не тот, который подходит к паре белых, а другой, голубой.       Ещё с прошлого вчера, чтобы точно не забыть, я закинула пять копеек себе в дерби, и вставала сегодня с левой ноги. Я применяла все известные мне приметы, которые гарантируют успешную сдачу экзаменов. Они были моей единственной надеждой, потому что в голове о пустую коробку бился ветер, а утренний ритуал хоть как-то успокаивал нервы.       Пережевывая наспех запихнутый в рот кусок бутерброда, я затягивала волосы в тугой хвост. Их я не мыла со вчерашнего дня, поэтому вид у них не первой свежести. К счастью, они не настолько грязные, чтобы вызывать физический дискомфорт, и не выглядят так, словно перед выходом их смазали подсолнечным маслом — золотая середина.       Убедившись, что ничего не забыто, я переместилась в коридор. Сидеть дома смирно всё равно невмоготу, здесь было слишком тесно для нас троих — меня, мамы, и нарастающей паники. У школы уже должны собраться одноклассники, в том числе друзья. С ними у меня хотя бы есть возможность разделить переживания, которых мама не понимала, излучая завидное спокойствие. Своё она уже отучила, настал мой черёд.       Наспех сказав маме слова прощания, я тянусь к ручке двери и замираю, как от выстрела.       — Стой, не двигайся! — мамин голос заставил каждую мышцу в теле напрячься, а голову отключиться. Я не посмела шевельнуться — так и встала по струнке, боясь даже вдохнуть неправильно, пока шаги мамы в её домашних тапочках становились всё отчетливее. Я перебирала всевозможные варианты того, что могло заставить её приказать мне остановиться таким напряженным тоном, и каждое последующее предположение было хуже предыдущего.       Время стало тягучим, как жвачка, и я со вставшим на месте сердцем слушала мамино приближение, пока шаги не затихли и она не поцеловала меня в макушку, окончательно сбив с толку.       — Удачи, — не видя её лица, но слыша улыбку в голосе, я бесшумно выдыхаю. Учебная тревога.       — Очень смешно, — насупившись, смотрю на маму, которая, важно заметить, очень гордилась своим остроумием. Она возвращалась на кухню с прилипшей к губам улыбкой. Будь это в её стиле даже припрыгивала бы, упиваясь своим триумфом.       Напугать она меня напугала, но на удивление мне удалось расслабиться (совсем чуть-чуть) и я почти забыла, куда и зачем иду.       Сегодня я налегке, ведь из всего нужного у меня только нескончаемый запас чёрных ручек и необходимые документы для допуска.       Своих я нашла быстро — они разместились недалеко от главного входа. Вокруг шумно, все взбудоражены и лихорадочно двигают руками, откупоривая бутылочки с водой, которые специально взяли с собой, чтобы не потерять сознание прямо в аудитории от обезвоживания и нарастающего стресса. Одиннадцатиклассники галдят и нервно смеются, что никак не прибавляет уверенности, а, напротив, заставляет перенять их беспокойство. Мы все в одной лодке, и кому как не мне понятно их волнение.       Первым меня замечает Рома — прямо как почувствовал моё присутствие и улыбнулся, посмотрев в мою сторону. Я внедряюсь в скромный круг и Рома по-свойски закидывает руку мне на плечо, привлекая ближе и целуя в висок.       Я уже привыкла к многозначительным взглядам одноклассников исподтишка, когда мы с Ромой оказывались рядом, и неважно, что мы делали: обнимались, разговаривали или просто стояли. Будь мы в младших классах, нас бы уже нарекли «тили тили тесто жених и невеста», но так как это одиннадцатый класс и люди тут достаточно зрелые, ограничивались лишь заинтересованными взглядами.       Наши с Ромой отношения стали для всех сенсацией, потому что сошлись, как многие считали, два разных полушария. Кто-то считал, что это ненадолго и мы переиграли в друзей, ошибочно полагая, что сможем состоять в отношениях; кто-то удивлялся тому, как два совершенно непохожих человека могут пропитаться романтическими чувствами друг к другу, а кто-то отпускал не самые интеллектуальные шутки, которые я намеренно не замечала.       Не знаю, задумывался ли об этом Рома хоть единожды, ведь общественное мнение не волновало его и пару лет назад, что уж говорить про сейчас. Что его и интересовало, так это близкие ему люди, то бишь мы — любимая девушка и преданные друзья. Мы его всецело поддерживали, а большего и не требовалось.       Не буду лукавить, я отчасти соглашалась с мнением других, могла понять их скептицизм. Любовь — штука непокорная и своевольная, может свести даже тех, кто состоит в разных цветовых категориях и делится на чёрное и белое. Но, согласитесь, два этих классических цвета, пусть и ничем не похожи, отлично сочетаются. Если бы Рома не влюбил меня в себя однажды, я бы тоже не поверила, что такое возможно.       Вспомнить хотя бы наше неудачное знакомство, когда я не видела в Роме абсолютно никаких положительных качеств. Он казался мне противным неприветливым разгильдяем — полная противоположность мне. Я всегда следовала правилам, относилась к людям с добротой и не лезла на рожон, развивая нежеланные конфликты. Пока я подбирала удобные слова, что помогут избежать разлада, Рома говорил без разбору, не задумываясь о том, кого эти слова заденут, а кого заставят воспринять с иным посылом — не тем, что вкладывался изначально.       Я была осмотрительной в том, что говорю и делаю, — Рома же шёл напролом и оставался прямолинейным. Я отличалась эмоциональностью, в то время как из Ромы не без труда вытащишь хоть какую-то реакцию, что указала бы на наличие у него эмоций. Я следила за своим внешним видом и впадала в панику от одной складочки или маленького пятнышка. Рому его внешний вид заботил куда меньше. В критических ситуациях Рома был рассудительным и сдержанным, следовал логике, а я шла на поводу у чувств. Я была трусливее Ромы, а ему не хватало эмпатии, которой у меня было в избытке, хоть лопатами греби.       Как не посмотри, у нас нет ничего общего, а представить замену Роме всё равно не получается. Даже в мыслях такого не было, потому что любой ему проиграет.       Временами меня как злила беспечность Ромы, так и восхищала. Он относился к жизни с простотой и не пугался сюрпризов, которые уготовила судьба, пока я тряслась из-за страха не сдать, не поступить и не найти себе работу. Он не заглядывал в будущее так же далеко, как это делала я, жил в моменте.       Я боялась не реализоваться и в конце концов не создать желанную семью, но спокойствие Ромы действовало на меня успокаивающе. Если он уверен в наших силах, то и я тоже. Мы не обсуждали наше совместное будущее — там, где у нас появляются дети, где мы предварительно играем свадьбу и покупаем общий дом, — но малина в том, что это и не обязательно. Уверенность Ромы в том, что у нас всё будет хорошо, передавалась и мне. Было бы элементарно стыдно усомниться в этом. Если он не сомневается, то почему я должна?       — Готова? — спрашивает Рома, а меня хватает лишь на вымученный вздох.       — Хочется в это верить. А ты? — интересуюсь больше из вежливости, ведь кому как не мне знать, что из всех Рома, пожалуй, побольше нас плевал на экзамены. Марк занимает второе место, а на третьем теснимся мы с Антоном и Полиной.       — Руки чешутся конспекты перечитать, — впервые я видела Полину такой взвинченной. Всегда уверенная в своих знаниях отличница раздирала уголок своих идеально ровных ногтей и оглядывалась по сторонам, словно с минуты на минуту могли огласить результаты. И это мы ещё даже внутрь не вошли. Интересно, скольких придется откачивать в первые же секунды, как мы окажемся в стенах матушки науки?       — Нельзя, — наставлял уравновешенный с виду Антон, но его бегающие голубые глаза выдавали парня с потрохами. — Помнишь самое главное правило? Никогда не повторяй материал в день экзаменов. Всё спутается.       — Главное позже об этом не пожалеть, — тяжко вздыхает Полина, чья ломка никуда не делась, но потихоньку у Морозовой выходило её обуздать.       Мы простояли так какое-то время — тянулось оно мучительно долго, — а потом Лилия Павловна созвала всех на короткое собрание, ещё раз напоминая нам основные правила, касающиеся первого экзаменационного предмета, и отправила внутрь.       Со смерти Кати прошло немало времени — мы уже в одиннадцатом классе, но её с нами нет, и как бы тяжело это не было, Лилия Павловна научилась жить в одиночестве. Краски так и не прилили к её лицу, в глазах не зажглась прежняя тяга к жизни, но по крайней мере она уже походила на живого человека, а не призрачное видение. Другого выхода не было, ей нужно продолжать существовать жить дальше, но уже без дочери.       В ней произошли некоторые изменения: к примеру, она стала терпимее ко всем выходкам молодёжи, даже к Роме с Марком меньше придиралась, и больше не орала на нас за плохое поведение. Лилия Павловна познала дзен и теперь молча ждала, пока все успокоятся, и — о чудо — это работало. Учеников смущало отсутствие привычного голоса учителя на фоне, и они, заподозрив неладное, по-очереди замолкали, тем самым возвращая нерушимую тишину. Тогда-то Лилия Павловна пользовалась моментом и продолжала урок, а подросткам не оставалось ничего другого, кроме как отложить свои разговоры на потом, ведь их момент уже упущен.       На наш посёлок приходилась всего одна школа, поэтому одиннадцатый класс шагал по родным коридорам, отправляясь в одну из предоставленных аудиторий. Это был не наш привычный кабинет, но состав заставлял чувствовать себя стабильно. Мы в знакомой обстановке, идем на обычный урок и собираемся писать контрольную — нам не впервой.       Я двигалась вместе с остальными в потоке и ничего не предвещало беды. Ни с того ни с сего в ушах зазвенело, как сбившийся с волны радиоприемник. Я зажмурилась, затыкая уши пальцами, будто это могло помочь. Звук доносился из самой головы, не извне. Соотвественно, мне не под силу избавиться от раздражителя.       Я бы отстала от группы, если бы меня не взяли под локоть, возвращая к синхронному темпу.       — Ты чего? — с лёгким беспокойством спрашивает Серёжа, не спуская с меня глаз. — Плохо себя чувствуешь?       Магическим образом звон утих так же неожиданно, как и появился. Я задумчиво продолжила шагать рядом с Кузнецовым, силясь понять, что послужило причиной очередного звона.       — Да нет, просто в ухе что-то стрельнуло, — зачем-то вру, прекрасно зная, что дело в другом. Серёжа выказал опасения, что меня могло продуть, и я безвольно согласилась. Это не первый раз, когда меня одолевает странная напасть, но мне так и не удалось выявить причину. Звон появлялся при разных обстоятельствах, когда, казалось бы, предзнаменований не было.       Я никому об этом не рассказывала, ибо были свои подозрения, в которые адекватные люди никогда не поверят. После звона над головой нависала необъяснимая тревога. Вряд ли это обычный физический недуг, здесь замешано что-то посложнее, чему нет точного определения. Если я, конечно, не схожу с ума.       Нашу команду Вольтронов разбросало по аудитории — моё место оказалось в ряду у самого окна; у Ромы поближе к выходу; Антон с Полиной на галёрке, а несчастному Марку досталось место за первой партой среднего ряда. Шпаргалки никто из нас не пронёс, хотя я бы не удивилась, вытащи Рома или Бяша целый рулон из своих рукавов.       В аудиторию я заходила с левой ноги, как и полагается. Вот мы и здесь: слушаем правила сдачи от вполне себе доброжелательной с виду женщины-экзаменатора, выполняем обыденные для подобной процедуры требования и прочее. Пять копеек под ступней неудобно перекрутились и докучали мне, действуя на нервы. Я без помощи рук пыталась вернуть её на исходную позицию, когда практически забыла о существовании оберега в своей обуви, но это не помогло. Потянуться и поправить по-нормальному я не решалась. Пусть нас и не запугивают, но делать лишние движения, которые могут спровоцировать экзаменаторов, было боязно. Не знаю, как у остальных, но у меня так точно нет ни единой шпаргалки, даже самой мелкой, и тем не менее я переживала о том, что при проверке её волшебным образом выявят.       Я по инерции взглянула на Рому на другом конце аудитории — почему-то всегда обращала к нему взгляд, когда нервничала, — и он, почувствовав это, посмотрел на меня в ответ, слабо улыбнувшись. Успокаивающе так, заставляя отказаться от всех переживаний. В отличии от меня Рома не переживал. Оно и понятно — для него эти экзамены не страшнее итоговой контрольной.       Я тепло улыбаюсь ему в ответ, стремясь изобразить облегчение, как передо мной кладут скрепленные скобкой от степлера бумаги. Я вздрагиваю, а сердце ухает в пятки.       Ну вот, началось. Экзаменационная работа лежит у меня на парте, и мне дурно даже просто смотреть на неё. Мне страшно от того, что может скрываться за титульной страничкой. Не знаю, готова ли я вообще узнать.       Рентгеновским зрением пытаюсь прочесть ещё пока неизвестные мне вопросы, но получается не очень. Развернуть свои работы нам позволили лишь по команде. Я дрожащими пальцами перевернула титульную страничку и глаза забегали по вопросам с русского языка. Мозг заработал неожиданно, начиная подбрасывать правильные ответы ещё до того, как я прочту всё до конца, и мысленно обводить их в кружочки.       — Выбирайте первое, что приходит на ум. Не раздумывайте слишком долго и не сидите над одним вопросом, если не знаете ответа — сразу переходите к следующему, — очень вовремя вспоминались наставления учителей.       Я с поразительной скоростью решала «задачки» и переходила к следующим. Пока что всё шло гладко, и это настораживало. Я боялась радоваться раньше времени, опасаясь, как бы не спугнуть удачу и через пару страниц не столкнуться с западней, на которой захочется вырвать себе клочки волос. Мне попросту не верилось, что экзаменационная работа идёт так хорошо и легко — я знала ответы на все вопросы, лишь ненадолго запнулась на парочке тех, темы которых усвоила не так идеально, как остальные.       Учителя пророчили, что, если мы усердно учились на протяжении всего года, вероятнее всего вспомним весь необходимый материал непосредственно на экзамене, но звучало это неправдоподобно. До поры до времени. Я бы не смогла самостоятельно назвать цельный ответ, будь форма устной, но точно знала, что вариант правильный, стоило мне на него взглянуть.       И всё-таки советы учителей не прошли даром, хотя делать выводы рано. Вот получим результаты по всем экзаменам — тогда и посмотрим.       Экзамен, как и любые школьные контрольные, пролетел быстро. Я сдала работу одной из первых и вышла в коридор со странным чувством. Я это сделала, написала первый экзамен. Как я справилась ещё предстоит узнать, но первый этап пройден и можно выдохнуть, забывая о правилах русского языка, прилагательных, наречиях и всего, что Лилия Павловна вдалбливала в наши головы ежедневно на протяжении долгих лет.       Осталось два последних рывка — английский и обществознание. С этим я как-нибудь справлюсь, больше всего меня пугал именно русский, но и он позади.       Я решила, что ребята не обидятся, дождись я их на улице. К тому же мне пойдет на пользу свежий воздух. Уверена, они догадаются, где меня искать, и сами по инерции побегут во двор.       На школьном дворе пусто, только Лилия Павловна присела на каменную возвышенность, ожидая свой класс по окончании экзамена. При виде меня она тут же поднялась и осведомилась, что да как. Непривычно было видеть вечно суровую учительницу такой озабоченной чужим результатом. Но она, кажется, искренне интересовалась моими успехами.       — Думаю, что сдала, — говорю я, поделившись сдержанной улыбкой. Первый прошедший экзамен хорошо на меня подействовал и настроение было на несколько ступеней выше обычного. Я правда считала, что отлично справилась и отгоняла приставучие мысли о том, что это может быть не так. Как там любит говорить Рома: «Уверенность — твоё главное оружие»? Думаю, сейчас самое время к нему прислушаться.       — Ты большая молодец, Синичкина. Отлично потрудилась, — хвалит меня Лилия Павловна и растягивает уголки губ в подобии улыбки. У меня чуть не отвисла челюсть, но я вовремя совладала с собой. Лилия Павловна улыбнулась? Моя рука дрогнула, чтобы потянуться ко лбу и удостовериться, не заболеваю ли я.       Мои волосы потрепал приятный ветер перемен. Вот уж точно перемен, потому что я никогда бы не подумала, что Лилия Павловна способна выглядеть такой безмятежной и, не побоюсь этого слова, доброй. Даже закрепившаяся в глазах скорбь не портила картину. Я не узнавала свою строгую классную руководительницу, которую ничего и никогда не устраивало. И от которой, вот уж точно, дождаться похвалы реально лишь если рак на горе свистнет.       Неужели на неё так повлияла смерть Кати, кардинально поменяв отношение к миру и людям? Раньше она ненавидела всех и вся, а сейчас относилась участливо к абсолютно чужим ей детям… Очень жаль, что для того, чтобы Лилия Павловна изменилась в лучшую сторону, Кате пришлось лишиться жизни. Это слишком высокая цена, и кто бы мог подумать, что столь прискорбное событие способно повлечь за собой позитивные коррективы в настоящее.       Я сдержалась, чтобы не выдохнуть в облегчении, когда из школы вышел Антон. Преображенная личность Лилии Павловной, конечно, событие грандиозное, но мне было неловко стоять с ней вдвоем и обсуждать экзамен, когда она так пытливо узнавала о моей точки зрения. Поддерживала и уверяла, что с моим-то мозгом не стоит переживать понапрасну — сдам... Всё это было чертовски непривычно. Мне уже не представится возможность свыкнуться с новой Лилией Павловной, потому я и чувствовала себя несколько неуютно.       Классная руководительница переключилась на Петрова, закидывая его аналогичными вопросами, а мне выпал шанс передохнуть от её гиперактивного внимания. По лицу Антона я прочла, что он удивлен не меньше. Особенно смешно Петров выглядел, когда Лилия Павловна сказала ему пару приободряющих слов. Он покосился на меня с немым вопросом: «Ты тоже это слышала?», и я незаметно улыбнулась ему, подтверждая ясность его рассудка.       Лилия Павловна уделяла должное внимание каждому, кто выходил из школы, поэтому когда наш одноклассник спустился по ступенькам и подошёл к учительнице у них завязался точно такой же разговор. Тем временем мы с Антоном отошли в сторонку переговорить.       — Я переусердствовал на экзамене, или Лилия Павловна в самом деле ведёт себя как добрейшей души человек?       — Наверное в аудитории было слишком душно и мозгу не хватало воздуха, вот и мерещится всякое, — отшучиваюсь я, поглядывая в сторону классной руководительницы, что оккупировала новоприбывших. — Думаю, следующему поколению несказанно повезёт познать новую Лилию Павловну.       — Это уж точно, — не смог не согласиться Антон, наблюдая вместе со мной.       И кто говорил, что люди не меняются? Меняются, ещё как. Даже самые безнадежные случаи не такие уж безнадежные. Всех можно спасти, если подгадать нужный момент. Мы никогда не знаем, что творится на душе у человека, стоящего напротив. Можем лишь догадываться и впитывать то, что он позволяет видеть, но нам не дано заглянуть глубже, прочесть их мысли и вычислить мотивы. Мы все проходим через свои тернистые пути, держа курс к башне, в которой запрятано вознаграждение для каждого.       Нам никогда не узнать через что проходила Лилия Павловна и о чём думала, когда монотонным голосом зачитывала правила из пособника по русскому, делала объявление к следующему уроку, задавала домашнее задание или приветствовала нас в коридорах школы. Она не подавала виду, но в её внутреннем мирке бушевал неукротимый тайфун из тревог и бед, выпавших на её непростую долю.       Лилия Павловна — сильная женщина, теперь я это понимаю. Многих такое большое горе сломило бы, выкинув на свалку к другим неисправным душам, но она выстояла и, более того, переиграла Судьбу. От неё ждали смиренного подчинения, а она поднялась на ноги и построила что-то невероятное. Лилия Павловна заслуживает уважения и, что ещё более важно, счастья. Скоро нас не будет в этой школе, мы отправимся в новое путешествие, но эту классную руководительницу мне никогда не забыть.       Когда к нашей с Антоном парочке присоединились остальные нам больше нечего было здесь делать. Мы отправились на реабилитационную прогулку по посёлку. Позабавило то, что, прежде, чем подойти к нам, ребят перехватила Лилия Павловна. Они с такими уморительными лицами уходили от неё, отражая одинаковое недоумение от неожиданно приятных слов, которых классная, с которой они, в отличии от меня, делили кабинет с первого класса, никогда не говорила. Удивляла не меньше неподдельность сказанного. Лилия Павловна даже не делала над собой усилий и на самом деле подразумевала то, о чём говорила.       Мы немного обсудили произошедшие в Лилии Павловной реформы и перескочили на тему насущного — экзамен по русскому. Рома не планировал объявляться ни на одном экзамене, но пошёл на уступку матери, которая взывала к нему и просила хотя бы попытаться. Особо Рома не усердствовал, как сам признался, но думать правда пытался.       — Не зря же одиннадцать лет этой шараге отдал, а так хоть где-то знания пригодились, — сказал Рома, объясняя свой неожиданный порыв поучаствовать.       Я только улыбалась, думая о том, что он неисправим. Мы шли с Ромой бок о бок, и пока он рассказывал что-то с закинутой мне на плечо рукой, я заглядывалась на него и пыталась предугадать, каким он вырастет: останется неизменным, несколько эволюционирует или преобразится до неузнаваемости? Каким бы не был расклад, я его не разлюблю. Если Рома и поменяется, то только в лучшую сторону, уж я-то не дам ему пойти по наклонной, да и товарищи в армии, уверена, тоже. Там строжайшая дисциплина, налево ходить некогда, а сослуживцы обычно дружные и в беде не бросят.       Я долго упиралась, но пора признать, что армия — не такая уж плохая идея. Там можно многому научиться, многое понять и заработать новые ценные качества, что никогда не бывает лишним. Да, Рома будет далеко от меня и это расстраивает, но разве от этого я стану любить его меньше? А он меня? Ответ отрицательный. Мы через такое прошли, что бросать друг друга уже поздно. Пока Рома жалует меня рядом с собой я никуда не денусь. Хочется верить, что он считает так же, а так как мы буквально считываем мысли и намерения друг друга, могу с твердой уверенностью заявить, что так и есть.       Оставшиеся два экзамена совсем близко, — не успеешь и вслух произнести, как проснешься новым утром и с ужасом для себя осознаешь, что этот день наступил. Ну а пока за нашими спинами только русский язык, что несказанно радует и вселяет надежду на дальнейший успех. Может нас так запугивали вступительными, чтобы на практике мы выяснили, что всё было преувеличено и в итоге не так боялись? Не знаю, следовали ли учителя этому принципу, но следующих экзаменов я и впрямь больше не страшилась. Просто нужно отделаться от пугающих мыслей о том, что это не какая-нибудь контрольная, а жизненно важный листок с заданиями, который определят твоё будущее. Относитесь к этому спокойно, как к обычному тесту, и сами не заметите, с какой легкостью пойдёт решение.       Погода радовала солнечными лучами и щебетанием ранних птиц. Я вдыхала свежий воздух полной грудью и с наслаждением выдыхала, повторяя это действие снова и снова. А ведь скоро я не буду просыпаться здесь каждое утро в уже полюбившейся мне комнате; не спущусь на кухню, где ждёт мама с завтраком, и не отправлюсь в страшный и в то же время завораживающий лес на поиски приключений с друзьями. Скоро моим домом станет Москва, как было до переезда.       Странное дело, но я уже не ощущала себя коренной москвичкой, будто родилась и все свои семнадцать лет провела тут, — в мистическом посёлке, где каждый второй либо бандюга, либо сумасшедший.       Я приросла к этому месту, пустила в нём корни, которые за эти годы разрослись под землей в метровую длину. Прощаться будет тяжело: со всеми воспоминаниями, местными жителями и памятными местами. Меня не отпускает чувство, что посёлок тоже меня не отпустит. Может, он и не хочет, чтобы я уезжала?..

***

      Порой меня пугает скоротечность времени и то, насколько оно неподвластно никаким правилам и запретам. Вернее, абсолютно неподвластно. Время живёт своей жизнью, а мы — его подданные. Нам остаётся лишь подчиниться и плыть вместе с ним по течению, подстраиваясь под ритм.       Чувство свободы компенсирует всё негодование. Все экзамены написаны, самое страшное осталось не более, чем отпечатком в памяти, а впереди только попойка на выпускном и кое-что ещё — томительное ожидание. Все последующие дни после каторги мы с ребятами не провели ни одного дня порознь: выдумывали приключения на свою голову и забавлялись с утра до вечера. Время провождение с ними помогало не думать о результатах. Беспокойные мысли атаковали при каждом удобном случае: а вдруг в том вопросе был другой вариант, почему я не выбрала его, и что, если неправильных ответов куда больше, чем я предполагаю?       Баллы должны были вскоре опубликовать на официальном сайте министерства образования. В назначенную дату я проснулась ни свет ни заря и никак не могла найти себе места, чтобы приткнуться хоть куда-то. Пыталась себя чем-то занять, отвлечься и насладиться буднями в пока ещё беззаботном детстве, но прибывать в отрешенном состоянии постоянно не выходило.       До самого вечера мы десять раз на дню созванивались с ребятами, чтобы узнать свежайшие новости — кто когда последний раз обновлял вкладку сайта и не поменялось ли что. Мы с Полиной и Антоном практически не отлипали от экранов компьютеров, поджидая в засаде. В итоге про обновление на сайте нам сообщили Рома с Бяшей, которые и не вспомнили бы о результатах, не жужжи мы им об этом двадцать четыре часа в сутки.       Мы просиживали штаны за безделием у Полины дома, как вдруг раздался звонок стационарного телефона. Это был Рома, а рядом с ним наперебой вопил Марк, не давая товарищу раскрыть суть послания. Общий контекст — нам наказали проверить сайт министерства образования, и мы втроём, кинув телефонную трубку на повисшем проводе, понеслись к компьютеру.       Полина дрожащими пальцами стучала по клавиатуре и кликала мышкой. Курсор застыл над кнопкой обновления страницы, и только после того, как мы переглянулись и морально приготовились, раздался характерный клик.       Сердце замерло, а в комнате стало неестественно тихо. А потом весь дом, да куда уж дом — весь посёлок разразило восторженное верещание.       Мы сдали.       У нас всех были удовлетворительные баллы, и мы визжали пуще прежнего после каждой знакомой фамилии. Поразительно, но даже Рома с Бяшей не завалили. До наших результатов им, конечно, далековато, учитывая всё то «усердие», с которым они подходили к задаче, но ниже среднего никто не получил.       Вернувшись в гостиную мы самозабвенно кричали мальчишкам в трубку, что всё это время висели на линии в ожидании нас, и обменивались эмоциями. На шум из своей комнаты выкатил дедушка Харитон. Поздравил нас с успешно сданными экзаменами и попросил не надрывать связки — всё-таки в районе мы не одни. Замечание не осталось не услышанным, но сдержать так и рвущуюся из груди радость было тем ещё испытанием.       Вдоволь наболтавшись с друзьями я сказала, что мне нужной домой — не терпелось обрадовать маму. Когда я вернулась пришлось скакать ещё и с ней: она была чрезвычайно горда мной и не переставала крепко обнимать. Я прижималась к ней со всей силы, слушая громко ликующее сердце в груди. От счастья хотелось плакать, а это ведь пока только результаты экзаменов, ещё нужно подать заявку в университеты.       Идеальным вариантом был МПГУ, но со своей расчетливостью и не без помощи мамы было принято решение податься и в другие города. Специальность я не меняла и манифестировала именно на МПГУ, ведь в тот же город собираются ехать друзья. Да и кто не хочет учиться в столице?       Когда документы были отправлены, снова пришлось ждать. Самый мучительный счетчик запущен. До дня результатов нашей актуальной темой для обсуждения был университет — кто куда подался, что будем делать, если не поступим и так далее. За Рому уже замолвили словечко в армии, поэтому ему можно было не опасаться провала, и в плане Б он не нуждался.       При жизни отец Ромы занимал там почетную должность, поэтому фамилия Пятифан оставалась громко говорящей даже после его кончины. В армию Рому возьмут без проблем, а там он уже сам вскарабкается по карьерной лестнице и заработает себе достойное звание. Наследник Пятифана-старшего, с его-то рвением, добьется всего своими усилиями.       Марк ещё в десятом классе заявил, что собирается пополнить ряды программистов, и своё слово сдержал. Нацелился на МИТУ и был уверен в своём успехе. Ему и в голову не приходило, что у него может что-то не получиться. Что ж, оптимизм — это хорошо. Только бы реальность не свалилась ему на голову слишком болезненно. Не хотелось бы рушить его надежды, и вместо этого я исполняла роль хорошего друга и всецело подбадривала Бяшу. Он всегда старался быть рядом, когда это было нужно, и поднимал настроение своей клоунской натурой — хотелось отплатить ему той же монетой.       Тут нас ждала очередная удача, или, правильнее сказать, настоящее чудо. Мы не верили в то, что каждому так повезло — все поступили. Больше всего я удивилась за Марка, а он смотрел на поздравление от университета как на должное, словно иначе и быть не могло. Не знаю, что это за подарок судьбы, учитывая его отношение к учёбе, но «дуракам» везет. Как бы там ни было, ничего сильнее, чем друзья под боком на новом месте, обрадовать меня не могло.       Дело оставалось за малым.       До выпускного считанные дни, нервотрепка пройдена и можно дышать полной грудью, ведь никакие тревоги больше не сковывают. Всё, что мы делали в отведенные детству деньки, так это гоняли балду. Свою часть контракта мы выполнили и больше от нас не требовалось ничего, кроме заслуженного отдыха.       Если заботы и были, то приятные и по мелочёвке: выбрать выпускные платья, отгладить официальную одежду на торжество, а также обсудить с классом пожелания на важный школьный вечер — последний в нашей беззаботной жизни. Мы даже условились встретиться всем составом 11-ых, чтобы обговорить детали, о которых учителям и родителям знать не обязательно.       Разговор зашел непосредственно об алкоголе. Он и так был нам обещан — что-то легкое, вроде традиционного шампанского, — но парни протестовали. Им, видите ли, не солидно давиться «бабским» напитком и хотелось чего-то покрепче, чтобы ловить вертолеты и не запомнить абсолютно ничего с выпускного, поутру оклемавшись неизвестно где, неизвестно с кем. Лидирующий процент встречи заняли споры и обвинения в грубости, что было совсем не к месту.       Невзирая на возникшую перепалку в нашем сборище ощущалось нечто родное, словно всё идет так, как и положено. Мы напоминаем прежних себя, когда класс разделяется на два лагеря и ведёт дебаты, предъявляя обвинения каждой из сторон.       Казалось бы, споры идут ужесточающие, но никто не перегибал палку и со стороны они больше смахивали на мирные переговоры на повышенных тонах. Результаты оказались следующими: парни, что позволили себе нелестно отозваться о девушках и шампанском, в конечном итоге принесли свои искренние извинения за резкость высказываний, а остальные поддержали их идею. Было решено тайком пронести на выпускной побольше алкоголя. Не все были «за», потому что не у всех было желание «накидаться в щи», но пообещали не сдавать старшим тех, кто за эту идею ухватился руками и ногами.       В день перед выпускным я как будто пребывала в нирване: бродила по дому без дела, бесцельно нарезала круги вокруг двора и валялась на кровати в своей комнате. Завтра день Х, и до момента, когда мне придется покинуть посёлок, оставалось плюс-минус жалких 48 часов. Я уже начала потихоньку собирать чемоданы, чтобы занять себя хоть чем-то и не оставаться наедине со своими мыслями, поэтому раскрытые сумки с небрежно закинутыми в них вещами расположились на полу.       Уже заранее я силилась запечатлеть свою комнату в памяти до мелочей. Меня пугало, что с прошествием времени я могу не вспомнить даже того, где стояли моя кровать или шкаф с рабочим столом. Забудется и цвет обоев, запах постельного белья с впитавшим в себя ароматом шампуня, который покупала мама. В столице я буду закупаться всем необходимым сама. Всё будет ощущаться по-другому, может, даже я сама.       Моё самобичевание приостановила мама, заглянув ко мне чтобы сообщить, что меня требуют к телефону. Это оказался Антон. Он пригласил всю команду Вольтронов собраться у него и поглазеть на звездное небо, поболтать и расслабиться. Отказываться от заманчивого предложения я не стала и распрощалась с другом до вечера.       Чтобы не возвращаться к самокопанию и гнетущим мыслям о неизбежном отъезде я занялась сбором сегодняшнего образа. Вытащила несколько вещичек из шкафа и разложила на постели, гадая, какая футболка с чем сочетается. Решила не выряжаться, но облачиться со вкусом: белый шифоновый топ с длинным рукавом и спущенными плечами, а также простые джинсовые шорты. В дополнение нацепила ещё пару золотых браслетов и серёжки-гвоздики в виде розочек.       Время в сборах пролетело незаметно и пришло время выходить. Шла я налегке, без ручной клади вроде сумочки или рюкзака.       Прямо у калитки в дом Антона я столкнулась с Ромой — мы подошли почти одновременно. Улыбнувшись друг другу и получив от него короткий поцелуй в висок, мы вошли. Хозяин дома встретил нас и предложил подниматься на чердак без него, пока он дождется Марка и Полину.       На чердаке прибрано, хоть и пыльно. Горы никак не связанных между собой вещей подпирают стены, очищая пространство в сердцевине. Антон ответственно подошел к порядку в необжитой части дома, потому как в детстве мы часто собирались именно здесь: играли в настолки, общались обо всём на свете и рассказывали страшилки с фонариками и белыми простынями, что делали нас похожими на приведений; раскладывали тонну подушек и одеял на полу, пару раз даже засыпали здесь.       Я толком не успела оглядеть наполненный тёплыми воспоминаниями чердак, потому что мы с Ромой выбрались на крышу. Он галантно подал мне руку на плохо устойчивой лестнице и мы осторожно спустились ближе к краю, устраиваясь на черепице.       Я села, прижав ноги к груди, а Рома вальяжно разлегся рядом, закидывая руки за голову. Идиллия обволакивала, отбивая всякое желание говорить. Мы дышали свежим воздухом вечернего лета, слушали шелест листьев, отзывающихся на прикосновение ветра, и еле слышный говор пробудившихся кузнечиков.       Блаженно прикрыв глаза, я впустила в лёгкие побольше чистого воздуха. Никаких заводов, выхлопов машин и загрязнений. В Москве всё будет иначе. Ни о какой природе, что могла бы сравниться с этой, не может идти и речи.       Я неспешно открыла глаза и посмотрела на Рому. Выглядел он так, будто уснул, но я знала, что причина его молчаливости кроется в другом.       Я положила руки на его умеренно вздымающуюся грудь и опустила на них подбородок. Рома не шелохнулся, с головой погруженный в себя.       — О чём думаешь?       Веки с длинными ресницами лениво приподнялись, а взгляд уже был направлен на меня.       — Да так. Обо всём, — немногословно поделился Рома, взглянув на пустое небо. Звезды ещё не проявились, но мы никуда не спешили. — Размышлял, что будет дальше.       — У нас ещё есть выпускной и немного времени до отъезда, — я попыталась его подбодрить, разделяя смешанные чувства касательно грядущих перемен. Какой бы счастливой я себя не чувствовала, мне тоже приходилось нелегко. Непросто расставаться со всем так скоропостижно и настраиваться на новый лад. Мне ещё предстоит привыкнуть к другой жизни там, в Москве. Пусть я и прожила в ней большую часть жизни, — аж до двенадцати лет, — успела забыть о том, как устроена столица.       Вдруг я уже никогда не впишусь в рамки столичной уроженки и мне никогда не выгнать из себя ту деревенскую девчонку, которой я стала? Честно, не очень-то и хотелось, ведь это бы значило, что я добровольно отвергаю неотъемлемую часть себя и становлюсь кем-то другим. Это бы значило, что я хочу и стремлюсь забыть о той жизни, которая была у меня здесь. Стремлюсь измениться. Как раз-таки это пугало не меньше самого переезда — стать той, кого старые друзья перестанут узнавать, не понимая, когда меня успели подменить и куда делась прежняя Аня Синичкина.       — Да, — нерадиво соглашается Рома. Мои слова его не утешили, а скорее наоборот, — подтвердили затруднительность нашего положения.       Рома вытащил одну руку из под головы и скрепил наши пальцы. Поднес к губам и оставил легкий, но продолжительный и трепетный поцелуй, после чего опустил обе наши руки себе обратно на грудь.       — Мне тоже страшно, — хрипловатым голосом признаюсь я, надеясь, что хоть это заставит Рому почувствовать себя в своей тарелке. Покажет ему, что он не брошен наедине со своими страхами и пугающими гипотезами о грядущем.       Рома не посмотрел на меня с ожидаемой признательностью, как было бы, открой я ему глаза на истину, что спрятана под прослойкой. Взгляд его осмысленный и наполнен твердым осознанием ситуации. Он улыбался мне снисходительно-доброй улыбкой, как если бы не хотел расстраивать наивного ребенка неприятной правдой. В отличии от меня Рома уже принял положение вещей такими, какие они есть, и смирился с бешено летящим временем. Как смирился и с тем, что может ждать нас, — по крайней мере наполовину.       Он заправил прядь моих светлых волос за ухо, но руку не убрал, согревая пальцы о горящую кожу моей щеки.       — Я знаю, — негромко ответил Рома, боясь спугнуть столь откровенный момент, где звуки природы замирают и во всём мире остаёмся только мы одни. В нашем с Ромой мире мы оголяем душу и открываем двери в наши сердца нараспашку.       Дальше всё закрутилось само собой. Я придвинулась ближе для проникновенного поцелуя, а секундой позже Рома перекатился и подмял меня под себя, нависая сверху. Не отрываясь от мягких губ, я держала его за плечи, давила на шею, чтобы он был ещё ближе, а Рома большими пальцами рук выводил узоры на моих ногах и предплечьях. Выпавший из под воротника крестик на его шее щекотал своей прохладой ямочку меж ключиц.       Его руки ощутили полную власть, теперь уже забираясь под край белоснежного топа. Я почувствовала тепло чужой кожи на своей спине, прогибаясь в пояснице и теряя рассудок, забываясь и растворяясь в сказочном мгновении. Черепица упиралась куда-то в копчик и доставляла дискомфорт, который возмещали подаренные Ромой ласки. Ничего не имело значения кроме этих космических ощущений. Я потерялась в пространстве, и только сильные руки Ромы не давали мне провалиться сквозь крышу.       Рома отстранился ненадолго, спрашивая глазами цвета холодного металла, как далеко мы готовы зайти. Как далеко готова зайти я. Он всегда прислушивался к тому, что я говорила, заботился обо мне и моих чувствах. Именно поэтому в первую очередь Рома дожидался команд от меня, прежде чем продолжить. Если я сейчас скажу, что мне не нравится и я хочу остановиться, — мы так и поступим. Рома бы никогда не стал принуждать меня к чему-то, даже если это самое сильное из желаний, что когда-либо овладевали им.       Но, как ни странно, останавливаться я не хотела, невзирая на ранние неуверенность и неопределенность. Сейчас я точно знала, в чём или в ком нуждаюсь. И всё-таки Рома влияет на меня куда сильнее, чем можно было бы ожидать. Он — незаменимый объект моей влюбленности, а влюбленность, как известно, не дружит с рациональностью и избавляется от неё ещё на первых этапах, чтобы не мешалась.       Пожелания Ромы тоже не остались без внимания, и я считала себя обязанной пойти ему навстречу. Маленькими шажками и совместными силами мы сможем пройти через это. Вместе.       Рома демонстрировал свою любовь ко мне языком прикосновений, — как умел, но от чистого сердца. Выразить на словах всё то, что таилось на душе, давалось ему с натяжкой. Я это прекрасно понимала и всячески содействовала. То, что происходит сейчас, не просто порыв страсти. Рома выполнял когда-то данное им обещание — вызывал у меня привыкание. Это наше общее решение, к которому мы пришли путем разговоров — верным оружием долгосрочных и крепких отношений.       Пальцы Ромы переместились на пуговицу моих шорт и я судорожно втянула живот, чуть не задохнувшись в испуге — скорее от неожиданности, а не страха в его привычном понимании. Выдох пришелся ему прямо в губы, из-за чего мы ненадолго прервались, но продлилось это жалких пару секунд — на воздержание подлиннее нас не хватило. Нам было жизненно необходимо продолжать, иначе закончится воздух. Мы поддерживали друг в друге жизнь. Его сердце билось во мне, моё — в нём. Мы один организм, который не способен функционировать порознь.       Казалось, пульс чисто научно не мог так стремительно возрасти (куда ещё выше?), но я телесно ощущала, как сердце пробивает клетку рёбер, готовое выпрыгнуть и устремиться ввысь — к самим звездам. Сердцебиение, как ртуть в нагретом градуснике, поднималось к самым вершинам.       Не знаю, как бы всё обернулось, не помешай нам вполне себе ожидаемые гости. Мы с Ромой как ошпаренные отлипаем друг от друга, снижая уровень дофамина в крови и приводя в порядок дыхание, когда на крышу входят друзья. И надо было им появиться в такой неподходящий момент.       — А вот и мы, — оповестила нас Полина, как если бы до этого мы их не заметили. Не знаю, как много они видели и видели ли вообще, но для перестраховки я беззаботно им улыбнулась и подозвала к нам рукой. Секундой позже осознала, насколько картинно выглядело моё «естественное» поведение, но продолжала свою кривую игру погорелого театра.       Полина стянула ветровку, выставляя напоказ неприкрытые майкой плечи и ключицы. Постелила её себе на черепицу, размещаясь подле меня. Антон занял место поближе к ней, а Бяша неуклюже плюхнулся рядом с Ромой, чуть не проломив своей пятой точкой крышу. Друзья принесли нам по баночке газировки. Мы в унисон щелкнули открывалками и отпили освежающе шипящий напиток, газики которого ударили в нос. Ненадолго всё погрузилось в тишину личных размышлений.       Нарушенное равновесие покоя на крыше восстановилось. Каждый чувствовал себя на своём месте — там, где он и должен быть. Там, где можно молчать часами и всем будет комфортно. Я боялась лишний раз пошевелиться, чтобы не испортить редкий момент, когда мы ещё можем вот так собираться, никого не забыв.       — Подумать только: одиннадцать лет школы заканчиваются уже завтра… — задумчиво высказывается небу Полина, но на самом деле обращается к нам.       — Больше никакой Лилии Павловной, — подхватывает Антон.       — И прыжков через козла с Олегом Петровичем. И через Олега Петровича, — пробует шутить Марк, но даже его шутка отзывается доброй тоской в груди. Наши смешки и улыбки звучат и выглядят опечалено. Мы все осознаем ценность выдавшихся минут, которые ещё не скоро сможем повторить, если вообще сможем. Жизнь непредсказуема, и неизвестно, куда нас занесёт. Пугало больше то, что она разделит нас и отправит разными дорогами, искоренив всё общее.       — Интересно, как долго тот здоровенный дуб ещё простоит… — с запрокинутой головой рассуждает Рома, вклиниваясь в эстафету воспоминаний. Он играется пальцем с открывалкой на банке, как если бы дергал струну гитары. Пожалуй, это единственный подходящий звук минора, описывающий наше нынешнее состояние.       — С этим местом связано столько воспоминаний, — я замыкаю круг, пока в голове проносятся все события моей жизни в посёлке. Моё мышление терпело изменения по ходу взросления, и только напрягшись и проанализировав начинаешь понимать, как многое значат принятые решения и что никогда не знаешь наверняка, какое происшествие к чему приведет.       Были такие, казавшиеся кристаллически ясными — тут и думать не надо, все карты растянулись по поверхности картинкой кверху. «Ничего не сможет изменить моё мнение, ведь себя я знаю лучше, чем кто-либо ещё».       Что-то пробуждало такую бурю эмоций, что хотелось на всю Ивановскую заявить о том, насколько я не выношу этих людей!    — Синица, у тебя червяки в косах! — шепчет мне голос на грани смеха, уже вполне реально обжигая шею своим дыханием. Не успеваю я обернуться, как скальп пронзает острая и неожиданная боль. Я глухо пискнула, схватившись за голову.             — Пятифан! — грозная Лилия Павловна хлопнула ладонью по столу, но этим двоим хоть бы хны.       Как же я злилась на них, просто словами не описать! А вместе со злостью появилась горькая обида, которая повлекла за собой незваные слёзы...       — Гляди, на, ты её до слез довёл! — паренёк с щелью в зубах начал тыкать в меня пальцем, как будто находился в зоопарке.       Здесь произошли и приятные встречи, которые, как и ожидалось, переросли в настоящую дружбу.       — Я Антон, кстати.              — Аня.       И непредвиденные конфузы, после которых чётко понимаешь — я влипл.       Вот чего я точно не ждала, так это что котёнок проснётся и решит, что сидеть в рюкзаке ему больше не хочется. Он выпрыгнул прямо на меня, а я, ненароком испугавшись, отпрянула назад, врезавшись в какую-то девочку спиной.             Как только маленькое существо спрыгнуло на пол и его засекли, на всю раздевалку раздался пронзительный визг.              — Крыса! Это крыса! — верещит одна девочка, а остальные верят без каких-либо разбирательств и подхватывают панику. Я теряюсь в этом шуме, а котёнок пугается до чёртиков и принимает вполне резонное решение — бежать.       Не менее неожиданные просьбы, которые позже перерастут в настоящую катастрофу — по крайней мере тогда мы так и думали, сравнивая свои проблемы с размерами вселенского масштаба. Ты, сам того не подозревая, становишься одним из авантюристов, хотя разумный человек наверняка бы предпочел остаться в стороне и не вмешиваться непонятно во что.       — Помоги мне впечатлить Полину, — на одном дыхании выпаливает Рома и тут же замолкает, поджав губы.       Я ошарашено хлопаю глазами, ожидавшая услышать что угодно, даже о нашествии немцев, но не об этом.              — В чём-чём тебе помочь? — переспрашиваю я, решив, что мне послышалось.       Люди, которых ты ненавидел, становятся одними из близких и заставляют взглянуть на себя под другим углом. Вся неприязнь улетучивается по щелчку пальцев, будто её и не было. Ты бы никогда не подумал, что именно они окажутся на этом месте, а не кто-то более ожидаемый, но вот они здесь, рядом с тобой. Тебя накрывает чувство нереальности, словно нужная деталь откололась, а на замену ей прислали подделку. И тем не менее тебе нравится этот сбой в системе.       — Ты когда-то занимался танцами?       — Не совсем. Мама отдала на балет, когда был мелким, — с неохотой признался Ромка, разрывая зрительный контакт. Закатил глаза, возведя их к потолку. — Это не продлилось долго. Я пару раз толкнул какого-то сопляка и больше меня туда не пускали. Ему бы в театр, в драме играть, а не на балете скакать…              Заметив мой веселый взгляд и глупую улыбку он предупредил:              — Только попробуй кому-то рассказать, — угроза не была серьёзной, поэтому я только рассмеялась, заверив Рому, что эта тайна умрёт вместе со мной.       С кем-то ты так и не сближаешься, но узнаешь абсолютно чужих тебе людей с неожиданных сторон. Это позволяет понять, что даже у самых «противных» личностей имеются свои душевные травмы, и у выбранной модели поведения есть свои истоки.       — Все мы примеряем маски, которые нам выгодны. И те идиоты — не исключение. Они лишь делают вид, что жалуют меня в своём кругу, а на деле… — Катя не договаривает, а просто качает головой, словно не смогла подобрать подходящих слов для своего эпилога.       Было и много боли с разочарованием, когда казалось, что весь мир отвернулся от тебя, оставив на попечение Судьбы, чья сестра — Фортуна, — плевала на тебя с высокой колокольни. В такие непростые часы крайне важно найти опору в чём бы то ни было, чтобы не согнуться от жестоких терзаний, скрутивших твои внутренности.       Я бы предпочла забыть эпизод с погружением гроба в яму — настолько чуждо это выглядело, настолько бесчеловечно. Про заколачивание крышки гроба и вовсе молчу, на этом этапе я не выдержала и отвернулась. Зажмурилась и молилась, чтобы это поскорее закончилось. Открыла глаза лишь когда звук молотка утих. Я как будто предавала бабушку, позволяя гробовщикам делать это с ней — класть в сырую землю, набрасывать горсти земли сверху... Это было традицией, поэтому все желающие могли кинуть горстку в яму. Я чуть не закричала от эмоций, что переполняли меня. Всё выглядело так, будто каждый без исключения прикладывал к этому варварству руку. Самолично закапывал.              Я спрятала лицо в плече Ромы, вцепившись в его пиджак на рукаве. Ощутила, как он сжал мою ладонь сильнее, но больше не пошевелился.       — А знаешь что, Валера? А поезжай. Езжай в свою чёртову Москву. Один. Мы с Аней остаёмся здесь.       — Развод? — бесцветным голосом спрашивает или даже предлагает папа.       — Получается, развод, — пугающе равнодушно подтвердила мама.       Но даже самые трагичные фильмы достойны своего хэппи энд-а…       Мы с Ромой заговариваем одновременно:              — Рома, если ты хочешь пересмотреть нашу дружбу…              — Пойдём на свидание?       — Я хочу этого. Искренне, — с уверенностью, не подлежащей колебаниям, произносит завершающие аккорды Рома. — Хочу попробовать, хочу быть рядом и хочу, чтобы ты знала, как я смотрю на тебя. И когда я смотрю на тебя, то вижу только тебя, а не кого-то другого.       Я пережила многое за те годы, что провела здесь. Случалось всякое — от безграничного горя, которому нет края и конца, до необъятного счастья, которое попросту не помещалось в маленькой мне, разрывая на праздничное конфетти.       — Вот и всё. Завтра мы выпускаемся, — грустный голос Полины окончательно возвращает меня в реальность, а воспоминания рассеиваются в воздухе, точно дым. — Что будет потом?       — Будущее, — философствует Рома, что зачастую несвойственно ему. — Светлое будущее.       — Мы ведь не забудем друг друга, правда? — почти с мольбой вопрошает Полина, посмотрев на каждого из нас. Ей нужно было подтверждение от всех, чтобы утешиться.       — Пф, вас забудешь! — в своей манере-сатире отвечает Бяша. Его неисчерпаемый запас оптимизма благоприятно влиял на атмосферу. Он не давал окончательно загрустить, делая ностальгическую грусть почти что сладостной.       Мы все, кроме Ромы, ехали учиться в один и тот же город, но боялись, что он изменит нас до неузнаваемости. Настолько, что больше не будет общих тем и поводов увидеться, поговорить о жизни, ведь у каждого она будет разной. Сейчас у нас есть совместные воспоминания и переплетенные истории, но связывающая нас плотная нить в конечном итоге может ослабнуть и оборваться. Удастся ли её склеить? Риск того, что нет, слишком велик, и его габариты пугают.       — Главное, что сейчас мы вместе, — подытожил Рома, поставив жирную точку на наших переживаниях. Перечить никто не стал и мы возвели глаза к небу, где наконец стали проявляться белые крапинки. В сторону горизонта полетела хвостатая звезда, и Полина встрепенулась, указывая туда, где ещё секунду назад показалось это невероятное природное явление.       Созерцая ясное как для вечера небо мы чувствовали приятную усталость: после всего переполоха с экзаменами и прочими заботам. Но этот вечер запрещал грустить или измучиваться из-за проблем, которые нас ещё не настигли. Нужно было только наслаждаться последним вечером в качестве одиннадцатиклассников, потому что завтра мы уже официально станем выпускниками — гордостью школы.       Моих пальцев касаются Ромины и, улыбнувшись друг другу незаметно для остальных, мы понадежнее переплетаем их, продолжая любоваться веснушчатым синим небом. Он еле поглаживал костяшки подушечками своих пальцев, и делал это почти невесомо. А у меня от таких мимолетных нежностей сердце исполняло кульбит, пусть внешне я и выглядела непроницаемой.       В будущем нас могут поджидать какие угодно испытания, но, что правда, сейчас мы все вместе и этого у нас никому не отнять.

If this night is not forever At least we are together I know I'm not alone I know I'm not alone

Anywhere, whenever Apart, but still together I know I'm not alone

«Alan Walker - Alone»