Синичка

      Наступил день, который бывает лишь раз в жизни — школьный выпускной. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз: всё вспоминала наш трогательный момент на крыше и предвкушала приближение утра.       Рома тоже не выходил из головы, и я что есть мочи вжималась лицом в подушку в попытках заглушить улыбку. Она была насыщена всеми красками мира и, казалось, способна разбудить маму своим беззвучием, или Мурзика, мирно спящего в моих ногах.       Такого рода вещи, вроде нежных прикосновений, нравились мне даже больше поцелуев. В них было столько чувственности, пусть они и менее примечательны по своей природе. Человеку, который никогда не доверял свою половинку сердца другому, не понять всю их ценность. Они ярче поцелуев или интимной близости указывают на твою значимость — такие невинные, а будоражат как от напитка с градусом.       Целоваться или спать ради физических познаний можно с кем угодно, но только с особенным человеком тебя порадуют даже обычное держание за ручку или длительные объятия без слов. Побывав в шкуре влюбленного хотя бы раз связь без чувств утратит всё блаженство. Ты не сможешь вернуться к прежним истокам, будешь хотеть большего — того, что заставляло чувствовать себя по-настоящему живым.       Помню, как затекла моя рука, потому что Рома не торопился выпускать её из своей, но мне было всё равно. Ради таких моментов я была готова пожертвовать хоть обеими руками и ногами впридачу. Сидеть в одном положении было не столь комфортно, как изначально, но я не хотела шевелиться и тревожить наше мгновение.       В груди щекотало, когда в голове рисовался образ Ромы — суровый и черствый на вид, но стоило ему оказаться в моей власти, как он смягчался и перестраивался на сентиментальную заботу. Я становилась главным объектом его внимания, завладевая не только мыслями, но и неприступным сердцем. Разве не это является клеймом «особенной» — с поля зрения исчезают все и вся, стоит тебе очутиться поблизости, и все органы чутья обостряются лишь когда ты рядом?       Я всё думала, как далеко мы позволили бы себе зайти, не встрянь ребята. Я касалась места на своей ноге, где оставляли горячие следы пальцы Ромы. Они будто до сих пор там. Я вела пальцами вверх, к краю домашних шорт, представляя, что это могло произойти взаправду. Вспоминала приятный трепет внизу живота, предвкушающий что-то неведомое нам обоим.       Пускай неизвестность и пугала, но таким же ровным счетом приятно волновала. Всё-таки опыта в подобных вещах у меня ещё ни с кем не было. Рома первый, кому я позволила провести над собой сразу столько опытов. Вряд ли он вообще догадывается, какие химические реакции во мне запускает, не прилагая к этому особых усилий. Достаточно взмахнуть волшебной палочкой и — вжух, — я распадаюсь на тысячи молекул.       Валяясь глубокой ночью с бессонницей, я осмелилась позвонить Полине, которая, к моей огромной удаче, тоже не спала — ждала выпускного с тем же нетерпением, что и я. Значительно легчает, когда можно разделить с кем-то свои думы. Сразу понимаешь, что у вас с человеком одни тараканы на двоих.       Мы проболтали недолго: делились ощущениями и мыслями о том, как пройдет выпускной и что на нём произойдет, пока не вмешалась проснувшаяся мама и не погнала меня спать. Дедушка Полины дремал, как убитый, поэтому она осталась незамеченной. В отличии от меня. Мама побранилась, что завтра я буду никакая и просплю собственный выпускной, но как тут проспишь, если сна ни в одном глазу! И тем не менее перечить я не стала, — покорно отправилась к себе и продолжила бодрствовать уже лёжа на кровати и рисуя невидимые узоры на потолке.       Ранним утром я поднялась, кто бы сомневался, раньше петухов. Пока мама досматривала сны, я отправилась завтракать. Идея была второсортной, потому что от волнения кусок в горло не лез. Пусть я и сообразила простенькие тосты с маслом, в итоге только понадкусывала и залила пустой желудок чаем. До пробуждения мамы ещё есть время, мы никуда не торопимся, а потому мне нужно было чем-то себя занять.       Начала с самого интересного: вытащила из шкафа своё выпускное платье и повесила на дверцу, любуясь. Не знаю, где мама отрыла такой клад, но от столь неожиданного подношения я была без ума. Буквально на днях мама сделала мне сюрприз, когда я завела всё ту же шарманку о своих опасениях касательно платья: ничего не подходило, ничего не нравилось, а мне хотелось запомниться своим одноклассникам и выглядеть неотразимо на снимках в альбоме. Это ведь мечта каждого выпускника — сделать этот день идеальным, чтобы ни о чём не жалеть спустя десятки лет.       Если в жизни всё не так сахарно, то пускай хотя бы на фотопленке камеры это останется незамеченным.       Корсет моего выпускного платья украшали ромашки, а вместо привычных рукавов — изумительные бретельки с прозрачного стекляруса. Они красиво ниспадали на плечи и не сковывали движение, добавляя образу утонченности, как и корсет на завязке, с которым, чувствую, нам с мамой ещё придется повозиться. Ни я, ни она с такой шнуровкой дела не имели.       Волшебства платью добавляла блестящая юбка в самый пол. На свету сияла, как припорошенная белым глиттером, а если смотреть в темноте (я проверяла), то похожа на усыпанное желтыми звездами голубое небо — отнимающая дух своей красотой аномалия. Мне невтерпеж отправиться на выпускной в этом наряде и при полном параде: с прической, макияжем, на каблуках и широкой улыбкой на лице.       Мечтательно вздохнув, я вытащила из шкафа ещё один свой образ на сегодня и повесила на вторую дверцу. Традиционное черное платье выше колена с воротником и длинным рукавом — такое принято надевать девушкам на последний звонок. Изящества добавлял кружевной фартук с рюшами и волнистым подолом. Моё обворожительное голубое платье остается на вечер, а это нам положено надеть на официальную часть, которая начнется ещё не скоро — на часах только шесть утра.       И вот вопрос встал ребром: как дождаться пробуждения мамы и не чахнуть в ожидании? Мне совершенно точно понадобится её помощь, я не смогу самостоятельно сделать себе аккуратную прическу и боюсь спалить одежду на гладильной доске — уж слишком взбудоражена предстоящим днём. А ещё я не помню, куда положила украшения. Вообщем, без мамы никак.       По дому разносится телефонная трель. Кто мог звонить в такую рань, если все нормальные люди ещё нежатся в постельках? Подсознательно я уже знала ответ, и тем не менее удостовериться не помешает.       Я сбежала по лестнице на первый этаж, топая босыми ногами по дереву, и подняла трубку.       — Да?       — Не спишь всё-таки, — слышится довольный голос Полины на том конце. Она уже окончательно проснулась и обратно точно не ляжет. Нельзя не уловить её радость от того, что она застала меня бодрствующей.       — Как и ты, — улыбаюсь в трубку и прислоняюсь лопатками к стене, наматывая кучерявый провод на палец. — Уже готовишься?       — Да куда там, — вздыхает Полина и шуршит одеждой, устраиваясь поудобнее. — Времени ещё навалом, а мне не спится. Проснулась и теперь не знаю, чем себя занять.       — Моя мама тоже спит. Вот, хожу, скучаю.       У нас с Полиной завязывается разговор обо всём и ни о чём: обсуждали планы на сегодня, свои выпускные платья, фасон которых обоюдно оставили в секрете, чтобы запечатлеть настоящую реакцию в моменте; и о том, что всё наше волнение не поместилось бы и в целом посёлке. Мы горели идеей поскорее нарядиться и как следует отжечь на выпускном, а время как назло не двигалось с места, так что пожаловались ещё и на это. Мальчишки наверняка ещё спят, им-то делать со своим внешним видом и нечего, а нам, девочкам, страдай и мучайся.       Сколько бы мы не жалелись на застывшие стрелки часов, когда заспанная мама вышла из своей комнаты и заявила, что уже семь утра, я ахнула. Мы проболтали с Полиной час и не заметили этого. Всё-таки хорошо, что Морозова рискнула потревожить меня, ещё не зная, сплю я или нет. Благодаря ей прекрасное стало чуточку ближе.       Распрощавшись с подругой и договорившись встретиться непосредственно на последнем звонке, я повесила трубку.       Я крутилась вокруг мамы и неустанно допытывалась, когда мы начнем сборы, пока она просила меня попридержать коней и дать ей хотя бы чаю выпить. Я как надзиратель дотошно следила за каждым её шагом, сидя за круглым столом кухни. В конце концов мама сдалась и сказала, что, так уж и быть, завтрак можно отложить, лишь бы я перестала её терроризировать. Сказала не озлобленно, потому что была не менее воодушевленной — как-никак единственная дочь сегодня официально оканчивает школу.       Я таскалась за мамой хвостиком, пока она носила туда-сюда вещи, доставала спрятанные в коробку лакированные туфли на низкой подошве из закромов шкафа и раскладывала белые банты для прически. Мы поставили пластинку на граммофоне и дом наполнился веселыми мотивами песни Нины Бродской «Теряют люди друг друга».       Сидя на пуфе перед трюмо в маминой комнате, я ритмично топала ногами, пока она расчесывала мои волосы и заплетала высокие хвосты.       — И шумят города... — мама подпевала своей любимой песне, качая головой в такт и колдуя над моими волосами.       — Не видят люди друг друга, — подхватывала я, встречаясь с веселыми глазами мамы в отражении. — Проходят мимо друг друга.       — Теряют люди друг друга, а потом не найдут никогда, — мы улыбались друг другу, заражая преддверием праздника. Мама стягивает волосы пышными бантами, какие раньше заплетала мне в начальные классы. Тогда я была совсем маленькой, с детским круглым личиком и соответствующими мечтами. Сейчас на меня из зеркала смотрела вполне себе взрослая барышня, которая пережила такое, о чём совсем ещё юная Аня и помыслить не могла.       Мне не полностью давалось осознание того, что сегодня день Х, обозначающий конец моей школьной поры. Я уеду в университет, начну жить в Москве, а мама останется здесь. Грусть была бы уместна, не будь мне так радостно. Абсолютно новая жизнь с дожидающимися меня переключениями. И вообразить сложно, что уготовила мне столица и через какие трудности я там пройду. Пока что меня это не пугало, все мысли занимали события, что имели значение конкретно в данную минуту. Ничто не способно испортить мой день, и никому не под силу лишить меня распирающего изнутри света.       Отклик на мои мысли пришел негаданно — в дверь нашего дома настойчиво постучали. Мы с мамой вместе обернулись к дверному проёму её комнаты, а затем переглянулись, ожидая, что кто-то из нас сообщит о тайно приглашенном госте. Но мы молчали, потому что никого не ждали.       Пока мама застопорилась, я вскочила с пуфика и заскользила в белоснежных гольфах по полу, забыв тапочки в маминой комнате. Она так растерялась неожиданным визитом неизвестного, что забыла упрекнуть меня — белые гольфы нацепляют на себя всю пыль и станут серыми, а показываться так перед людьми негоже. Можно подумать, я собираюсь снимать перед ними обувь…       Добегаю до двери и, не спрашивая, отворяю её настежь, в тот момент позабыв собственное имя. Первым в глаза бросился пышный букет полевых цветов, и только потом я посмотрела на лицо высокого мужчины в смокинге, стоящего на пороге.       — Здравствуй, Аня. С праздником тебя.       Папа.

***

      До школы мы должны были идти вдвоём с мамой — человеком, который меня породил и растил с самого детства в любви и ласке. В итоге по знакомым улочкам посёлка я вышагивала с обоими родителями. Они шли по бокам и я старалась не поднимать глаза, чтобы не наткнуться на нежелательный разговор с папой.       Его неожиданный визит стал для нас ударом — он опять никого не предупредил и, несмотря на мамино молчание, я вижу, как она недовольна. Мама бы рада высказать ему всю «лесть» прямо в лицо, но не хотела портить мой важный день схваткой двух разведенных. В сегодняшние планы разборки родителей у меня не входили, точно как и приезд блудного отца.       С утра у меня было такое приподнятое настроение, что я вполне могла оставить все обиды в прошлом, если бы не одно колючее напоминание в виде обручального кольца на его безымянном пальце. Это не то же кольцо, какое он носил будучи женатым на маме. Оно новое и незнакомое мне. Второе такое кольцо папа надел на палец другой женщины, которую ему хватило ума не привозить с собой.       Что же это получается, папа решил играть на два фронта? Основную жизнь ведёт в столице с новой семьей, а нас навещает лишь по особым случаям. Какой реакции он ждал? Я должна быть рада, польщена, на седьмом небе от счастья, что он соизволил спуститься с Олимпа и вспомнить о выпускном вечере своего первого неудавшегося эксперимента?       Папа заставил почувствовать себя никчемной и ненужной, а сейчас заявляется, как ни в чём не бывало, будто и не бросил нас с мамой ради чужих людей. И тем не менее эти чужаки обрели для него ту значимость, которую мы с мамой утратили.       Его присутствие напрягало и меня, и маму, просто мы учтиво держали эти мысли при себе, а язык за зубами. Не ради папы, ради нас самих — это не его заслуга, что я выпускаюсь с золотой медалью и поступаю в престижный университет столицы. Как и не его заслуга в том, каким человеком я стала. Папу всегда раздражало моё простодушие и ущербная мечтательность, но именно это слепило из меня ту Аню Синичкину, которую все знают.       Кое в чём я всё же была ему благодарна — его уход что-то сломал во мне, но это «что-то» взросло и окрепло, не оставляя места для жалости к себе. Быть брошенной родным по крови человеком больно, неизмеримо больно, но это не моя ошибка. Просто так получилось, не нужно искать виноватых. Каждый выбрал то, что лучше для него, и если без нас папа счастлив, что ж, так тому и быть. Мы с мамой без него тоже не страдали, и я не доставлю ему удовольствия наблюдать наши мучения, коих здесь давно нет. Его уход не сокрушил нас, мы отлично справлялись и будем справляться без него и дальше.       Папа обмолвился, что мой переезд в столицу многое упростит, ведь у нас появится отличная возможность видеться чаще и быть ближе. Мама сжимала челюсти, но не встревала. Метала в него молнии взглядом, но их, как и её присутствие в целом, папа открыто игнорировал, словно она не стоила и гроша. При всей своей неприязни к бывшему мужу, мама никогда не запрещала ему видеться со мной, предоставляя выбор мне. Но я её не предам, не заставлю чувствовать себя запасным вариантом. Не поступлю так, как поступил папа. Не дам ему выиграть, а потом наслаждаться своим превосходством, будто никто не вправе отвергнуть его и подобная дерзость сходит с рук ему одному.       Полностью стереть привязанность к когда-то родному человеку я не могла, но держать дистанцию у меня получалось. Назло ему и на радость маме я лишь равнодушно мычала на все его попытки завязать диалог, всем своим видом показывая, что на регулярные встречи в Москве он может не рассчитывать. Если папа и назначит какую-то встречу, я сольюсь, списав разрушенные планы на занятость или что-то ещё. Это будет моим маленьким отмщением. Не лучший поступок, но не стану врать, будто мне не будет чуточку отрадно от тех чувств, которые папе принесёт мой отказ.       Я от него не завишу, больше нет. Моя самостоятельная жизнь вот-вот начнется, и его в ней не будет. Все места уже зарезервированы по-настоящему важными мне людьми, и Валеры Синичкина я там не наблюдаю. Он ещё об этом не знает, но чем длительнее незнание, тем слаще болезненное осознание.       Во мне боролись два чувства: вины и принятия. Я имею полное право злиться и обижаться на папу, и моё рвение отплатить ему той же монетой вполне оправдано, но в то же время столь скверное желание заставляет чувствовать себя плохим человеком. Я осознанно готова причинить страдания близкому человеку. А близкому ли? Это ведь он бросил меня, не наоборот. Сомневаюсь, что его вообще сильно расстроит моя отрешенность, раз уж отъезд дался ему легко.       Он хотел уехать, теперь я это понимаю. Его обременяла наша рутинная колея, мелькающие каждый день одинаковые лица и отцовские обязанности, сковывающие амбиции. Папа захотел начать жизнь с чистого листа, и кто осудит меня за похожее хотение? Я собираюсь в Москву, где начнется моя студенческая жизнь, и если о маме ни на день не забуду, то о папе даже не вспомню. Разве что пару-тройку раз в месяц, не более. На другое он не заслуживает.       Чем ближе мы становились к школе, тем громче звучала торжественная музыка. На главном дворе столпились родственники, родители, несколько учителей и сами выпускники. Официальная часть ещё не началась, поэтому есть немного времени перекинуться парой фраз с одноклассниками.       Главный двор украшен композицией из разноцветных шаров, на землю постелили красную дорожку, ведущую ко входу, а солнце служит натуральным источником света, подмигивая в украшениях.       Я разделяюсь с родителями сразу же, как замечаю свою неразлучную компашку. Шурша целлофановой упаковкой цветов, подаренных папой, я подхожу к друзьям и поспешно передаю букет Роме, что неотрывно следовал взглядом за моим отцом. Все друзья задавались одинаковым вопросом: «что он тут забыл?». Им ли не знать, что папа больше с нами не живет, но спросить прямо никто не решался. Опасались, что заденут торчащий на поверхности нерв.       — Расспросы сейчас будут не в тему? — провожая взглядом моих родителей, что присоединились к остальным, осведомляется Рома и забирает букет, от которого мне хотелось поскорее избавиться. Мне осточертело с ним таскаться, а папа возразил, когда мы с мамой хотели оставить его дома в мусорке в вазе, где ему самое место. Стоит сплавить цветы кому-то из учителей, у себя я их точно не оставлю. Они будут навивать неприятные ассоциации и один только запах способен испортить моё и без того подбитое настроение.       — Определенно, — тяжело вздыхая, отвечаю и смотрю в сторону родителей. Папу окружили мамочки моих одноклассников. Ещё бы ему не уделили внимание: нацепил на себя дорогущий костюм с наручными часами, вылил флакончик одеколона и тем самым приклеил ярко-красную мишень для женщин. Выглядел он статно, почему бы не подлизаться?       Мама держалась молодцом, никак не выдавая своё нежелание даже просто стоять рядом с ним. Это была вынужденная мера и она шла на эти жертвы ради меня. Мне жаль, что ей приходится терпеть всё это из-за меня, но я также и благодарна.       Я поправляю свою ленту выпускницы и улыбаюсь обеспокоено глядящим на меня друзьям. По мне нетрудно догадаться, что приезд папы выбил меня из колеи, но я силилась не портить настроение себе и уж тем более окружающим. Почему этот мужчина вообще должен влиять на меня? Он добровольно отрезал себя от жизни со мной, так пусть катится к своей новой семье, раз уж старая ему наскучила. Я могу просто игнорировать его, сделать вид, что папы здесь нет. Думаю, мне это под силу.       Лилия Павловна, нарядно выряженная, командует нашему классу выстроиться в несколько рядов, как в былые времена. Все послушно следуют её указаниям, не препираясь и не возникая. Сегодня такой день, когда с удовольствием становишься послушным, не то что в одинаковые серые будни. Это последний раз, когда нами командуют знакомые учителя, и мы ещё будем скучать за этим, когда столкнемся с непростой системой образования в высших учебных учреждениях.       Мы не могли умолкнуть и приструнить бьющую ключом энергию. Справляясь с желанием отдаться на попечение музыке, мы следуем инструкции нашей классной руководительницы и покорно стоим на месте. Нам вручили воздушные шары, наполненные гелием. Они стремились поскорее отправиться ввысь и посмотреть на мир с высоты птичьего полета, чем напоминали нас. Мы точно так же рвались в самостоятельную жизнь и чувство это было томительно приятным: практически незаметное покалывание во всём теле и неугомонное сердце, жаждущее новых открытий и свершений.       На воображаемую сцену между двумя массивными динамиками встаёт наш директор, лучезарно улыбаясь. Он уже столько выпускных провёл, столько сменившихся поколений повидал. Не тягостно ли ему отпускать уже привычных старшеклассников, которые сменяются новыми, в то время как сам директор остается прежним? Он не стремится куда-то уезжать, менять род деятельности и обстановку в целом. Его миссия — выпустить в свет подготовленных юношей и девушек, которые дальше будут выживать без их с преподавателями подсказок.       Все внимательно слушают вступительную речь директора, не отвлекаясь. Мы ловим каждую секунду потраченного времени, готовые вытерпеть даже скучнейшую лекцию. Директор, как и весь школьный персонал, на протяжении долгих лет посвящали себя детям, и меньшее, что мы можем сделать, это проявить уважение. Больше такой возможности не представится.       — А сейчас хочу лично поздравить выпускников 2002 года, 11-В и Б классы! — помехи от старого микрофона никак не портили впечатление, но где-то на галёрке отпустили пару шуток о качестве аппаратуры — куда ж без них. Подростковое озорство ещё не уступило место деловитости, присущей всем взрослым, которые уже и не вспомнят, когда сами в последний раз веселились.       Родители и школьный персонал взорвались щедрыми аплодисментами, но громче всех трубил сам одиннадцатый класс. Кто-то оглушительно свистнул прямо у меня над ухом, вызвав искренне восторженный смех. Хотелось захлопать ещё громче, ещё усерднее, хотя ладони и без того онемели, отдавая зудом под кожей.       Нам было достаточно просто моргнуть, чтобы год промелькнул, как кадры на плёнке синематографа, и мы стали выпускниками не просто на словах. Школьные долги себя исчерпали, экзамены сданы, документы в университеты приняты, а выпускные платья приобретены.       Директор просит одиннадцатые классы выйти в центр, чтобы сделать общий фотоснимок и выпустить в свободный полёт воздушные шары. Поправляя ленты с годом нашего выпуска, одноклассники сплоченно бредут в кучке на обозначенное место. Девушки отдали предпочтение каблукам и сейчас, мучаясь на шпильке, шаркали ими об асфальт. Красота требует жертв, а школьный выпускной бывает раз в жизни, поэтому можно и потерпеть. Счастливые улыбки не сходят с наших лиц, и мне трудно сказать, стоит благодарить за это благоприятную погоду или нас самих.       Мы размещаемся так, чтобы в кадр попали все. Выстраиваемся в два ряда — самые низкие спереди и высокие сзади. Рома, Марк и ещё парочка ребят захотели выделиться, выбившись из общего строя и сев на корточки в наших ногах. Парни оттопыривали пыльцы, показывая разные жесты — приличные, это всё-таки школьный снимок, а не магшот.       Громко начав отсчёт от одного до трёх, гелиевые шары упорхнули в небо под наше ликующее галдение. Щелкнула кнопка камеры, на секунду ослепив нас вспышкой. То ли это было яркое солнце, пробивающее своим сиянием сетчатку глаз.       Мы радостно скачем и машем на прощание удаляющимся в голубую даль разноцветным пятнам, исполняющих вальс и путаясь между собой. Кто-то из них улетит в одном направлении, кто-то в противоположном, а будут и такие, что приземлятся в одной местности. С нами случится то же самое. С кем-то из одноклассников мы больше не увидимся, а может, и никогда не услышим о них, а с кем-то проведем ещё несколько совместных лет, но в уже новой обстановке.       Объявляют теперь уже наш выпускной вальс. Мы засуетились, вспоминая, кто, где и с кем стоит. Как атомы, мы хаотично распределились по заранее обговоренным точкам. Тихо переговаривались и переходили на угрожающее шипение, когда кто-то в очередной раз забывал на какой счет мы все кружимся. Я, разумеется, была в паре с Ромой, хотя уговаривать его пришлось мучительно долго. Изначально он и вовсе хотел постоять в сторонке, но я была категорически против.       Рома оправдывался, что танцует похуже медведя в юбке и что он оттопчет мне все ноги, но я-то знала, что это наглая ложь. Наш танец на школьной дискотеке в седьмом классе мне никогда не забыть. Как и того, что, какой-никакой, а опыт в танцах у Ромы имеется… Я дала обет никому не проболтаться и сдержала слово, но в конце концов праздник сыграли на моей улице. Рома уже не мог противиться моим чарам и поддался уговорам, чему я была несказанно рада. Мы точно будем самой красивой парой на выпускном вальсе, ведь у нас есть то, чего нет у других — идущая из самых недр души страсть. Её невозможно не почувствовать: она царит в воздухе и окутывает нас с головы до пят, тянется пахучим шлейфом.       Мы сцепили пальцы правой и левой руки, возвели их выше уровня наших голов. Вторую руку Рома завел себе за спину, а я взялась за подол своей юбки. Реверанс, поклон и вальс начался. Мы стремительно приближаемся друг к другу в один шаг и Рома перекладывает руку из-за спины мне на талию, а левую — на тыльную часть шеи. Я повторяю за ним, левой продолжая оттягивать черную юбку.       Ох и намучились мы на репетициях, причем все до единого. Мальчишки истоптали девчонкам все ноги и беспросветно жаловались, что их невозможно поднять — тяжелые. На этой почве не раз возникала ругань, но мы всё-таки пришли к мирному соглашению и сделали танец удобным в исполнении для всех.       Я не вижу нас со стороны (не в состоянии отвести глаз от Ромы), но знаю, что выглядим мы потрясающе, особенно целостно. Черно-белые пятна слитно кружатся по периметру квадрата, перестраиваясь в другие геометрические фигуры. Все одиннадцатиклассники в полной мере прочувствовали выбранную нами композицию, хотя и там пришлось побороться. Кто-то настаивал на одном, кто-то на другом. Голова вздувается, как вспомню, через какие дебри мы прошли на пути к идеальному результату.       Последний рывок: мальчики берут девушек за талию и поднимают, закружив в полукруге. Мы плавно, как пушинки, приземляемся обратно и замираем, остановив взгляд на лицах наших партнеров. Музыка затихает и мы слышим бодрящие аплодисменты зрителей.       Только успеваем поклониться, как директор приглашает всех пройти в актовый зал, где классы помладше подготовили концерт в нашу честь. Одиннадцатый класс, скептично ставящийся к школьным мероприятиям, чуть ли не наперегонки посеменил внутрь, чтобы как следует поддержать начинающих артистов. Мы чувствовали себя звездами сегодняшнего дня, ведь весь праздник посвящен нам одним. Все старания, украшения и приятные слова адресованы неповторимым параллелям.       Нам выделили первые ряды, поближе к сцене, и когда все расселись, концерт начался. Развлекательную программу отложили на попозже и первым делом заговорили о важном — вручении медалей. Это стало моей минутой славы. Я с замиранием сердца ждала, когда директор и завуч объявят мою фамилию, будто ещё не знала, что этому суждено случиться.       Когда меня назвали, я с гордостью шла на сцену под бурные аплодисменты одноклассников и родителей. На сцене пожала руку взрослым, забрала диплом с медалью и еле сдержала смех, увидев подскочивших со своих мест друзей. Они горланили и хлопали громче всех, никого не стесняясь, и поддерживали с таким размахом, какой вообще возможен.       По возвращении я получила ещё кучу поздравлений лично и особый презент от Ромы — звонкий поцелуй в щёку. Он как никогда был горд за свою, цитирую: «Не только красивую, но ещё и умную девушку». Меня хватало лишь на смущенное хихиканье, но я и не пыталась скрыть того, что их чистосердечная лесть ласкает слух.       Важная часть завершена и начинается веселье. Было много разных номеров: от чтения стихов собственного сочинения до исполнения песен и поставленных без помощи учителя хореографии танцев. Разумеется, ни о каком профессионализме не шло и речи, — ребята, бывало, сбивались или случался рассинхрон, — но мы ценили все приложенные усилия и пропускали недочёты. Это ведь не конкурс, а дети старались, так к чему судить строго. Для нас это было лучшим подарком, и мы как следует поддерживали выступающих. Смирно не сидели ни минуты: свистели, хлопали, кричали «браво» или «на бис», пританцовывали.       Были слышны голоса всех одиннадцатиклассников, когда на сцену вышла девочка из восьмого с песней Татьяны Дасковской «Прекрасное далёко». Тут уже никто не жалел голосовые связки и надрывался так, что заглушал пение восьмиклашки в микрофон.        — Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко!       Мы вкладывали в пение всю душу, а парочка подруг уже не могла сдержаться и пустила слезу, а то и две. Их сложно винить. Я бы и сама присоединилась, не смеши меня Бяша своими уморительными попытками попадать в оригинальную тональность песни. Высокие ноты ему не давались и приходились выдавливать пищащий голос, да так, что вздувалась венка на шее. А какое в этот момент у него было лицо — прям копия драматургической пантомимы.       Бяша в самом деле довел меня до слёз, но были они не от горя, а смеха. Из-за него весь меланхоличный настрой песни сбился и приходилось прикрывать рот ладошкой — не могла я так бесстыдно хохотать над трогательной песней о покинутом детстве и прекрасном далёко. Я всячески пыталась успокоиться и скрыть свою смешливость, но Бяша добивал меня с каждой новой строчкой. Полина потухала рядом со мной с намокшими голубыми блюдцами — она уже и сама не знала, отчего именно плачет.       Антон и Рома решили, что у нас с Полиной недостаточно болят животы и старательно подыгрывали Марку, выделывая всякие выкрутасы на своих местах: строили страдальческие гримасы, изображали актеров драматичного театра и делали это так умело, что мы с Полиной чуть не попадали со стульев.       — В прекрасное далёко я начинаю путь!       Эта песня была нашим гимном, каждый находил в ней частичку себя. Всё ещё впереди, а сегодня завершится лишь первый том нашей долгой и насыщенной книги жизни. Дальше — бессчетное количество страниц со своими сюжетными поворотами.       Мы вдоволь насмеялись и на юмористическом этюде драмкружка. Тему они выбрали удачную, сделав пародию на учителей. Изображали всех: и Лилию Павловну, и Олега Петровича, и Анастасию Витальевну — всех, кого могли охватить. Одиннадцатый класс чуть ли не по полу катался, держась за животы и узнавая в каждой сценке отголосок наших преподавателей.       Юные актеры отлично подобрали образы и сумели по-доброму преподнести достоинства и, громко говоря, недостатки учителей, что даже они сами пестрили улыбками, и никто не подумал обидеться. Громче всех хохотал Олег Петрович, который ко всей жизни относился с легкой непринужденностью и задеть которого чем бы то ни было равнялось невозможности: хлопал по ручке своего сидения и тыкал пальцем на сцену, мол: «Это я! Вот это я!».       Ещё никогда я не чувствовала себя так комфортно в стенах школы, будто находилась во втором доме. Я смотрела на своих одноклассников, разодетых в чёрно-белую одёжку, и поражалась тому, какими дружными мы выглядели. С доброй половиной я тесно не общалась, а с некоторыми за все несколько лет учёбы обмолвилась лишь парой фраз, и даже они не казались мне чужими сегодня. Вскоре знакомые лица заменят новые, и уже не одноклассники, а одногруппники. Пройдет время и старые лица станут забываться, а мельтешить перед глазами и иметь значение будут другие люди.       Когда концерт завершился, внутри разрослась пустота. Время не стояло на месте и у нас оставалось всё меньше часов, чтобы провести их в школе, все вместе. Мы ещё вернемся сюда вечером для основного выпускного, в красивых платьях и костюмах, но уходить ни в какую не хотелось. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда нас отсюда и за шиворот не выволокут! В любой другой день я с радостью выбегала из ворот школы и неслась домой — отдыхать. Но не сегодня. Сегодня всё до мельчайших деталей ощущается иначе.       На общем мнении сошёлся каждый представитель 11-В и Б классов, и мы полным составом условились обойти каждый закоулок школы. Учителя не возражали, а родители занимали себя сами: кто-то решил разойтись по домам, а кто-то дожидался своих детей, чтобы пойти вместе.       Мы оживлённо двигались коридорами школы, заскакивая в каждый кабинет, где строились наши вековые мемуары, и по-очереди подкидывали самые уморительные истории, связанные с этим местом. За прошедшие тут годы их накопилось немерено.       Закончили обход в столовой, куда больше никогда не придем пообедать и где Людмила Васильевна подавала вкуснейшие пирожки с картошкой — не назову ни одного человека, который бы их не любил. Каждую перемену ученики устраивали состязания, чтобы успеть первыми, пока все горячие пирожки не разобрали.       Здесь не было шумно, как обычно, а из детей только наш класс, как никогда сплоченный. Помню, как мы с командой Вольтронов собирались за нашим излюбленным столом и смеялись с набитыми ртами, в шутку забрасывая надкусанные котлеты и овощи на тарелки друг друга.       А как насчёт позорных и в то же время забавных моментов, когда кто-то не намеренно разбивал посуду? Поварихи с уборщицами негодовали, а все ученики в столовой поощряли звезду дня аплодисментами — такая вот странная традиция, доработанная до автоматизма. И тут уже каждый выкручивался, как умел: кто кланялся публике, наслаждаясь всеобщим вниманием, а кто спешил удалиться, пока из-за угла не выбежала злющая уборщица со шваброй и не отбила мокрой тряпкой новенькие кроссы виновника.       Расставаться ни в какую не хотелось, но было необходимо тщательно подготовиться к выпускному вечеру. К тому же настойчиво гнали в шею организаторы, на чьих плечах лежало обустройство спортивного зала — там сегодня и планируется гулянка. Нам не положено туда заходить, видеть всё заранее, в том числе саму подготовку, поэтому мы с пониманием отнеслись к вынужденным мерам и временно покинули школу.       Мои родители входили в ряда тех, кто дожидался своих детей, поэтому возвращались домой мы снова втроём. Я не представляла, как сложится атмосфера в доме, учитывая присутствие папы. Мы уже отвыкли от третьего члена семьи, но не выгонять же его на улицу. Сколько бы я не злилась, а поступить так не могла.       Я справлюсь. Мы с мамой справимся.

«Я запомню каждого, кто был со мной; Давайте вместе не будем забывать; Здесь была моя первая любовь, Здесь были мои первые друзья;

Здесь были мои первые ошибки; Здесь были мои страхи и мечты; Здесь были лучшими и непростыми; Здесь были — были были я и ты.

Кап-капают слёзы;  На полном серьёзе мы выпускаемся в осень»

Гречка - Здесь Были

***

      Неловкую тишину в доме захотелось заполнить и создать хоть какое-то подобие бодрой атмосферы в честь радостного события. Мы снова включили граммофон, который проигрывал пластинки с разномастными песнями. После смерти бабушки все старые пластинки, как и множество других вещей, перенесли в наш дом. Всё-таки раритет, да и вещи не чужого человека, — рука не поднимется выкинуть.       Они служили напоминанием о бабушке — лучике света в нашей жизни, который никогда не угаснет. Он выходил из-за облаков, стоило лишь взглянуть на вещь, когда-то принадлежащую ей. От этого становилось тоскливо, но и чувствовалось незримое присутствие бабушки, будто она по-прежнему с нами и сейчас отдыхает у себя дома.       Судя по взгляду, которым мама одаривала бабушкино имущество, она разделяла мои чувства. Со своей роднёй мама никогда не была так же близка, как с Раисой Васильевной, поэтому она потеряла не просто свекровь — мама потеряла полноправного члена семьи, родственную душу. И ей, несомненно, больно от этого, но так как мама — женщина стойкая, то даже с такой тяжелой утратой справлялась на ура.       Мама разложила все принадлежности для моего преображения на кухонном столе — на её трюмо было недостаточно места, а тут идеальное по размерам пространство. Из коридора на кухню заплывала развесёлая музыка, усидеть ровно под которую было трудно, но мешать маме нельзя. Я сдержанно мотыляла ногами и подпевала одними губами, замирая, как статуя, когда от меня требовалось не рыпаться.       Я уже была в своём выпускном платье и двигалась в нём с максимальной осторожностью, чтобы не зацепиться ни за какой гвоздь и не испортить прекрасную ткань. Бигуди за ночь отлично выполнили свою функцию и кудри до сих пор держались. Для надежности мама закрепляла эффект лаком для волос.       Всё бы ничего, но значительно утруждал сидящий на противоположной стороне стола папа. Он без особого интереса листал журнал по садоводству, который прихватил с тумбочки в коридоре, лишь бы чем-то занять руки. У меня возникло неприятное чувство дежавю: папа, как и раньше, с нами, и вроде как принимает косвенное участие, но его как бы и нет. О себе напоминает лишь присутствием, но не действиями или минимальным содействием. Впрочем-то, никакая помощь от него всё равно не пригодится — навряд ли он знает, как наносить тушь, помаду и что сделает мои глаза выразительнее.       Картина нашей семьи выглядела идеально, пока не нарисовался заблудший отец. Столько времени прожить без него, а теперь снова застать его в привычной обстановке, предназначенной лишь для двоих… На картину будто поставили кляксу, что портила общий вид, и её хотелось сковырнуть, но она намертво въелась в полотно.       Я вздрагиваю, задев мамину руку головой, которая как раз корректировала мою прическу, когда на ясном небе блеснула устрашающая молния, отозвавшись соответствующим грохотом. Это было так громко и неожиданно, что на секунду все звуки мира померкли. Я даже подумала, что оглохла, но, как оказалось, случился перебой в электричестве и граммофон лишь ненадолго прекратил играть. Блымнул свет и всё снова вернулось на круги своя.       Мама тоже встрепенулась, а её руки повисли в воздухе, пока она выжидающе вглядывалась в потолок, ожидая второй волны. Папа будто не слышал и не видел всего этого, оставаясь непоколебимым. Он лениво повернул голову в сторону окна, а затем посмотрел на нас. Я тут же расправила плечи и приподняла подбородок. Узнаю этот взгляд, который раньше заставлял стушеваться. Но я уже не маленькая девочка и меня таким не проймешь. Знаю, о чём он думает: какие же мы всё-таки паникерши и как ему хорошо с его новой семьей, которая не ведет себя как подстреленные лебеди из-за любой мелочи.       Я не дам папе поводов даже просто думать о нас в таком ключе и проявлю себя лишь с самых достойных сторон. Пусть знает, что ошибается, и, возможно, даже пожалеет о том, что ушел. Как бы там ни было, его здесь больше не примут. Слишком поздно для того, чтобы сводить разведенные мосты.       Когда мы при параде покинули дом погода располагала миролюбием, но уже подбираясь к школе она дала нам понять, что подготовила очередной сюрприз. Напасть, возникшая по воле случая, не ограничилась одной лишь молнией (что уже было странно, ведь синоптики не давали никаких намеков на осадки), и послала посёлку настоящее наводнение.       Хлынул сильный ливень и папа по-джентельменски снял с себя пиджак, накидывая его мне на голову, чтобы дождь не испоганил мой волшебный образ. Я выдавила из себя слова благодарности, не останавливаясь, чтобы побыстрее оказаться под навесом. Мама прикрывала голову сумочкой, папа — руками.       У ворот школы поднялся сильнейший ветер, что попытался задрать дамам юбки, если и вовсе не унести на своих крыльях в другую страну. Вихрь повалил несколько уличных декораций, оставленные с утренней церемонии, и снёс прикрепленные к столбам надувные шары. Мои намокшие голые ноги скользили в туфлях, но застёжка надёжно удерживала стопы в «крепости».       Понятия не имею, что это за бедствие в самый ответственный момент и по какой причине природа взбесилась, обозлившись на нас непонятно за что. Кто-то или что-то очень хотело испортить нам праздник, но дождику и капризному ветерку нас не остановить. Родители и ученики неслись к единственному спасению сломя голову и укрывались в здании школы. Сюда неизвестным силам не пробраться, зато мы в безопасности.       В холле столпились люди, смахивая с одежды капли воды и салфетками вытирая напоминание о нагрянувшем ливне. Девушки поправляли макияж и прически, заглядывая в карманное зеркальце. Я быстро оглядела себя, радуясь тому, что благодаря папиному пиджаку не сильно промокла. Следственно, мой образ ничуть не испортился. Но салфетки всё же одолжила, чтобы избавиться от лишней влаги на теле.       Вернув атрибут одежды владельцу, я нашла своих друзей, которые скучивались неподалеку. Они тоже жаловались на несносную погоду, гадали о причинах, но при виде меня тотчас забыли о лихе.       Полина сразу кинулась на меня с комплиментами, требуя покрутиться во все стороны и ещё на голове постоять, чтобы она смогла как следует меня рассмотреть. Я забрасывала её лестью в ответ, про себя отмечая, что даже самое страшное стихийное бедствие не способно отнять у этой девушки её природную красоту.       Лиловое платье Полины выглядело бесподобно — минималистично, но не лишенное нежности и элегантности. Оно как нельзя лучше подчеркивало все достоинства повзрослевшей Морозовой. Не смогу винить мальчишек, если они засмотрятся на неё и сами этого не заметят. Шелковое платье в пол на бретелях и разрезом в области декольте привлекало и моё внимание тоже. Обычно Полина одевалась сдержанно и не оголяла сразу столько участков кожи. А зря. Подобный стиль ей очень шёл. Было, чем покрасоваться.       Рома покорно отстаивался в сторонке, пока мы с Полиной закончим обмениваться любезностями, и только потом подошел ко мне. Негромко, чтобы услышала только я, шепнул на ухо:       — То ли дебильный воротник жмёт, то ли после твоего появления в самом деле стало труднее дышать, — я глупо засмеялась, смущенная таким количеством приятных отзывов, а Рома добавил уже более серьёзно: — Ты очень красивая. Очень.       — Ты тоже, — застенчиво улыбнувшись, я чмокнула его в щёку и взяла под руку, ведь мы собирались выдвигаться в спортивный зал.       Щёки уже болели от того, с каким усердием я растягивала губы. Как и говорилось, Полина в своём выпускном платье смотрелась сногсшибательно, но Рома, как бы сильно не был привязан к ней в прошлом, даже не смотрел на неё. Всё его внимание приковано ко мне, а шаловливые глаза то и дело опускались ниже уровня моих глаз. Я не уставала шутливо напоминать ему о том, что мои глаза находятся выше и Рома потерял ориентир, засмотревшись не туда. Он многозначительно улыбался, но ничего не говорил. Одному Роме известно, что творится у него на уме, но я догадывалась, читая всё по туманному взгляду. Множеству такие мысли покажутся непристойными, а потому на публику их лучше не озвучивать.       В начале отношений я часто морочила голову мыслями о том, что Рома ещё не забыл Полину, по крайней мере не полностью. Изводила себя пугающими сюжетами, которые к моему большому несчастью когда-то могут воплотиться в реальность: Рома придет ко мне с новостью, что Полина — его судьба и единственная любовь, и со мной он быть не может, хоть и пытался. В наихудшем развитии событий она отвечала ему взаимностью и они начинали встречаться, а я оставалась одна — брошенная и всеми забытая.       Мне бы мелодрамы на телевидение снимать. Сценарий, составленный в моей голове под натиском паранойи, не сбылся — ни одно из предполагаемых событий. Сейчас именно я, а не Полина или кто-то другой, шла под руку с Ромой, не выпуская того ни на секунду. Мне хотелось быть рядом постоянно и не расставаться весь вечер. У нас ещё целая ночь впереди, вряд ли кто-то отправится домой с приходом темноты. И тем не менее этого недостаточно. Казалось, мне всегда будет мало Ромы, ведь им невозможно насытиться в полной мере.       Наплыв из выпускников и родственников ворвался на место празднования. Спортивный зал украшали воздушные шары с цветами, яркие ленты, подвешенные к потолку и напоминающие лианы в джунглях. По обе стороны зала расставили столы — для родителей и детей. По стенам прыгали разноцветные блики от светомузыки, а из колонок грохотали лучшие песни, зазывающие сейчас же вырваться на танцпол и позволить им овладеть тобой.       Переговариваясь в попытках перекричать музыку, мы двинулись к своим столам. По левую сторону от меня умостились Рома и Марк, по правую — Полина с Антоном. Стол накрыт угощениями из известной всем кафешки. Не роскошные блюда из престижного ресторана, но для посёлка нашего типа это максимум. Меня мало волновали закуски или их внешний вид, значение имели только повод сегодняшнего сбора и самые близкие мне люди под боком.       Началась развлекательная программа с приглашенным ведущим: было много смеху и конкурсов, в которых участвовали все гости этого вечера. В какие-то моменты хотелось стечь вниз по стулу и спрятаться под скатертью, а где-то мы смеялись до упаду, созерцая уморительное зрелище, — как взрослые дядьки скачут по залу, точно ковбои.       Мы трапезничали и пили как алкогольные, так и безалкогольные напитки. Ничуть не жалею, что для начала поела, иначе шампанское унесло бы меня с первого бокала, а я пила уже третий по счету. На вкус сладкое, напоминающее газировку, поэтому шло как по маслу.       Голову немного вскружило, но не до такой степени, чтобы ходить шатаясь. Разместившиеся неподалеку от нас одноклассники-мальчишки уже проворачивали свой коварный план: подливали себе в стаканы алкоголь покрепче, силясь не попасться и создавать видимость «обыденности». Осмотрительно, чтобы никто не заметил, они наливали и передавали стаканчики под столом. Когда очередь дошла до меня, я воздержалась, отдав свою порцию Роме. В отличии от меня он осушил его залпом и даже не поморщился. И где, спрашивается, научился? Наверняка набил руку с этим Мишей и его компанией. Как хорошо, что их здесь нет и больше я с ними не столкнусь. Меня вообще скоро не будет в этом посёлке.       Уже через час после начала все были навеселе и окончательно расслабились, выбираясь на танцпол и развязно смеясь. Родители держались поодаль и не мешали нашему веселью, — всё-таки в первую очередь это наш день и мы можем позволить себе немного вольности, — поэтому мы быстро забыли о том, что они вообще присутствуют. Я не была исключением.       Когда застолье только начиналось, я не могла перестать поглядывать в сторону стола, где сидели мои родители. Мама казалась приунывшей — молчала и ковырялась вилкой в тарелке, в то время как папе не давали продыху на еду и увлекали в бесконечные беседы. Он был в хорошем расположении духа и меня это почему-то злило. Если окажется, что он вовсю расхваливает меня остальным или принимает поздравления об успешно оконченной школе, — я воспламенюсь, как неисправный чайник. Не ему этим хвалиться, ведь не он приложил к этому руку, не он старался поддерживать мою успеваемость и не он подбадривал меня, когда оценка выходила ниже среднего. Его вообще не было в моей жизни все те годы, когда формировалась моя личность. Пускай катится обратно к своей невесте и к их будущему ребенку.       Я яростно протыкаю мясо вилкой, чуть не погнув зубчики. Полина, сидевшая рядом, заметила это раньше остальных и быстро сложила два плюс два. Взяв меня за руку, она приободряюще улыбнулась, без слов обещая, что всё будет хорошо. Полина вытягивает меня из-за стола, попутно зазывая друзей присоединиться.       — Хватит сидеть, так весь выпускной пропустите! — говорит она и ведёт меня за собой, не размыкая рук.       На танцполе уже отрывались представители наших классов. Мы остановились недалеко от центра. Полина тут же прочувствовала музыку, двигаясь ей в такт. Её движения были плавными и завораживающими. Она никогда не занималась танцами, но при одном взгляде на неё становится ясно, что у Полины к этому прирожденный талант.       Полина была хороша во многом, если не во всём: отличница, красавица, освоила игру на скрипке, а теперь и, как оказалось, превосходно танцует. Неудивительно, что кто-то вроде неё заслуженно завоевал столько зрительских симпатий. В итоге свезло только Антону. Он отхватил джекпот, очаровав её в ответ.       Наша с Полиной связь казалась мне странной во всех отношениях. На протяжении всей дружбы я бросалась из крайности в крайность, не могла определиться, кем мы друг другу приходимся — подругами или чем-то меньшим? Мы были близки и в то же время имели кучу секретов, о половине которых, возможно, не ведаем до сих пор. Полина не всегда была рядом со мной, когда я в ней нуждалась, но мне хочется верить, что она по крайней мере пыталась.       Да и я тоже хороша, чего уж свариться на одну Морозову. Влюбленность к Роме, которую я считала невзаимной (и которая определенный период времени была именно такой) застелила мне глаза, заставляя видеть в Полине соперницу, а не подругу. Как вскрылось позже, Рома не привлекал её ни в одном плане, а в сердце поселился другой. Уверена, признайся я Полине во всём раньше, то заручилась бы её поддержкой и пониманием. Кто знает, может, тогда бы уже она стала свахой, присоединившись к операции по завоеванию Ромы. Всё бы обернулось иначе.       Не знаю, что бы было, выбери я другой путь, и уже никогда не узнаю. Важно ли это сейчас? Мы с Полиной держались за руки и раскачивались, подражая аттракциону «Корабль», копировали наши танцевальные движения, как в зеркальном отражении, подпевали знакомому исполнителю во всё горло. Так скакали, что испортили прически, но какая разница? Все, кто должен был, уже оценили наш внешний вид, и теперь это не имело значения. Можно отрываться и веселиться в своё удовольствие.       Когда подоспели мальчишки, следующие несколько песен мы отжигали в образовавшемся из нас круге, а потом получилось, что мы разделились по парочкам. Бяшу и вовсе куда-то уволокли другие парни — видимо остался алкоголь, который нужно срочно ликвидировать в желудок.       Мы полностью отдавались музыке, напевая строчки, как если бы посвящали их друг другу. Рома, обычно сдержанный и неприветливый, улыбался во все тридцать два зуба, растворяясь в моменте. Мы несуразно и неумело выполняли хореографические элементы, но именно это делало нас настоящими, непохожими на роботов, что идеально следуют программе.       Никто и не заметил, как со скучных разговоров о работе и детях родители переключились на нас. Кто-то повставал со своих мест, кто-то остался сидеть, но все они хлопали нам, подзадоривая не останавливаться. Играла какая-то популярная песня, текст которой я толком не знала, но всё равно смело подпевала, лишь изредка попадая в слова.       Я пыталась выхватить из толпы родителей свою маму, чтобы зарядить её переполнявшим меня позитивом и тем самым поднять ей настроение, а вместо этого наткнулась на папу. Он аплодировал стоя вместе с остальными, но делал это так механически, словно от «выступления» зависит то, смогу ли я завоевать первое место. Под его критикующим взглядом я не могла как следует расслабиться, — создавалось ощущение, что я не имею права оплошать, иначе подведу его. В который раз.       Папа хоть раз гордился мной за эти 17 лет? Радовался тому, что именно я, а не кто-то другой, его дочь? Мечтал ли обменять меня на более талантливого и способного ребенка? Знаю, что да, иначе бы не оставил нас с мамой самих по себе и не перестал звонить чаще одного раза в полтора месяца, чтобы узнать, как поживает его чадо. Вернее узнать об успехах. Никчемный и бестолковый ребенок ему ни к чему.       Зря я думала, что смогу отдохнуть в радость себе, находясь с папой в одном помещении. Одно его присутствие давило на меня неподъемным весом. Я не хотела смотреть в его сторону, но взгляд притягивало магнитом. И, как не вглядывайся, одобрения я не находила. Папа выглядел так, словно ему наконец выдалась редкая возможность сорвать с себя маску заботливого отца, пока остальные родители отвлеклись и ненадолго оставили его в покое. Эта роль слишком тяготила.       Обыграв всё так, чтобы моё действие выглядело как часть задумки, я раскручиваюсь и меняюсь с Ромой местами, тем самым оказываясь спиной к «трибунам» с родителями. Портить мой важный день не хочу, но будет лучше, если папа станет попадаться мне на глаза как можно реже.       — Ты чего? — перекрикивая музыку, склоняется ко мне Рома.       — Ничего, — верчу головой, изображая беззаботность, хотя папа горазд одним только взглядом нагадить в душу. Во рту стоял неприятный привкус горечи, как если бы я скурила целую пачку крепких сигарет.       Рома не стал допытываться, но, кажется, сам обо всём догадался, потому что перевел взгляд мне за спину. После этого стал чаще пускать в ход руки, перекладывая их мне на талию, либо переплетая наши пальцы. Назло моему папе или нет я узнать не решалась, но как бы там ни было, останавливать его мне не хотелось. Какая мне разница, что об этом подумает папа? Маму полностью устраивает наличие у меня парня, как и Рома в роли ухажёра, а папа пускай ломает голову и рвёт на себе волосы от незнания того, что происходит в моей жизни — как повседневной, так и личной.       Прозвучала концовка зажигательной песни и мы, замерев на последних аккордах, счастливо рассмеялись, поправляя волосы и одежду. Дыхание сбилось и большинство побрело к столу, чтобы освежиться и взять передышку. Мне это тоже показалось хорошей идеей. Рома прочел мои мысли:       — Принести тебе чего-нибудь?       — Соку, если можно.       — Сию минуту, — галантно поцеловав тыльную сторону моей руки, чем вызвал дурашливую улыбку, Рома со спокойной душой оставил меня саму, чтобы принести нам выпить.       Тем временем я соорудила импровизированный веер из ладони, чтобы хоть как-то охладиться, и трогала горящее лицо. Уж больно душно здесь стало. Всё же неудивительно, мы ведь так энергично отплясывали, как в борьбе за собственные жизни.       И снова Вселенная услышала мои мольбы. Диджей сменяет пластинку и по залу растекается спокойная мелодия. Медленный танец, куда ж без него.       Я по инерции стала высматривать Рому, потому что люди вокруг стали образовываться в парочки, но его нигде не было видно. Поблизости уже танцевали Антон с Полиной, и даже Бяша, к моему огромному удивлению, нашел себе партию, а я стояла столбом и не знала, куда приткнуться.       Марк поймал мой взгляд и многозначительно переводил глаза с одноклассницы на меня, ожидая поощрения. Я лучезарно улыбнулась, выставив большие пальцы вверх.       За всю нашу дружбу я ни разу не замечала у Бяши ярого интереса к противоположному полу, до влюбленности у него не доходило. Были симпатии и редкие разговоры об этом, но ни одна девушка не покорила Ринчинова до такой степени, чтобы только о ней казанова и болтал.       Интересно, как всё обернется с этой Викой — девушкой из параллели, с которой Марк сейчас танцует. Возможно для этого поздновато, ведь сегодня мы официально окончили одиннадцатый класс, а Вика, насколько мне известно, едет учиться в другой город. Нас раскидает по миру, и кто знает, будет ли суждено встретиться вновь.       Я уже подумывала дать дорогу молодым, удалиться с танцпола и отыскать Рому, пожертвовав романтичным медляком, как кто-то протянул мне руку, приглашая. На секунду промелькнула мысль, что это Рома объявился, а я и не заметила, но когда взглянула в сторону материализовавшегося кавалера увидела Серёжу. В чёрном смокинге и галстуке он выглядел впечатляюще, а приглушенный свет красивой тенью падал на одну сторону его лица. Это создавало обманку гетерохромии — правый глаз абсолютно карий, а второй как неогранённый кусок темного золота с зелеными вкраплениями.       Своего соседа по парте я практически не узнавала. Где тот Серёжа Кузнецов, который не давал мне покоя своей болтовней и сгрызал все мои ручки; и кто этот высокий симпатичный молодой человек? Ну прямо принц на белом коне, сошедший со страниц сказки.       — Подаришь мне этот танец, Аня? — чуть ли не впервые вместо фамилии я слышу своё имя. У Кузнецова стоял некий блок на произношение моего имени, но сейчас всё приобрело ощущение нереальности. Я как будто прибывала на границе с другим измерением и ещё не разобралась, как к этому отнестись. Меня это беспокоит или будоражит?       Я оглядываюсь в сомнении и теперь-то нахожу Рому. Одноклассник что-то увлеченно рассказывал ему, но Рома не слушал, приковав всё своё внимание к нам. Выглядел он сердитым и напряженным, будто с затаенным дыханием. Мне показалось, что он уговаривает меня не соглашаться, или же надеется на моё благоразумие. Но ведь Серёжа — мой друг. Откажу — обижу, да и что плохого в обычном танце? Совершенно безобидное развлечение, которое погоды не делает.       — Будет и второй медленный танец, так что ещё станцуешь со своим Пятифаном, — говорит мне Серёжа, заметив, как я смотрю на Рому. Что ж, по крайней мере теперь стало легче решиться и поступить так, чтобы никого не обидеть.       Я подумала, что будет вполне логично подарить первый танец Роме (по очевидным причинам), а уже потом Серёже, и вежливо попросила Кузнецова дождаться следующего раза. Всё-таки Рома — мой парень, и выбирать себе другого фаворита в ряды первых было бы неправильно. Уверена, Серёжа способен это понять и обязательно поймёт. Мы же друзья.       Я сделала шаг навстречу Роме, чтобы успеть до конца песни, но ступить дальше мне не дали деликатно обвившие запястье пальцы. Я удивленно смотрю сначала на наши руки, а потом на самого Кузнецова. Его сегодняшнее поведение окончательно вводило в замешательство. Одноклассника будто подменили, потому что вечно взбаламученный и задорный парень, любящий отпускать шутки в мой адрес, выглядел уж слишком серьёзным, непривычно взрослым.       — Раз мы уже здесь, почему бы сначала не станцевать со мной?       Я открываю рот, чтобы что-то ответить (и сама ещё не придумала, что именно), как нас прерывает подоспевший Рома. Выглядел он недовольным, почти на грани срыва — такого, где кому-то в итоге свихнут челюсть.       — Если ты закончил донимать мою девушку, может, наконец, отчалишь и дашь нам потанцевать? — спокойно и одновременно раздраженно задает риторический вопрос Рома. Он не сводил с Серёжи глаз, и этот взгляд заставлял насторожиться. Не знаю, откуда взялось это чувство, но в случае чего я была готова разнимать драку. Желательно, конечно, обойтись без этого.       Да и с чего бы ей вдруг начаться, — не из-за простого же танца, в самом деле. Я никогда не причисляла Рому к ревнивцам, потому что он таким не являлся, но его поведение сейчас наводило на обратные мысли. Он взъелся на ровном месте, и проблема, кажется, была видна только ему.       — Досадно, но Аня уже обещала первый танец мне, — парирует Серёжа, изобразив наигранное разочарование. Растущее между ними напряжение становилось осязаемым, затрагивая и меня. В зале снова становится трудно дышать. — Брось, приятель, неужели ты станешь устраивать сцену из-за какого-то медляка?       — Будет ещё второй танец, — спешу сгладить углы, запинаясь и подбирая утешительные выражения. Отчего-то я чувствовала себя виноватой. В особенности, когда Рома смотрел на меня так, заставляя примерить шкуру предателя. Я будто ударила Рому в его уязвимое место. — Но если ты против, я…       — Нет. Не против, — неожиданно резко меняет решение Рома, не дав мне закончить, и ядовито улыбается Серёже. — Развлекайтесь. Я обязательно станцую с тобой чуть позже, Аня, — на этом Рома заканчивает и уходит к столу. Он не выглядел как человек, признавший поражение. Чем бы не закончилась эта история, Рома в выигрыше, и ему об этом известно. Вот только что это за соревнование, в которое меня никто не посвятил, и какова награда мне неизвестно.       Я как в мыльном пузыре подаю Серёже руку и мы принимаем нужную стойку. Произошедшее я понимала не до конца, вернее вообще не понимала. В этой ситуации было странно всё: начиная с враждебности Ромы и заканчивая скрытым глумлением Серёжи. Ладно Рома, но почему Кузнецов так боролся за право потанцевать со мной? В смысле, это же обыкновенный танец, он имеет значение разве что для влюбленных, что хотят окунуться в волшебную атмосферу. Может, это такая не сбывшаяся мечта Серёжи — сплясать с девушкой на школьном выпускном?       В голове вихрь вопросов, и в любой другой день я бы немедля потребовала от Серёжи объяснений, но меня не покидало чувство, что сейчас я танцую не с тем Кузнецовым, с которым привыкла делить место за партой. Сейчас мне было неловко смотреть ему в глаза, потому что на физическом уровне ощущала, что он сверлит во мне дыру.       Я поймала взгляд Полины, обращенный ко мне — ошарашенный и вопрошающий. Клянусь, у девушек какой-то дар с рождения, потому что все без исключения умеют читать по глазам и мимике своих подруг. Полина как раз спрашивала меня, что я забыла с Кузнецовым и почему не танцую с Ромой. Я дала четкий ответ, что сама слабо понимаю и ничего по этому поводу сказать не могу. Полина выглядела какой-то уж слишком обеспокоенной, будто знала что-то, чего не знаю я, но больше мне ничего не сказала, продолжив танцевать и при этом оставшись на взводе — похоже, вся сказочность момента для неё канула в бездне.       Я надеялась, что Рому не задел мой выбор. В смысле, это ведь не так важно, с кем танцевать в первую очередь, верно? И так понятно, кому я отдаю предпочтение. Серёжа был таким настойчивым, что я растерялась. И всё же закрывать глаза на очевидное и не признавать того, что он вёл себя странно, — глупо. Я понимала, что обязана разобраться в этом, чтобы успокоить колышущуюся душу.       — Серёжа, что происходит между тобой и Ромой? — впервые за весь танец смотрю ему прямо в глаза и окончательно убеждаюсь, — всё это время он смотрел на меня. Возможно, даже неотрывно.       — Между нами ничего нет, клянусь. Он предан только тебе, — уголок его губ дёргается вверх, выдавая юмористичный настрой. Вот теперь-то узнаю прежнего Кузнецова — несерьезный и дурковатый.       — Серёж, я серьёзно, — места для веселья не осталось, потому что здесь определено что-то творилось. Какие-то тайные заговоры, не разрешенные конфликты, стычки, — да что угодно! Я бы посмеялась над шуткой Серёжи, не будь мне так неспокойно. Ответ зарыт глубоко под землей, а я жажду вытащить его на свет. За моей спиной всё это время что-то происходило. Пришло время узнать, что Рома с Серёжей не поделили.       — Есть кое-что, чего мы оба желаем, но что получит только один.       — «Кое-что»? — переспрашиваю я, намекая, что такой расплывчатый ответ мне не подойдет. Ничего ведь не ясно!       — Кое-кто, — исправляется Серёжа.       Видимо, весь ужас отразился на моём лице, потому что Кузнецов стал вглядываться со всей скрупулезностью, но новых подробностей, имеющих силу окончательно меня добить, не добавлял. «Кое-кто»… Неужели Полина охмурила своими феромонами ещё и Серёжу? Не скажу, что сильно удивлена, всё-таки сама недавно признавала всю блистательность её персоны, но один кусочек пазла всё никак не хотел встать в ряд с остальными собратьями.       Серёжа сказал, что они оба жаждут этой роковой похитительницы сердец. Оба. Я всё это время была слепа и не замечала оставшихся в Роме чувств к Полине? Стоило мне подумать, что у нас всё замечательно, как всплывает это. Это, что, в самом деле часть проклятия? У меня какой-то запрет на то, чтобы побыть счастливой хотя бы жалкие сутки?       Ради чего Серёжа мне это рассказал? Чтобы увеличить свои шансы сойтись с Полиной, или чтобы предостеречь меня? Уже все в курсе наших с Ромой отношений, но что, если Серёжа был тем, кому известно чуть больше? Он мог прознать о симпатии Ромы и решить воспользоваться этим, направив убийственный компромат против соперника. Таким образом Кузнецов убьёт сразу двух зайцев — расчистит себе путь, избавившись от конкурентов, и спасет меня от страшной ошибки, не позволив остаться с человеком, который водит меня за нос.       Я почувствовала слабость в ногах и влагу в глазах. Мне хотелось скрыться в каком-нибудь укромном местечке, дать волю эмоциям и ещё раз хорошенько всё обдумать. Ничто иное воспринимать сейчас я была не в состоянии. Единственное, чего мне хотелось — это оставить Серёжу на танцполе одного и убежать на край света. Я понимала, что, ещё чуть-чуть, и меня задушат слёзы. Эффект пока не нахлынул разрушительным цунами лишь потому, что я не до конца осознала услышанное.       — Это ты, Аня, — голос Серёжи звучит глухо, но когда до меня доходит весь смысл сказанных им слов, почва чуть не уходит из под ног. Все надуманные теории о Роме с Полиной разбиваются в пух и прах, потеряв всякий вес и мгновенно забываясь. Серёжа, судя по всему, заметил, что я начала выдумывать навороченные сюжеты в голове и поспешил меня успокоить. Не успокоил. Теперь я взволнована пуще прежнего.       Мои глаза метались по лицу парня, пытаясь уличить его во лжи. Серёжа Кузнецов, с которым я познакомилась в седьмом классе, наверняка бы расхохотался и сказал, что это была обычная шутка. «Видела бы ты сейчас своё лицо, Синичкина!» — так бы сказал Серёжа Кузнецов, но не тот, с кем я сейчас делю место на танцевальной площадке.       — Я ждал немного другой реакции, — грустновато улыбается Кузнецов. Даже сейчас пытается шутить. Ему, пожалуй, ещё более неловко, чем мне.       — Какой?.. — тихо и сдавленно спрашиваю, удивляясь, как меня вообще угораздило выдавить из себя хоть какой-то звук, напоминающий внятную речь.       — Что ты тут же оттолкнешь меня, попросишь больше никогда к тебе не приближаться и оставить вас с Ромой в покое. Могу я расчитывать что, раз ты не разозлилась, у меня есть шанс? — он подмигивает мне, какой-то уж слишком веселый, а я бледнею, точно поганка.       — Серёжа, я…       — Шучу. Я шучу, — мгновенно говорит парень и замолкает, отвернувшись в сторону танцующих. В моей голове завывал ветер. Я пыталась прогнать по кругу сказанные им слова, но из раза в раз сбивалась и приходилось начинать с начала. Снова безуспешно.       Я с опаской поглядывала на парня, который упорно избегал встречи взглядами, и не могла подобрать слов. Я же ничего не перепутала, он только что признался мне в чувствах? В это даже верится с трудом… Все эти годы я считала его не более, чем другом, — думала, и он того же мнения, — но сейчас, когда мне всё известно, я не могла смотреть на него как прежде.       И даже на минуту не выходило взглянуть на Серёжу под другим углом. Парня в нём я не видела, сколькими достоинствами он бы не обладал, а хороших качеств у него, на минуточку, предостаточно.       Я осмелилась раскрыть рот, решив импровизировать и подбирать слова на ходу, но застыла: Серёжа внезапно приблизился ко мне лицом и, прикрыв глаза, прислонился своим лбом к моему. Мы уже не танцевали, а просто стояли. Фон стал размытым, музыка будто звучала из-под воды. Почему-то я не подумала о том, что, если на нас посмотрят, у них возникнет куча вопросов. Но дело в том, что у меня их не меньше.       — Мне… — начинаю я, по мере поступления набираясь смелости, чтобы продолжить, — жаль, что я этого не замечала. Правда. Тебе, наверное, было нелегко…       — Чш-ш-ш, — попросил он, не поднимая век, как если бы я мешала ему медитировать. Я не понимала, чего Серёжа добивается, но из уважения к нему и нашей дружбе не стала вредничать и действовать по-своему. Ответить на его чувства взаимностью я, разумеется, не могу, но по крайней мере исполнить маленькую просьбу мне под силу.       — Ты не обязана ничего говорить, — вдруг сам начинает Серёжа, приоткрыв глаза и встретившись с моими — растерянными и сочувствующими. Никто не мечтает увидеть на лице своего объекта симпатии сожаление, никто не хочет, чтобы его жалели. Я видела это и по Серёже тоже. — Я хочу запомнить этот момент таким: где хотя бы на пару минут создается иллюзия, будто мы здесь совсем одни и больше нам никто не нужен.       Я прикусила язык. Слушать это было больно и непросто. Что бы не произошло, Серёжа в первую очередь мой друг. Он был рядом со мной, когда, казалось бы, не осталось никого, и кем бы я была, оставь его сейчас разбираться со своими чувствами в одиночку, проявив жестокое хладнокровие?       Но горькая правда в том, что мне ему не помочь. Совсем никак. Единственное противоядие от трещины в сердце — любовь, а спасёт Серёжу только моя ответная симпатия. Это было невозможно, поэтому я могла лишь повторять, как мне жаль.       Серёжа заслуживал любви больше, чем кто-либо ещё. И я знала, что рано или поздно он встретит достойную — ту, которая откроет для него второе дыхание, покажет, сколько в жизни маленьких радостей. Позволит понять, что один единственный человек способен подарить все эти радости жизни одним своим существованием.       Я упустила момент, когда песня стихла и со всех сторон раздались аплодисменты диджею за отличную музыкальную подборку. Серёжа не стал позволять себе слишком многого, сделав шаг назад сразу же, как закончилась композиция. Момент, когда мы стояли друг напротив друга, выглядел неловко, и я не знала, как его прервать. Зато знал Кузнецов.       — Много не пей, Синичкина, — снова натянул улыбку Серёжа, но его грустные глаза не давали забыть о состоявшемся разговоре. — А не то из кустов под утро будем вытаскивать тебя.       — Иди ты, — устало улыбаюсь ему в ответ, вяло махнув рукой, мол: «шуруй давай». Серёжа растянул губы шире, похожий на себя прежнего — в седьмом классе и до того, как принял мой отказ. Он сунул руки в карманы брюк и откланялся, оставляя меня на танцполе одну. Все уже разбредались, возвращаясь на свои места, а я всё стояла и стояла, переваривая случившееся.       И с чего я вообще решила, что выпускной пройдет без происшествий?