Синичка

      — Полина… — пытаясь отдышаться, лепечет Антон, чуть ли не сгибаясь пополам, — она… Она пропала.       Я только раскрыла рот. Слова не шли, а мыслей был избыток, чтобы выхватить хоть одну дельную. Голос пропал вместе с известием об исчезновении Полины.       — Ещё раз? — ощетинился Рома, нахмурившись. Он злился не на самого Антона, а на принесенную им весть. Как и я пытался переварить услышанное.       — Полина пропала, — четче повторяет Антон подрагивающим голосом. Он выглядел растерянным, напуганным. Таким я видела его впервые.       Антон, как и Рома, зачастую был собран и рассудителен, старался не поддаваться панике, а сейчас напоминал загнанного в угол зверека, который не знает, куда ему приткнуться и что предпринять. Порываешься бежать сразу в обе стороны, но невозможно разорваться надвое.       Я разделяла его смятение. Что значит Полина пропала? Куда, зачем, почему именно сейчас? Она, как и мы все, в нетерпении отсчитывала дни до нашего отъезда. Не стала бы Полина пропадать куда-то по собственной воле, да ещё и так внезапно. Если только…       — Ну так что, мы едем? — крикнул кто-то из толпы собравшихся. Антон, хоть никто и не обращался к нему лично, твердо настоял:       — Я никуда без Полины не поеду.       Конечно, не поедет. Я тоже не найду в себе наглости бросить подругу на произвол судьбы. Тем более, что мы не знаем, куда она делась и что с ней. Я попросту не смогу безмятежно ехать в стучащем колесами поезде и не думать об этом. Уеду со спокойно душой лишь когда узнаю, что Полина в безопасности.       К нам подтянулся Марк. Мы рассказали о случившемся и ему тоже. Его мальчишеское озорство тут же улетучилось, всегда вздернутые уголки губ потянуло вниз. Парни многозначительно переглядывались, будто обсуждая что-то на сознательном уровне, и не посвящали меня в детали. А я была сообразительной и сама догадалась, о чем они думают. Чёрный, будь он триста раз неладен, гараж.       Когда дети пропадали, то виновником делали только одного, даже те, кто не верил в мистику. Такие уникумы приписывали Чёрному гаражу более реалистичную угрозу, а название было лишь условностью для так званого маньяка.       Но почему Хозяин леса вернулся преждевременно? Не прошел и десяток лет, чтобы он пробудился от спячки. Что-то здесь не сходилось, и это путало ещё сильнее. Даже когда я думала, что наконец во всём разобралась, схема напрочь слетала с рельс, меняя направление и правила игры.       — Как думаете, что могло произойти? — я не била в цель, вместо этого говорила загадками. Не хотела подтверждать ни их, ни свои догадки. Меня пугала вероятность того, что мы окажемся правы.       Чуть ли не впервые я всем своим существом желала ошибаться. Пусть всё обернется не так скверно. Вскроется, что Полина просто ушла на профилактическую прогулку, забыв предупредить родных и потеряв счет времени.       — Всё, что угодно, — тоже не выражая ясности, отвечает Рома, который, судя по его хмуро-сосредоточенному лицу, уже генерировал какие-то пути решения. Мы понимали, что медлить нельзя. Медлительность может стоить Полине слишком многого.       — В чём дело, молодежь?       Вот только его нам здесь и не хватало. Папа подходит, уперев руки в бока, и внимательно оглядывает наши встревоженные физиономии. Чересчур долго задерживается на Роме, а тот отвечает ему с вызовом — на подсознательном уровне недолюбливает человека, который причинил нам с мамой столько боли. А папа, в свою очередь, изучал моего кавалера, видимо очень хорошо запомнив, с кем я танцевала на выпускном.       — Подруга пропала, — не без уважения делится Антон, понимая, что без помощи взрослых мы, увы, бессильны. Он тоже не питал к моему отцу симпатии, но обстоятельства не те, чтобы выяснять отношения или вредничать. Порой необходимо надавить гордости на горло, и я готова пойти на это, если папа поможет в поисках Полины.       — С чего вы взяли, что она пропала? — скептически поинтересовался папа. В отличии от нас вёл себя спокойнее удава. — Может, ушла куда-то и забыла сказать?       — Нет, папа, она именно пропала, — возражаю с нарастающим раздражением. — Ты не знаешь, что тут происходит.       — А ты, полагаю, хорошо в этом осведомлена? — по-прежнему спокойно, но с явным недовольством папа приподнимает бровь. Я внутренне поморщилась и проигнорировала пренебрежительный тон.       Папа как обычно: всему для него есть рациональное объяснение, а мы, несносные дети, ничего не смыслим и заведомо разводим необоснованную панику, которая делу не поможет. Вот только не всему можно найти объяснение. Этот посёлок как раз славится своими необъяснимыми событиями. Не покинь нас папа несколько лет назад, был бы осведомлен не хуже местных.       Как выяснилось, отвезти нас на вокзал сейчас в любом случае не выйдет. Водитель, покрывая автобус и свою работу трехкратным матом, сетовал на жизнь и неустанно причитал. Придется ждать неопределенный час, прежде чем нас смогут забрать. Это даже к лучшему. Всё равно вся радость от переезда отошла на второй план, а первый заняло мистическое исчезновение подруги.       Где же ты, Полина, почему так спонтанно провалилась сквозь землю? И какова вероятность, что ты не попала в страшную беду?..

***

      Раз мы уже никуда не ехали, у Антона нашлось время, чтобы прийти в себя и внятно рассказать о том, как всё было.       По его словам он прибыл под дом Морозовых в оговоренное время, чтобы забрать Полину и вместе отправиться на остановку. Антон был воодушевлен, ведь момент истины, которого все так ждали, наконец настал. Он не мог быть счастливее: несмотря на изначальные планы касательно его учёбы в Харькове, он едет в один город с неразлучными друзьями и не вынужден расставаться с любимой девушкой. Они проведут бок о бок ещё, как минимум, несколько лет, и это вселяло надежду.       Время шло, Полина всё не появлялась, и Антон решил постучать — может, дома что-то задержало? В первый раз ему никто не открыл. Прождал Антон по меньшей мере минуты две, и тогда постучал повторно. Здесь тоже ждала неудача. Только он поднял руку, чтобы постучать в третий раз, как дверь отворилась. Вот только вместо Полины перед Антоном предстал Харитон.       Полина никогда не позволяла своему дедушке лишний раз напрягаться и выполняла абсолютно все бытовые обязанности, даже самые мелкие, самостоятельно. Полина очень сомневалась в своём отъезде, ведь не могла бросить парализованного дедушку. Она понимала, что не сможет провести с ним все свои годы, но и оставить родного человека, «авось пронесет», тоже. Ему был необходим присмотр на постоянной основе.       К счастью, судьба распорядилась как нельзя кстати, подкинув семье Морозовых беспроигрышный вариант. Сиделка нашлась, и не какая-то чужачка, а внучка доброго знакомого Харитона ещё со времен молодости. Они с её дедом учились вместе и оставались добрыми приятелями после. Девушка по имени Настя была не намного старше Полины — всего-то двадцать третий год пошёл.       Тот самый приятель, земля ему пухом, больше не ступает по этой земле, зато внучку, специализирующуюся на уходе за детьми и людьми преклонного возраста, даже уговаривать не пришлось. Она согласилась на сотрудничество сразу, как узнала.       Дед Насти всегда хорошо отзывался о Харитоне, а потому её согласие было обусловлено подарком покойному деду. К тому же Настя нуждалась в работе, а что может быть лучше, чем двигаться по карьерной лестнице с приятным человеком под боком? Насте всегда было интересно посмотреть на этого Харитона, о котором она наслышана, но никогда не видела лично.       Настя должна была прибыть уже сегодня, но, судя по всему, время ещё не пришло, потому что дверь открыла не она. Антона кольнуло сомнение где-то под ребрами, но он отвадил это чувство. С чего бы чему-то пойти не так? Сегодня ведь такой замечательный день, и погода радует! Посёлок как никогда благосклонен к ним.       Антон, соблюдая вежливость, спросил, как скоро Полина будет готова выходить. Выражение лица Харитона теперь будет сниться ему во всех тревожных снах. Он, казалось, тоже ничего не понимал. Сказал, что девушка вышла из дома ещё минут десять назад, сославшись на то, что хочет дождаться Антона на улице.       Антон запаниковал не сразу, а вот до Харитона доходило быстрее. Он, забеспокоившись не на шутку, даже попытался подняться с инвалидного кресла, что выглядело ни больше ни меньше душераздирающе. Антон поспешил усадить его обратно — ну куда человек с парализованными ногами собрался?       Харитон продолжал тараторить об одном и том же: где же его ненаглядная внученька и куда она подевалась. От волнения Харитона в животе Антона верткие акробаты исполняли искусные трюки.       Антон попросил старика не нервничать и никуда не уходить (уже позже понял, какую глупость сморозил), а сам выбежал за калитку и принялся надрывать горло, кликая Полину. Ответа не было. Посёлок будто насмехался над его попытками, посылая вместо голоса Полины шум дневной жизни: пение птиц, шелест листьев и лай дворовой собаки. Отзывались все, но не та, кого искали.       Чем дольше Антон погружался в анализ сложившейся ситуации, тем быстрее его охватывала паника. Полина бы не ушла по доброй воле, и словом не обмолвившись, с ней определенно, совершенно точно стряслось несчастье.       Антон живо вернулся в дом, с порога наблюдая, как Харитон говорит с кем-то по телефону. Он успел обзвонить многих, пока Антон носился по району в попытках отыскать указывающие на Полину подсказки. Но она как исправилась, точно наваждение в знойную пору.       Харитон связался с милицией и ответил на звонок прибывшей Насти — она уже стояла на вокзале и решила оповестить доброй вестью старичка. Харитон поведал ей о том, какое горе у них приключилось, и весь энтузиазм Насти улетучился. Она хотела обрадовать семью Морозовых, с которой ей не терпелось познакомиться, но никак не ожидала, что её прибытие принесёт с собой такие беды.       Разумеется, Настя не имеет к этому никакого отношения — ни прямого, ни косвенного, — но на душе от этой новости стало гадко. Такое ужасное событие омрачило её приезд, но делать было нечего. Настя пообещала добраться до посёлка так быстро, как только сможет, и помочь найти девочку.       Харитон, переживающий не меньше Антона, умудрялся его успокаивать.       — Полина не глупая девочка, выкарабкается, — заверил Петрова Харитон, хотя выглядел не лучше. Антон прямо-таки побледнел, вцепившись пальцами в дверной косяк. Силы его разом иссякли.       Харитон, поди, больше утешал себя, нежели переживал о состоянии молодого человека. Но паникой делу не поможешь, и как старший, пусть и не дееспособный, он обязан держаться, не нагнетать. Волнение оставит молодой крови, а сам не поддастся.       Харитон между делом поинтересовался, не ушел ли ещё их автобус. Антон не сразу понял, к чему был задан вопрос. Потом же в голову, как птица в стекло, врезалось осознание — он совершенно об этом забыл. Там ведь сейчас все остальные. Они не ведают о том, что произошло… Может, и Полина по какой-то причине решила не дожидаться Антона и пойти к остановке в одиночку? Неприятное и ничем не подкрепленное предположение, но Антон согласен на что угодно, только бы Полина оставалась невредима.       Антон не мог позволить друзьям уехать, не рассказав о происшествии. Сообщив Харитону, что побежит заручиться поддержкой, и получив напутствие из разряда «с Богом, мальчик мой», Антон, не теряя ни минуты, припустил что есть мочи.       На уме крутилась одна прилипчивая мысль, придающая мотивации бежать, бежать и продолжать бежать во что бы то ни стало: «Только бы успеть».       Ну а что было дальше уже известно: Антон, не жалея собственных ног и тлеющих легких, добрался до остановки как раз вовремя и встретился с нами. Рассказал обо всём, что на данный момент известно ему самому, и теперь уже мы совместно раздумывали над нашими дальнейшими действиями.       Пока все собирались и гадали, как быть, местная милиция скооперировалась и прибыла на место вызова — к дому Морозовых. Во дворе толпились и шушукались зеваки. Давненько посёлок не колыхали никакие сенсационные события.       Выслушав показания очевидцев — Харитона и Антона, — было принято решение собрать поисковую группу. Желающих найти заблудшую оказалось немало, и дедушка Полины непрерывно благодарил каждого, кто выступал добровольцем. Ясно было одно — действовать надо немедля, ведь неизвестно, где сейчас находится девушка и в каком она состоянии. Нужно прошерстить каждый закоулок в посёлке до прихода темноты.       Милиция убеждена, что далеко уйти Полина (по своей или чужой воле) не могла, а я не была уж так в этом уверена. Нет смысла объяснять доблестным хранителям порядка, что в исчезновении может быть замешано нечто более таинственное, нежели обыкновенная девичья легкомысленность.       Может, мне не стоит спихивать все невзгоды на некое проклятье, но разве в этом Богом забытом месте бывает по-другому? Если что-то и происходит, то лишь по вине загадочного проклятья.       И всё же ни с кем этими мыслями я не делилась, даже с ближними. Не знаю, что они себе думают и допускают ли мысль о причастных к этому мистических силах, но мне стоит быть осторожнее с тем, что я говорю и кому. Не хочу ловить на себе косые взгляды местных, а тем более друзей. Здесь и без меня хватает «сумасшедших».       Поисковых групп собралось немало, как и стремящихся поучаствовать. Я ещё никогда не видела такой сплоченности у жителей посёлка. Всегда казалось, что их главное кредо: «Каждый сам за себя», но просчиталась. Все неравнодушные сейчас внимательно слушали распоряжения милиции, внимая тому, какая группа куда отправится.       Я даже заприметила в толпе Талалаева, что меня крайне удивило. На него искоса глядели, задаваясь вопросом, что главный затворник посёлка забыл среди «нормальных» людей. Но местный сумасшедший искренне желал помочь. Зная его историю с дочерью, неудивительно, что он проявил пылкую инициативу и присоединился к остальным следопытам. Талалаев просто не мог оставаться в стороне, когда история повторяется прямо у него под носом. Ему ли не знать, насколько разрушительны бездействие и чужое равнодушие.       Я не оставляла надежды, что эта история отличается от той, которую Сеня пережила незадолго до своей смерти…       Талалаев неожиданно посмотрел в мою сторону и тоже изумился, заприметив меня среди толпы. Он будто спрашивал у самого себя, почему я здесь, а не где-то ещё. Но где мне быть, как не здесь? Близкая подруга объявлена пропавшей без вести, я обязана проявить содействие в её поисках, иначе нельзя.       Талалаев поспешно отводит взгляд, поняв, что я без стеснения глазею на него в ответ. Да уж, тип странный, но его жажда помочь поощряется. Нам нужно как можно больше людей, чтобы взять в охват большую часть прилегающих территорий.       — Есть несколько секторов, которые необходимо проверить, — громогласно вещал серьезный милиционер, пока мы чувствовали себя военнослужащими под покровительством грозного генерала. На нас лежала огромная ответственность за обязанности, которые на нас возложили. — Обыскать нужно каждую щель, но чтобы дело пошло быстрее, мы разделим вас по точкам…       Уже сформировавшимся подгруппам милиционеры раздавали территории. Постепенно кучки разбредались в разные стороны. Наконец очередь дошла и до моей дивизии — нам выделили лесную местность. Мне сразу стало не по себе. Позвоночник лизнул секундный страх, но я обуздала его. Ради Полины, моей подруги, я полезу хоть в самое пекло. Кто знает, возможно, она уже там, и нам придется доставать её из самых недр земли...       Неизвестно, какие ужасы Полина сейчас переживает, мне глупо бояться. Тем более, что пойду я не одна — вместе со мной отправятся ещё люди, преимущественно взрослые. Увы, никого из друзей со мной не будет, их отправили по другим направлениям, но, к примеру, тот же Рома, если верить милиционеру, будет неподалеку от леса со своей группой.       Мы уже собирались выдвигаться, как к нам присоединился новичок, и я внутренне, а может и внешне скривилась. Наверное, я слишком напряженно вглядывалась в лицо новоприбывшего, потому что он лениво повернул голову в мою сторону, окинув липким взглядом с головы до ног.       Миша собственной персоной.       Меня обуяла такая неприязнь, что заскрипели зубы. Я сжимала челюсти, как делала мама, когда была чем-то крайне недовольна. Наличие Миши в нашей поисковой группе меня абсолютно не радовало, но я не могу позволить мыслям о нём занять голову. Она нужна мне чистой и рабочей, чтобы действовать без заминок и ловко подстраиваться под обстоятельства.       — Что ты тут забыл? — резко спрашиваю у Миши, который первее меня раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.       Миша закрывает рот, не ожидая, что я осмелюсь продемонстрировать характер и заговорить первой, но после недолгой заминки отвечает:       — Помогаю в поисках. А что, не похоже?       Я пробурчала ругательства, не подходящие для использования девушкой моего возраста, и не стала больше с ним любезничать. Вместо этого отправилась с другими членами группы в доверенную нам местность. Миша посеменил следом.       Я чувствовала его присутствие каждой напряженной клеточкой тела, и оттого не могла расслабиться ни на секунду. Это как оказаться с накормленным львом в одной клетке — прямой угрозы нет, но ты ждешь, что рано или поздно придется защищаться, ведь лев не будет сытым вечно.       Даже прочесывая лес и выкрикивая имя Полины, у меня никак не укладывалось в голове, что Миша, тот самый Миша, который так отвратительно обошелся с нами на вечеринке, присоединился к поискам. Вот на кого на кого, а на благодетеля этот придурок совсем не тянет.       Миша рыскал неподалеку, я могла его видеть и слышать, но не сосредоточиться на важном, — всё ждала какой-нибудь подставы, напрягаясь всем телом, когда Миша, по моим меркам, становился слишком близко. Чего уж там, с ним и на расстоянии в десять метров будешь чувствовать себя некомфортно.       В этом лесу, при таких обстоятельствах и рядом с Мишей я не чувствовала себя защищенной. Остальные участники распределились по лесу и находились на достаточном расстоянии, чтобы в случае чего не услышать моих зовов о помощи. Сейчас я боялась не Хозяина леса, который, возможно, обитает где-то поблизости, а Мишу — не менее опасного преступника. С виду весьма миролюбивый, смазливый парень, но как только ты встанешь напротив, увидишь всех чертей Ада, скопившихся в его карих радужках.       Миша равняется со мной и я незаметно увеличиваю дистанцию, делая несколько шагов вбок. Может, если я буду делать вид, что не замечаю его, он не станет лезть? До этого мы просто брели вместе и пока что ничего страшного не произошло.       Возможно, мне не о чём беспокоиться и поиски пройдут мирно, без дополнительных и, очевидно, несвоевременных происшествий. Нам и без того хватает проблем, хочется надеяться хоть на каплю благоразумия в пустой башке Миши.       И всё прошло бы гладко, если бы ему не приспичило со мной заговорить.       — Поездка в столицу сорвалась, да?       Челюсти сжались крепче, норовя проломить ряды зубов в смертельном противостоянии. Если продолжать упорно игнорировать этого назойливого паренька, то рано или поздно он отстанет. Не знаю, как у него с терпением, но я могу и побороться — его слова против моего молчания.       — Птичка язык проглотила? — не сбавляя темп и наклоняясь вперед, чтобы заглянуть мне в лицо, насмешливо обращается Миша. Не знай я всю его подноготную, решила бы, что он флиртует, причем вполне безобидно — выглядел соотвествующие, а его легкая улыбка располагала к себе.       Ещё и фамилию мою выведал... Клички, созвучные с ней, имели право придумывать только близкие мне люди. Из уст Миши звучало как оскорбление. Хотелось ответить ему что-то эдакое, заткнуть за пояс, но я не отклонялась от основной и самой верной тактики. Нужно продолжать игнорировать его в том же духе, и тогда я выйду победителем. Возможно, даже останусь невредимой.       — Слушай, я же… — Миша хотел предпринять очередную попытку разговорить меня, а я не выдержала и отрезала:       — Не разговаривай со мной, — твердо настаиваю, ускоряясь. Но на своих двух, в то время как у оппонента ноги-то подлиннее будут, далеко не уйдешь.       — Не будь такой букой, я всего лишь пытаюсь разрядить обстановку, — улыбается Миша. Для него происходящее, что, сродни шутке? Ещё бы он беспокоился о девушке, которых ни во что не ставит. Противно даже просто дышать с ним одним воздухом, не то что вышагивать плечом к плечу.       Я снова вырываюсь вперед, продолжая делать то, за чем мы здесь, собственно, и собрались — звать Полину. Она всё не отзывалась и не отзывалась, но я не теряла надежды. Должна же быть где-то, далеко или близко — не важно. Найти Полину наша прямая обязанность, которую мы намерены выполнить.       Так просто мы не отступим. Если понадобится, хоть из-под земли достанем, но домой вернем. Ей же, наверное, сейчас так страшно — где бы она не была… У меня сердце кровью обливается, как только думаю об этом. Тысячи штыков пронзают сердце, если задуматься, в каких кошмарных условиях Полина дожидается спасения…       — Так куда поступать надумала, птичка? — снова слышу голос Миши, сравнимый с рвотным позывом. А он упрямый: опять поравнялся со мной, чтобы продолжить доставать. Как бы я не надеялась, что мой бойкот станет для него красноречивее колких слов, по-крупному ошиблась. На Мише это, увы, не сработало, поэтому мне пришлось срочно менять тактику.       Я резко затормаживаю. Миша, кто бы сомневался, следует моему примеру. Мы стоим лицом к лицу, и я вспоминаю весь пережитый ужас того дня при одном взгляде на него. Но этот страх показывать перед ним мне не хотелось, поэтому я соскребла всю свою смелость и вполне убедительно выдала:       — Думаю, довольно-таки очевидно, что ты — последний человек, с кем мне хотелось бы говорить, да и в целом находиться здесь. Поэтому, будь добр, не лезь. Ты мне противен, — и я, не дожидаясь ответа, продолжаю свой путь по лесу. Нам ещё столько нужно проверить, а растрачивать время на беседы, да ещё и с этим моральным уродом, не стоило свеч.       Доходчивым Миша не был, это уж точно. Сколько ему сейчас? Где-то в районе двадцати и выше, наверное, а ума за время нашей разлуки не прибавилось. Он остался прежним: тупоголовым, настойчивым и крайне неприятным типом. У него симпатичная моська, которая, несомненно, завлекает в свои сети целые табуны девушек, но это до поры до времени. Стоит заглянуть вглубь, как поросшую внутри него плесень становится видно невооруженным глазом.       Это самая настоящая ирония — Миша, который год назад пустил нас с Полиной в пляс по девятому кругу Ада, сейчас помогал в её поисках. Прямо-таки рыцарь на белоснежном коне. Вот только рыцарь этот липовый, а конь перекрашен дешевей краской, которая смоется при первом же ливне.       Если бы не знала Мишу, то восхищалась его рвением творить добрые дела и помогать тем, кто в этом нуждается, но я знала его куда ближе, чем мне бы того хотелось. Произошло это знакомство, стоит заметить, не по моей воле и не при лучших обстоятельствах.       Но и здесь есть свои плюсы — предупрежден, значит вооружен. Я не верила, что Миша изменился и в самом деле хочет вернуть потерянную девушку домой, за этим стоит что-то ещё. А что именно, мне неизвестно, поэтому остается только держать ухо востро и быть осторожной.       После моей откровенности Миша, как мне показалось, отстал во всех смыслах — я не оглядывалась, но шагов за собой не слышала. Возможно, он пошел в другом направлении, чтобы не смущать меня своей компанией. Может, и в самом деле поумнел, и до него наконец допёрло то, что я настойчиво пыталась донести.       К своим почти уже восемнадцати годам мне стоило бы научиться одной вещи — не делать поспешных выводов. Из-за этого растрачивается бдительность, которая, ни много ни мало, способна как никто другой сыграть с тобой злую шутку. Так произошло и со мной.       Торопливый хруст хвороста за спиной стал первым предзнаменованием, но моя реакция оставляет желать лучшего. Когда я наконец обернулась, было уже поздно. Миша, очутившийся позади слишком быстро, оттеснил меня к ближайшему дереву — да так упорно, что я чуть не запнулась о выглядывающие из-под земли коряги, — и заставил прижаться к стволу спиной.       Миша упёрся обеими руками по бокам от моей головы. Я оказалась заточена в ловушку. По его лицу видно, что лимит терпения исчерпан, и я снова увидела того человека, которого мне «посчастливилось» узнать на вечеринке.       — Отойди, — стараясь, чтобы голос не дрожал, требую я, не опуская взгляда и смело встречаясь с потемневшими глазами Миши.       Мне до жути страшно, ведь рядом никого, кроме нас, но чёрта с два я буду плясать под его дудку. Он ждёт, что я буду слёзно умолять его отпустить меня, но я не доставлю ему такого удовольствия. Возможно, эта опрометчивая отвага ещё обведет меня вокруг пальца, но я буду бороться до конца.       Миша бездействовал, не пытаясь завалить меня на лопатки или сделать больно. Вместо этого смерил разъяренным взглядом, как если бы я добротно так задела его хрупкое эго, запрятанное глубоко под оболочкой.       На вечеринке глаза Миши блестели от алкоголя, но сейчас блеска им добавлял гнев, неизвестно откуда взятый. Неужели ему так тяжело принять отказ в чём бы то ни было? Страшно представить, как бы всё обернулось, откажи ему кто-нибудь в отношениях. Живыми не отпустил бы, заставил пострадать и заодно пожалеть о «неправильном» выборе.       — Такая вся из себя крутая и важная, — хмыкнул Миша, но веселья не было ни в одном глазу. Он открыто насмехался надо мной, но пока только словесно. — Вы и впрямь с Ромой два сапога пара. Неудивительно, что в конце концов спелись.       Миша как будто разговаривал сам с собой. Чем больше он говорил, тем быстрее смысл сказанного ускользал от меня. При чем здесь Рома, и почему это мы — два сапога пара?.. Любой, кто так или иначе знает нас, скажет, что мы с Ромой совершенно разные. Именно поэтому все, кто узнавал о наших отношениях, искренне поражался тому, что мы смогли заинтересовать друг друга.       Мише многое известно, а ещё больше настораживает, что ему столько известно именно о нас с Ромой. Моя паранойя так не вовремя проснулась, накидывая тревожные мысли о том, что весь этот период кто-то следил за нами, а мы и не догадывались. Поджидал у дома, заглядывал в окна, следовал по пятам, чтобы узнать как можно больше деталей и потом принести целый доклад о нашей жизни этому уроду…       Дыхание панически участилось. Мне казалось, что всё вокруг меркнет, но мысленно давала себе оплеуху, чтобы держаться. Если вдруг потеряю сознание прямо здесь, кто знает, что Мише взбредет в голову сделать. Отомстить — да, но зачем ему это? Не спорю, мы расстались не самым лучшим образом, но ведь в тот вечер состоялась наша последняя тесная встреча, после которой мы оба рьяно делали вид, что не знакомы. Открыто не замечали, проходили мимо, если случайно сталкивались.       За что Мише мне мстить? Жаждать отмщения стоит мне, но никак не ему. Или я, как это обычно бывает, снова не ведаю о чем-то, что могло бы подтолкнуть Мишу на нелогичный с первого взгляда шаг?.. Есть ли что-то ещё, тщательно скрытое от меня?       — Ну же, давай. Выскажи всё, что у тебя на уме. Какой я ущербный, никчемный, как вызываю у тебя отвращение, — пропитанные ядом слова летят мне в лицо. Я подавляю желание зажмуриться, оградиться от его близкого дыхания.       На долю секунды, как стрела, разрезающая тонкую пелену, я уловила отблеск отчаяния на его лице. Моё лицо захотело вытянуться от удивления, но я совладала с собой. Перед Мишей вообще не хотелось показывать никаких эмоций, чтобы насолить вдвойне. Он только и ждёт бурной реакции, но сильнее по его самолюбию придется удар безразличия.       — Думаю, ты и сам это знаешь, мне незачем говорить вслух, — нахожу в себе смелость выбросить дерзость подрагивающими губами. Стоило видеть, как покадрово менялись эмоции на его лице: шок, осознание, брезгливость, и уже знакомая ярость.       Страшная ярость, потому что взбешенный Миша ударил руками в столб, отчего на плечи посыпалась крошка коры. Я вся сжалась, но не попыталась увернуться или что-то предпринять. Он по-прежнему не трогал меня, но пытался задавить психологически. Не знаю, как долго это продлится, но пока что не в его интересах заставить меня пострадать. А я не знала, чего от него ожидать, поэтому внутреннее содрогалась при каждом шевелении.       — О да, я знаю, — Миша улыбается какой-то больной улыбкой, склоняясь к моему лицу. Мне было противно от его теплого дыхания, и я отвернулась, болезненно вжимаясь лопатками в неровный столб. — Все вы так считаете, все до единого. Чем я заслужил такое отношение, а? Чем я хуже, скажи мне?!       Я чуть не пискнула, когда он повысил голос. Мне было страшно от того, насколько неадекватно Миша себя вёл. Он как душевнобольной говорил о чём-то с нездоровым пристрастием, а я ничего не понимала. Для меня всё звучало, как бессвязный бред. Позже дошло, что таким образом Миша изливал душу. Странно только, что главным и единственным слушателем стала я, причем не добровольно. С Мишей вообще ничего не случается по собственной воле.       — Да я же, сука, всё делал. Всё! — продолжал прикрикивать Миша, а я сделала вывод, что разумнее будет помалкивать. Он уже не отдавал себе отчета, поглощенный отчаянием в смеси с задетой гордыней. — Вокруг меня всегда собирались люди, потому что я был щедр с ними. У меня есть, чем поделиться, и я отдавал всё, что у меня было. Да я охеренный друг, люди должны любить меня! А любят? Хрена с два. Вместо того, чтобы боготворить меня — достойного, — они обращают внимание на каких-то жалких червей, вроде Пятифана. Он не сделал абсолютно ничего, чтобы заслужить их признание, а я делал всё, и тем не менее остался позади. Почему так, а, Аня? Скажи мне. Ну же!       Я ничего не говорила, косо поглядывая на Мишу, пытаясь поймать момент, когда мне сильно не поздоровится. Я была уверена — с минуты на минуту он может сорваться и отыграться на мне. Отчего ж нет? Лучше времени не найти: все заняты поиском Полины, за которым, не исключено, стоит возвратившийся «преступник», и мои травмы, а то и смерть, спишут на очередное нападение — вполне ожидаемое, учитывая обстоятельства.       Думать в стрессовой ситуации было сложно, но кое-что понять мне удалось: Миша недолюбленный ребенок, который жаждет внимания, но никак не может его заполучить. Оттуда и все комплексы, которые выливаются в такие вот мерзкие поступки и агрессивные выпады.       Этот парень искренне считал себя лучшим, — душой компании и редким экземпляром самоотверженного друга, — а по сути был нулём с палочкой. Вот только признавать это Миша ни в какую не хотел, хотя на подсознательном уровне и сам знал правду. Реакция на него общественности — яркое тому подтверждение, оттого и бьется в истерике, как уж с отрубленной головой.       Миша усиленно пытается доказать всему миру обратное. Показать, что он прав, а все остальные — недалекие дураки, и они ошибаются на его счет. Он единственный жалеет себя, что влечет за собой неконтролируемую агрессию. Жалкое зрелище, вот только никакого сочувствия к Мише я не испытываю, только омерзение. Вместо того, чтобы взять себя в руки и разобрать собственные промахи, Миша разрушает себя с каждым днём. Чем дальше, тем хуже, а он этого даже не осознает.       Люди меняются, это правда, но далеко не все. Не всем суждено измениться, тем более, если эти люди не видят проблемы в первую очередь в себе. А Миша был из тех, кто смотрит мимо сути, не зрит в корень заразы. Казалось бы, ему нужно всего-навсего переступить через свою стремящуюся к Олимпу гордость и признать поражение, чтобы рано или поздно стать лучшей версией себя. Но не этого ему хотелось. Для того, чтобы встать на путь исправления и в действительности что-то поменять, придется много работать, в том числе над собой, а Миша работать не любил и не умел — ему подавай на блюдечке с золотой каёмочкой всё и сразу.       Миша искал наиболее легкий путь, но в жизни никто не получает всё запросто, а если и получает, то в конце концов теряет, потому что такие, как Миша, не умеют держаться за свои приобретения. Они не видят ценности в том, что имеют, строят из себя благодетелей, искренне веря, что напускная щедрость искупит все грехи. Но этим не вытравить гниль из души.       Сейчас на плаву паренька держат его терпеливые и, наверное, порядком измотанные родители, но что станет с Мишей, когда их не станет? Они — его единственная опора и поддержка, пусть не эмоциональная, но финансовая так точно. Без них ему просто не выжить в этом сложно устроенном мире, где авторитет и престижное место в обществе нужно заслужить. Без связей и богатеньких предков ты — ничто. Человек без имени и лица, которого смешают с грязью в первый же день самостоятельной жизни.       Миша грубо сжимает пальцами мои щеки и поворачивает голову к себе. Изучает моё лицо, ищет испуг, но не находит.       — Почему глаза отводишь? — уже более тихо, но не менее устрашающе спрашивает он. — Боишься?       Страшно мне было, но куда ощутимее я испытывала неприязнь. Я, несомненно, должна была стать последним человеком, кто будет выслушивать тирады Миши о том, какой он несчастный и как люди к нему несправедливы. Переубеждать его в обратном было элементарно противно, да и бессмысленно, раз уж на то пошло.       Я не стану самолично натягивать ему нос розовые очки, подтверждая фантомные предположения Миши, будто он лучше, чем кажется. Открывать ему глаза на горькую правду тоже боязно. С такими лучше не играть, ибо никогда не знаешь, какая реакция последует после. Наиболее безопасным вариантом было молчание — я не соглашалась, но и не отрицала сказанного. Всё остальное Миша додумает сам.       Я отсчитывала секунды, тянущиеся, как часы, и молилась, чтобы нас засёк хоть кто-то из взрослых и помог мне выбраться из лап мерзавца. Я много раз думала о том, чтобы подгадать момент и оттолкнуть Мишу, побежать так далеко, как только смогу, но всё никак не решалась.       А вдруг не получится, вдруг догонит и мне достанется сполна? Вернее всего не рыпаться и ждать спасения, либо же пока Миша не успокоится и не отпустит меня сам. Ему было необходимо выговориться, я видела это, но становиться его терапевтом мне не хотелось даже в крайнем случае. И всё же сейчас лучше не спорить — преимущество явно не на моей стороне.       Из-за заслонившего глаза волнения я стала невнимательной к деталям и практически не замечала ничего вокруг. В висках панически бился пульс, а во рту накапливалась вязкая слюна. Я боялась её сглотнуть, чтобы не спровоцировать непредсказуемого Мишу. Вдруг его неуравновешенность способен раскалить даже безобидный звук?       Я крепко зажмурилась и чуть не вскрикнула, замерев от ужаса, когда Миша резко дернулся в сторону. Подумала, что он приготовился к броску, но услышала глухой удар о землю — это повалилось тело Миши. Я уже не чувствовала его присутствия в нескольких сантиметрах от себя и снова могла дышать полной грудью.       Я недоверчиво разлепляю глаза, не осмеливаясь отпрянуть от дерева, как если бы это было моим укрытием. Но тут я была как на ладони — уязвимая и беспомощная.       Я смотрю на перекатившегося на спину Мишу, не особо рвущегося поскорее подняться на ноги, и только теперь вижу Рому. Он, возникший из ниоткуда, стоял над Мишей и тяжело дышал. То ли бежал так быстро, что запыхался, то ли злость кипела в нём так неистово, что отбирала весь воздух.       — Поразительно, какие некоторые люди, всё-таки, недоходчивые, — насмешливо проговорил Рома, покачав головой. Я видела его сжимающиеся и разжимающиеся в кулаке пальцы. — Тебя, Мишаня, только могила исправит. И это я могу тебе устроить, — Рома угрожающе двинулся на Мишу, а я словно только очнулась. Вернулись голос и контроль над собственным телом.       Рома склонился над бездействующим Мишей, у которого в глазах при одном виде Ромы скакали мстительные черты, и схватил того за ворот клетчатой рубашки. Рома заносит над Мишей кулак, но я повисаю на его руке, останавливая.       — Стой! — не своим голосом кричу я, тут же стихнув. Я молчала не так долго, а кажется, что прошла целая вечность и я успела подзабыть, как правильно это делается.       Рома смотрит на меня неодобрительно, но не лишенный осознания. Каким бы взбешенным Рома не был, он всегда меня слышал. Эта редкая черта была одной из его главных достоинств. Многие лишь изображают увлеченность, а на деле пропускают всё мимо ушей. Но Рома действительно смотрел на меня и видел, прислушивался, не позволяя злости обуять его.       Рома решил, что Миша снова приставал ко мне, и пускай ничем более дружелюбным мы тут не занимались, всё было не так. Меня мало волновало, получит ли Миша по своему котелку, но сейчас я обязана остановить этот беспредел. Не ради себя, а ради…       — Полина сейчас неизвестно где, неизвестно с кем. У нас есть дела поважнее разборок, поэтому, пожалуйста, Рома, отпусти его и пусть катится на все четыре стороны. Нам нужно найти Полину.       Я сделала акцент на том, что мы команда, потому что так и было. До того, как в команде Вольтронов разгорелись любовные драмы, мы все были просто друзьями. Держались друг друга, старались в нашу пользу и работали сообща, потому что так и поступает дружный коллектив.       У Полины кроме нас больше никого нет, разве что дедушка-инвалид, который в силу неизлечимого недуга не в состоянии помочь, хотя без задней мысли сделал бы это, наплевав на боль в суставах и слабое сердце. Он бы отправился на поиски любимой внучки во что бы то ни стало, но не мог.       Мы — единственная надежда как для него, так и для самой Полины. Если будем растрачивать время на недостойных людей, то какие мы после этого друзья?       К счастью, мои просьбы достигли Ромы, и он резко, с неохотой, но всё же отпустил воротник Миши, оттолкнув того от себя. Рома встал на ноги и, обвив пальцами моё запястье, поволок прочь. Миша остался лежать на припорошённой листьями земле. Догонять хоть и не надумал, но всё равно кретин редкостный.       Мы шли уже только вдвоем, Рома по-прежнему надежно держал меня за руку, позабыв об этом. Он больше не хотел оставлять меня одну, присматривал, чтобы на меня не выбежал очередной деревенский сумасшедший и не уволок в кусты. Ограничимся одной пропавшей, этого и без всяких дополнений хватает по горло.       Я обдумывала произошедшее и поражалась тому, насколько была близка к опасности. По телу до сих пор дребезжал легкий мандраж. Нет, я не верила, что Миша сделал бы со мной что-то — он выглядел как утопающий, отчаянно зовущий на помощь. Угрожал, запугивал, но был недостаточно решительным, чтобы осмелиться на тяжкое преступление.       Тем не менее пугала вероятность, что я в очередной раз ошиблась в своих суждениях и на самом-то деле Миша способен на страшные вещи. Если так, кто знает, что могло ожидать меня, не подоспей Рома…       Своей отвагой он поразил не меньше. Я всегда знала о вспыльчивости Ромы, когда дело доходит до пика, но впервые видела его в действии. Было ли мне страшно? Да, было. Я боялась, что Рома, если его не остановить, забьет Мишу до беспамятства, превратив лицо парня в кровавую кашу. Знаю, что может, не зря ведь многообещающий спортсмен, знающий пару приемчиков. Любимчик Олега Петровича, притом оправдано.       Я не боялась Рому, но, не стану врать, меня несколько настораживала таящаяся в нём жестокость. Изобьет и бровью не поведет, пусть это и было сделано во имя спасения, по заслугам. Рома не бросался с кулаками на каждого, кто ему не угодил, и всего лишь вступился за меня, как за свою девушку.       Из-за всей этой неразберихи я уже и забыла, что мы, вообще-то, по-прежнему пара… Так ли это? Может, Рома уже всё для себя решил и давно вычеркнул меня из своей жизни, просто не успел сказать об этом. Время неподходящее.       Я, Богом клянусь, услышала чье-то рычание где-то в чаще леса, эхом сотрясшее воздух всего на мгновение, но звучало оно более чем отчетливо. Даже почувствовала дуновение ветра, как от зловонного дыхания дикого зверя.       Я чуть не подлетела на месте от неожиданности. Ноги вросли в землю и я замерла. И вот это происходит снова — стоит чему-то меня напугать, как я каменею, превращаясь в статую. Несись на меня Камаз на дикой скорости, и тут бы не отскочила.       Рома останавливается следом, подтягиваясь ко мне и обеспокоено разглядывая. Я же стою неподвижно, прислушиваясь к воцарившейся в лесу тишине. Неужели снова ничего не последует, никакого продолжения? Не могу же я в самом деле сходить с ума…       — Что, в чём дело? — настороженно спрашивает ничего не понимающий Рома. По правде говоря я понимала не больше его, но старательно искала объяснение в пустоте.       — Ты не слышал? — с сомнением интересуюсь, всего на долю секунды одарив его своим вниманием. Не отвлекалась на тот случай, если чудовищный рёв прозвучит повторно. Не могу его упустить, должна зацепиться и наконец выяснить, что же это такое.       Рома отрицательно мотает головой, а брови его до сих пор сведены к переносице. Он уже начал сомневаться в здравости моего ума, а я ведь не сумасшедшая, мне не показалось! Был же звериный рык, я его точно слышала, но сейчас в чаще тишь да гладь, только листья шелестят, гогоча надо мной…       А не прозвучал ли он только в моей голове, не предназначенный для лишних ушей?..       — Сильно испугалась? — списав мои звуковые галлюцинации на аффект шокового состояния, спрашивает Рома уже более мягко.       — Я бы испугалась сильнее, не приди ты вовсе, — смотрю на него и поспешно добавляю: — Спасибо.       — Так на моём месте поступил бы каждый, — хвалиться своими подвигами Рома не привык — был не из таких, — но мне бы не хотелось принижать его подвиги. Рома в самом деле поступил достойно, мужественно.       Не все готовы бросаться в объятия угрозы, зная, что вполне могут огрести или принять удар на себя. Многих это заставит отступить, но не Рому. В тот момент он не думал о последствиях, полностью отключил голову. Следовал за подсказывающим ответы сердцем.       — Наверное, но… — уже было хотела похвалить его в очередной раз за храбрость, но Рома не стал дослушивать.       — Если мы взяли паузу, это не значит, что мне резко стало на тебя плевать. Это так не работает. Я бы не смог забыть, даже если очень сильно захотел. Ну и тебя такую хрен забудешь, да и не хочется совсем... И посторонним становиться тоже не хочется. Хочется что-то значить, как ты для меня. Бля, ну и сморозил… — Рома спохватился, выпустив мою руку из своей. Провел ладонью по тыльной стороне шеи, равномерно разгоняя неловкость. Такая откровенность его порядком смущала, а для меня это были лучшие мгновения в жизни — лицезреть, как сердце холодного Пятифана раскрывается мне одной.       И это несмотря на все сложности, усложнившие наши отношения…       Я тотчас возвращаю руку Ромы в свою, а он непонимающе глядит на меня. Беру и вторую, крепко сжимая его пальцы в своих — суховатые, мозолистые, но такие родные, греющие в любую погоду. С чего-то вдруг нахлынуло столько эмоций, что начинаешь спотыкаться в собственных мыслях, на ходу подбирая слова.       — Не знаю, как бы пережила день, когда ты меня забыл. Наверное, и не пережила бы вовсе. Представить свою обычную жизнь без тебя уже не получается, — невесело усмехаюсь, но тут же становлюсь серьезной. Рома, в отличии от меня, свою мимику контролировал. Пока мои брови то поднимались, то опускались, а губы подрагивали, его лицо оставалось сосредоточенным, неподвижным. Значило, что он весь внимание. — Мне больно от того, что с нами происходит. Я говорю это искренне, ничего не утаивая. У меня нет от тебя секретов. Перед тобой я полностью открыта, так и знай.       Вот тут я соврала, вернее, не договорила. Секретов, касающихся наших с Ромой отношений, у меня и вправду не было, зато были другие, никак с ними не связанные. Даже Роме я не могу доверить всё то, что со мной происходит, и как посёлок в последнее время на меня влияет. Дивным, я бы сказала, образом, будто пытается связаться со мной, а я — такая вся из себя непутевая — ни в какую не иду на контакт.       Во мне боролись два противоречия: меня тянет к посёлку, особенно к лесу, и в то же время что-то клокочет внутри, подталкивая к автобусу, который увезет меня как можно дальше отсюда, иначе я сойду с ума.       Рома во всё это не верил и, даже если не сдаст в дурку, всерьез тоже не воспримет. Учтиво промолчит, не выскажет всё прямо, чтобы не обидеть, но после подобного откровения глаз с меня не спустит — будет пытаться застать тот момент, когда проявляется моя «ненормальность».       Я, честно говоря, и сама уже слабо верю в свою адекватность, но кое-что не дает мне сломаться. В глубине души я знала, что мои подозрения оправданы, и всё происходит не просто так, не только в моей голове. Посёлок посылает подсказки, разгадать которые у меня пока не получается. По крайней мере в одиночку, но я не готова доверить наших с поселком тараканов кому-то ещё. Даже самому близкому человеку на земле.       Рома запустил пальцы в мои волосы, неторопливо поглаживая их и рассматривая моё лицо так, как смотрят на портрет усопших — с тоской о любимом человеке, как если бы сильно скучал и не мог об этом сказать. Спустил руку мне на затылок, придвинув ближе, чтобы оставить короткий поцелуй на лбу. Выждав недолго, Рома повторил это действие, как если бы одного поцелуя катастрофически не хватало нам обоим.       Рома прижался своим лбом к моему, прикрыв глаза, и я погрузилась в этот момент вместе с ним. И снова это чувство, когда мир вокруг нас теряет свои очертания, а мы стоим в ареоле света — влюбленные и молодые. Как для совершенно неэмоционального человека, Рома очень часто поддавался желанию коснуться меня, одаривал лаской и заботой. Доказывал и показывал, что ему не всё равно, что он правда испытывает то, о чем говорит, пусть слова и даются ему с трудом.       Наверное, это и означает любить: когда не можешь продержаться без тепла этого человека и сутки, иначе накроет ломка; когда тебя одолевает не подконтрольная нежность при одном его виде, даже если к подобному проявлению ты не привык. Влюбленные часто переступают через себя и других, лишь бы угодить любимому и буквально меняются на глазах. Любовь лепит из них что-то невероятное и непередаваемо прекрасное.       — Мы обязательно обсудим это при более подходящих обстоятельствах, я это тебе уже обещал, — отстраняясь, напоминает Рома. — Ты правильно сказала, что сейчас нужно сосредоточиться на поисках Полины. Всё остальное — потом, — Рома выудил из задних карманов своих джинсовых шорт два небольших фонарика, протянув один мне. — Скоро стемнеет. Не отходи от меня далеко.       Я только кивнула, сжимая в руках единственный лучик света в этих страшных дебрях. А особенно яркий «фонарик» держался совсем рядом, охраняя мой покой любой ценой.       Чувствую, поиски Полины затянутся допоздна. Пусть я и беспокоилась за подругу, с которой могло произойти всё, что угодно, во мне теплился маленький огонек счастья. Я чувствую, что наша с Ромой связь не оборвалась. Мы слишком привязаны друг к другу, чтобы так просто отпустить. По крайней мере я сделала всё, что было в моих силах. Всё остальное уже вне моей власти.       Это чувство заставляет меня двигаться дальше, выжимать из себя все соки и игнорировать боль в мышцах. Продолжать искать Полину, пока не добьюсь результата. Я знаю, что не одна, что стараться вместе со мной готов по крайней мере один важный человек, с которым вместе мы дойдем хоть до края света, но вернем подругу домой.       Я последовала за Ромой, который вырвался вперед на несколько шагов и выкрикивал имя Полины. Подхватив его старания, отошла чуть подальше, чтобы охватить как можно больший кусок территории, усыпанный хаотично растущими деревьями.       Только бы Полина была жива и невредима. О большем не прошу.

«They say "all good boys go to heaven"

But bad boys bring Heaven to you»

Julia Michaels - heaven

***

      Я уже не чувствовала ног, когда мы с Ромой возвращались из леса без малейшей зацепки. Чувствовали себя оба паршиво, но ощущениями не делились — измотаны были жутко. Несколько часов мы провели в злосчастном лесу, позабыв об отдыхе, и за всё это время единственным ответом нам служила глумящаяся тишина.       Полины и след простыл. Ни отпечатков подошвы, ни лоскута одежды, ни даже волосинки с её идеально ровных, блестящих волос.       Не люблю плакать на людях, но поражение сравнимо с мощнейшим ударом в солнечное сплетение. Наверное, я не до конца осознавала всю серьезность ситуации, надеялась на лучшее, а когда поиски не увенчались успехом, и Полины всё ещё не было на прежнем месте, в полной мере вникла в происходящее. На меня напали апатия и беспощадное отчаяние.       У дома Полины снова собираются люди — все, кто состоял в поисковых группах, и чьи старания тоже не принесли плодов. Выглядели не так потеряно, но тоже безрадостными. Каждый вначале думал одинаково: «Мы станем теми, кто найдет и вернет девочку домой». Но этого не произошло. Мы все вернулись ни с чем.       Большинство сыщиков толпились на изначальном месте встречи, остальные потихоньку стягивались отовсюду. Когда очередная поисковая подгруппа возвращалась, на них смотрели в ожидании добрых вестей, но те лишь удрученно качали головой — ничего.       Обхватив плечи руками, я с Ромой дождалась друзей. Антон с Марком выглядели так, будто сутки не видели солнечного света. Обычно веселый и никогда не унывающий Бяша столкнулся с жестокими реалиями. Антону пришлось тяжелее всех: его любимая девушка, а до этого и близкая подруга, пропала без вести. Они хмуро смотрели себе под ноги, подбираясь к нам, будто им было стыдно поднять глаза и признать тяжелую правду — никому не известно, куда запропастилась Полина.       Чем больше скапливалось людей, тем мизернее становились шансы на счастливое завершение. Каждое новое известие о том, что местоположение Полины всё ещё не определено, отзывалось приливом слёз, которые я пока что стоически сдерживала. Не хотелось абсолютно ничего, даже ехать в эту чертову Москву, где, как мы думали, нас ждёт незабываемая насыщенная молодость.       Вскоре вернулись все поисковые группы, милиция снова прибыла на место. Неизменным положением вещей они не удовлетворены, но их хватало только на кивки. Даже этот противный Миша уже был среди нас, вернувшись из леса самостоятельно. Единственный, кого я не наблюдала, был Талалаев.       Неужто ушел? Может, ему надоело искать, или он осознал всю бессмысленность нашей суетливости, ведь Полине уже не помочь. Я нервно мотнула головой. Со стороны выглядит так, будто меня передернуло от холода. Не хочу думать о худшем исходе, всё не может закончиться так трагично. Не должно. Только не с моей подругой.       Дедушка Харитон выглядел разбитым, а рядом с ним стояла белокурая девушка, заботливо поглаживая старика по спине. На её лице отражается искреннее сочувствие. Я без подсказок узнала в ней ту самую Настю, о которой Полина рассказывала нам — сиделка для Харитона.       Предполагала ли Настя, с чем столкнется в свой первый день в этой глуши? Что ж, очень радушный прием со стороны нашего ненаглядного посёлка, в его стиле. Он сразу показал, кто здесь хозяин, и, судя по всему, порядком напугал новоприбывшую. Но лучше узнать обо всех «прелестях» этой местности сейчас, чем спустя несколько лет.       Соседка Морозовых добродушно предложила нам с ребятами зайти к ней, чтобы отдохнуть после непростого дня. При всей этой нервотрепке я не замечала ни голода, ни холода, но стоило женщине указать на это, как все эти ощущения обострились.       Некоторые добровольцы тоже разбредались по домам, чтобы привести себя в порядок и дать ногам заслуженную передышку. Через полчаса условились собраться на том же месте, чтобы продолжить искать. Ночка обещала выдаться бурной и бессонной.       Мы не стали отказываться от крова, молча проследовали за соседкой, которая в своей усадьбе выдала нам теплые пледы и заварила ромашковый чай. Нас напоили и отогрели, но лучше не стало. Плед и чай не впитали в себя переживания за пропавшую.       Мы сидели на кухне, слушая раздражающее тиканье настенных часов. Никто не притронулся к угощениям, расставленным на столе. Аппетита как не было, так и нет. Мы вроде как чувствовали, что в желудке пусто, но кусок в горло не лез. Даже помыслить не могли о том, чтобы трапезничать, пока Полина лежит, сидит, — да что угодно! — в темноте, одинокая и потерянная, наверняка до смерти напуганная.       Соседка, занимаясь хозяйством, что-то кудахтала — то ли себе, то ли нам — об ужасе сложившейся ситуации, выражала сочувствие. Как будто Полину уже не найдут.       Я поморщилась, получше кутаясь в плед. Хотелось спрятаться в нём, как в коконе, и закрыться от внешнего мира, который уже оголял клыки, демонстрируя своё очевидное превосходство.       Просидели мы так достаточно долго — молча и неподвижно. Часы гулко оповестили о наступлении ночи. Стрелки застыли на двенадцати часах.       Я сокрушенно вздыхаю, отводя взгляд от часов. В доме снова повисает гнетущая тишина. Я слышу ровное дыхание гостей, звон посуды, которую перебирает хозяйка квартиры. Всё это казалось неестественно громким и раздражало слух. Хотела бы я отключить все органы чутья, чтобы хоть ненадолго очутиться в нирване покоя. Каждая мышца, каждый нерв напряжены до предела. Меня всё не попускает.       Как долго я пробуду в таком состоянии? Если Полина всё так же будет числиться пропавшей без вести, наверное, навсегда останусь в нём? Смогу ли я Сможем ли мы жить с этим дальше? Я молилась ночами, чтобы проклятье, о котором мне когда-то давно рассказали, не забрало меня или моих близких. Неужели никакие всевышние силы не услышали меня? А может, бездушно проигнорировали просьбу какого-то там человечишки?       Неожиданно в дом врывается молодой парень лет двадцати пяти — предполагалось, что сын женщины, потому что и о нём она мельком упоминала, хоть мы и слушали вполуха, — и одной новостью заставляет нас окаменеть.       — Нашлась, — запыхавшись, с пробивающейся нервной улыбкой, протараторил парень. — Девочку нашли!       Мы не стали дослушивать или расспрашивать, вместо этого всей нашей сворой подлетели со своих мест и побежали прочь из дома. Пледы попадали с плеч, звякнула посуда, потому что кто-то не очень аккуратно вылетел из-за стола — возможно, это была я, не знаю.       На улице шумно, отовсюду эмоционально звучат голоса. Продвижение в деле ободрило не только нас. Мы растерянно озирались, по скоплению людей пытаясь определить, где именно находится Полина. В голове сновали глупые мысли, обусловленные паранойей, что парень ошибся: «А если это не Полина?», «Её точно нашли?», «Она хотя бы цела?», «Парень ничего не забыл упомянуть?».       Полину усадили на принесенный кем-то стул возле калитки собственного дома. Девушку обступили любопытствующие, пока самые башковитые, в том числе милиция, требовали предоставить девочке пространство, чтобы та оклемалась и могла свободно дышать. Чуть поодаль Настя что-то шептала перенервничавшему Харитону, который повторял себе под нос молитвы и благодарил Бога за спасенную внучку.       Мы с ребятами, игнорируя просьбы милиционеров, протиснулись через плотно стоящих друг к другу людей, добираясь до подруги. И вправду Полина. Наша Полина. Я с первых же секунд узнала горячо любимую подругу, но в то же время передо мной сидел кто-то незнакомый. Одежда вымазана в грязи, на открытых участках тела багровеют синяки и уже подсыхают ссадины — Полина выглядела так, будто ползала весь день по лесу на четвереньках.       Мы обступили подругу, смутно слыша голос милиционера на фоне. Первым порывом было заключить Полину в крепкие объятия, но здравый смысл подсказывал вести себя сдержаннее. Она такое пережила, ей нужно время, чтобы оправиться. Резкие движения и настойчивость могут всё усугубить.       Я почти невесомо касаюсь накрытой пледом руки Полины, позвав ту по имени. Мне казалось, что я смотрю на приведение — выглядела она бледно и как-то иначе, не как обычно. Полина будто смотрела сквозь пространство, и когда подняла голову, обведя взглядом нашу компанию, смотрела, но не видела. Полина будто не узнавала нас — своих преданных товарищей, бок о бок с которыми провела столько лет.       Я с опаской коснулась её, будто одно моё прикосновение способно причинить ей боль, но на этот раз вполне ощутимо. Полина вздрагивает, как от электрического разряда. Плед соскользнул с её плеча и открыл обзор на руку, заставив ужаснуться. В страшном оскале на тыльной стороне предплечья тянулась кровавая полоса, как если бы большой зверь полоснул её своим острым когтем, разрезав мягкую, точно подтаявшее масло, кожу.       И опять этот необъяснимый звон в ушах, но не такой громкий и заметный, как в предыдущие разы. Наверное, сейчас это в самом деле обусловлено усталостью и пережитым стрессом. Не могу перестать смотреть на жуткую рану на руке девушки, под вспоротую кожу которой забилось немного грязи. Что всё-таки произошло с Полиной?       К нам подходит милиционер и начинает что-то говорить о состоянии шока и о том, что натерпевшейся Полине нужен отдых. Одним словом — сейчас не время доставать её расспросами и как-либо тревожить, она всё равно мало что помнит и показаний дать не может. Отдохнет, тогда и память к ней вернется. Я не спорила, всё-таки звучали эти умозаключения убедительно, но не могла отвести взгляда от пострадавшей.       Мне удалось выяснить, что Полину нашел никто иной, как Талалаев, а сам герой уже давно скрылся, не выказав желания купаться в лучах славы. Ушел сразу же, как вернул потеряшку и передал в надежные руки.       Я огляделась, чтобы убедиться, но мужчины и впрямь нигде не видать. Он выплатил свой долг перед совестью. Талалаев не смог вовремя помочь собственной дочери, зато спас другую живую душу, пусть и совершенно чужую ему. Возможно, теперь Талалаеву чуточку легче, и груз вины от смерти Сени приуменьшил в весе.       Милиционер, теряющий терпение, ещё раз напомнил о своих наставлениях. Сопротивляться было бесполезно. Мы с неохотой разошлись по домам, сохраняя молчание до самого перепутья. Дальше каждый пошел своей дорогой, а по приходе домой я не смогла ответить ни на один из вопросов родителей — поднялась к себе и тут же завалилась спать. Несмотря на то, что в голове роился целый улей неразгаданных тайн, усталость дала о себе знать. Почти мгновенно я провалилась в укутанную теплым одеялом темноту.

***

      Этим утром я должна была просыпаться уже в другом месте — в комнате общежития, — но, открыв глаза, очертила границы с детства знакомых мне стен. Стоило разуму чуть проясниться, как события вчерашнего дня посыпались градом. Голова загудела, наливаясь тяжестью.       Я, ворочаясь, перекатилась на бок и ещё минуту втыкала в стену, обмозговывая. Нужно обязательно проведать Полину, но мне не хочется её тревожить. В любом случае делать что-то надо, дома я точно не останусь. Папа так и не уехал, мы должны были садиться на один поезд. Как сейчас обстоят дела с транспортом тоже неясно. Вообщем, дел невпроворот, мороки уйма, а времени, как обычно, немного.       Раньше всех, кто бы сомневался, поднялся папа, и уже оприходовал кухню. Увлекшись очередной газетой, которую где-то откопал, он неторопливо попивал свой крепкий кофе, но отвлекся сразу, как я вошла.       — Сегодня в три у нас автобус. Его починили. Будь готова к назначенному времени, — обращается ко мне с целью передать свежие известия и снова переключается на газету.       Завтракали в тишине, а мама всё никак не выходила из комнаты. Я преисполнилась уже прижившимся беспокойством, но тут вспомнилось, что сегодня у неё утренняя смена. Мама, вероятно, уже упорхнула на работу, пока все спали. Расслабившись, я продолжила сербать чай в относительном спокойствии. К моменту отъезда она должна вернуться, чтобы окончательно проводить в добрый путь.       Сейчас только десять утра, и до трёх часов мне есть, чем заняться. Например, навестить Полину. Правда что делать это одной было как-то неловко. Мне не хотелось заваливаться в дом к людям, которым совсем недавно нехило прилетело по нервной системе, и наседать со своей заботой. Но и не проверить состояние подруги я не могла. Если попросят — уйду. По крайней мере буду знать, что попыталась.       Папе о своих планах докладывать не стала, просто собралась и вышла. Думаю, он и сам обо всём догадался, хоть и подумывал уточнить. Открыл рот, но так ничего и не спросил, только кивнул на моё сухое «Я ушла».       Перед Полиной я заскочила к парням, которые, к моей огромной удаче, были в сборе. Все, кроме Антона. По словам его мамы, он ушел навещать Полину ещё ранним утром. Мы втроем двинулись по его следам, предполагая, что, раз Антон не вернулся домой, от Морозовых его никто в шею не гнал. Это обнадеживало.       Открыл нам тоже Антон. Все сомнения тотчас рассеялись. Выглядел он вымотанным, словно всю ночь не мог сомкнуть глаз. Его можно понять — не представляю, как бы чувствовала себя я, окажись на месте Полины Рома. Места бы себе не находила, рвала на голове волосы от безысходности.       О Полине я тоже пеклась, и потому мне не сиделось на месте — хотелось поскорее с ней увидеться. Беспочвенный страх того, что Полина снова может пропасть, и на этот раз с концами, подталкивал поскорее войти в дом.       Антон провел нас в её комнату, попросив вести себя тихо, потому что дедушка Харитон сильно утомлен и завалился обратно спать сразу же, как впустил его. Антону старик доверял. Знал, что внучку этот парниша не обидит. Знали это абсолютно все.       Полина сидела на кровати и бездумно глядела на постеры на стене, прижав колени к груди. Антон по-очереди пропустил нас к ней. Полина сразу заметила гостей. Выглядела объективно лучше, чем этой сумбурной ночкой. Даже выдавила подобие улыбки, хоть её лицо и отдавало нездоровой серостью. Спала Полина тоже плохо.       Мы расселись вокруг неё, осторожно спрашивая, как она себя чувствует. Задать вопрос о том, что же на самом деле произошло, было невтерпеж, но никто не решался. Вдруг это разбередит ещё не зажившие раны. Та самая пугающая «улыбка» на её предплечье плотно перебинтована. Полина местами касалась бинта, когда говорила, и вряд ли сама это замечала.       — Я мало что помню, поэтому милиции ничем помочь не смогла… — неожиданно для всех нас, Полина заговорила о своем судном дне без подстрекательств. Ей не меньше требовалось поделиться этим с кем-то, чтобы не свихнуться. — Помню, как вышла из дома, зачем-то побрела в лес. Зачем — не помню, мы ведь с Антоном у калитки договорились встретиться... А дальше всё обрывками.       Полина морщится и пытается почесать рану через бинт, но ничего не выходит. Травмирующие воспоминания отдавались зудом вдоль предплечий, которые девушка держала скрещенными на животе в оборонительном жесте. Мы Полину не торопили, позволяли рассказывать в своём темпе.       — Меня как будто тащили, — голос девушки дрогнул, словно в какой-то момент все события отобразились в памяти особенно ярко. — Не кто-то, что-то, — она смотрит на нас, ища поддержки, но встречается с замешательством. — Знаю, звучит неправдоподобно… — уже было начинает оправдываться Полина, но я прерываю её, положив ладонь ей на коленку.       — Я тебе верю, — говорю не таясь, а потом исправляюсь, решив, что так будет звучать куда ободрительнее: — Мы тебе верим, — я оборачиваюсь на друзей и не встречаю возражений. Даже если на самом деле никто не верил, им хватило ума не ляпнуть это пережившей кошмар девушке.       Полина продолжала рассказывать, что помнит только момент «похищения» и как она очнулась в овраге. Говорила, будто кто-то скинул её туда, либо же выронил по-случайности. Она очнулась к сумеркам и жутко перепугалась — местность была ей незнакома. Полина ещё никогда не заходила так далеко в лес, по крайней мере сама.       Полина долго блукала, звала на помощь, но никто не приходил. Слышала что-то, чего не может объяснить, и это как будто звучало в её голове. Я еле сдержалась, чтобы не сглотнуть слишком громко и нервно. Всё это смутно напоминало о том, что иногда происходило со мной. Я лишь отмахивались от необъяснимых приливов и отливов, которые многие списали бы на зачатки шизофрении или побочный эффект длительного стресса.       Зато теперь, когда Полина, пересилив себя, поделилась тем, что с ней произошло, я окончательно поняла — со мной всё нормально. Коллективного сумасшествия не бывает, да ещё и такого идентичного. Пусть не верят, говорят, что мы не дружим с головой, — плевать.       Мне ничуть не легче, что Полине пришлось через такое пройти (я бы, наверное, уже умерла на месте со страху), но значительно попустило, стоило узнать, что не у одной меня «едет крыша». Всему этому явно есть какое-то объяснение, просто оно скрыто от примитивных глаз. Дело не чисто, и искать виновника в лице человека бессмысленно. За этим стоит что-то другое, нечеловеческое, поэтому и прячется так хорошо. А вот нам от него не скрыться, везде достанет.       Завершила свой тяжелый рассказ Полина тем, что сбилась со счету, сколько бродила по лесу, пока на неё не наткнулся Талалаев. Он вернул её домой, а она даже не успела как следует его отблагодарить. Мы утешили Полину тем, что вчера она мало что могла сделать в шоковом состоянии. Подруга согласилась, но настояла, чтобы перед отъездом обязательно зайти к этому чудаковатому мужчине. После его бесценной помощи она поменяла своё отношение к нему, хотя до этого, как чистосердечно призналась, сторонилась, — многие и по сей день разделяют её былую позицию.       Как выяснилось, вместе с нами Полина сегодня не поедет: ей нужно окончательно прийти в себя и набраться сил, а трястись сначала в автобусе, а потом ещё и в поезде, это лишний стресс. Антон уперся рогами в ворота и поставил нас перед фактом, — с нами он тоже пока не едет. Он не мог бросить свою девушку и принял решение отправиться с Полиной в Москву вдвоем, но в другой день. В итоге остались только мы с Бяшей.       Мы сомневались, стоит ли покидать друзей и не лучше бы подождать и поехать уже всем вместе, но Полина замахала руками, как курочка-наседка. Сказала, что это лишнее. Она ценит нашу заботу, но Антона с Ромой ей будет вполне достаточно — Пятифан и вовсе уедет из посёлка позже всех. Чтобы окончательно приободрить нас, Полина добавила, что как только ей полегчает и они с Антоном приедут, то обязательно сходим куда-нибудь развеяться.       Полина пыталась казаться сильной, но я видела ещё не полностью стершийся страх в глазах-блюдечках. Этот морок ещё очень долго будет преследовать её, вырывать из сновидений в холодном поту. Мне было её искренне жаль, но ни я, ни остальные никак не могли ей помочь. Это просто надо преодолеть и не дать страху захватить твой разум. Показать ему, кто во главе.       Улучшало ситуацию то, что очень скоро никого из нас, включая Полину, здесь не будет. Справиться с травмой легче, если каждый день на глаза не попадается этот проклятый лес. Теперь уже точно проклятый. Мне оставалось только надеяться, что все страшные события этого места не потянутся за нами шлейфом до самой Москвы, наконец оставят в покое.       Мы заслужили нормальную жизнь, а не страдания от неизвестных посланий мифических тварей без четкого смысла и контекста. Как-никак, со дня на день у нас начнется новая жизнь, и многое переменится. Хотелось бы, чтобы только в лучшую сторону.       Посидев у Полины, пришло время прощаться. К счастью, ненадолго, ведь уже через денек-другой они с Антоном присоединятся к нам в Москве. А пока что в дальний путь отправлялись только мы с Бяшей.       Провожать нас пошел только Рома, потому что Полине полагался постельный режим, да и прощание, как и говорилось, надолго не затянется. Совсем скоро мы опять будем расхаживать по проспектам вместе, только уже не тут, а в столице.       До остановки я шла уже не такой бодрой, как вчера. Столько всего навалилось и перекрыло радость от знаменательного события. Это важный эпизод моей жизни — шаг в самостоятельную жизнь, — но положительных эмоций он не приносит. Сейчас волновало совершенно другое.       Я видела, с каким скепсисом мальчики слушали рассказ Полины. Видела, что в них борются здравый смысл и сомнения — «а вдруг правда?». Пытались объяснить случившееся логическим путем: у страха ведь глаза велики, может, Полине всё привиделось, а воспаленное сознание исказило действительность до неузнаваемости. Зато я уже ни в чём не сомневалась, пусть и была сбита с толку.       Несомненно, в этом посёлке происходит какая-то мистическая чертовщина, для которой ни у кого не найдется объяснений — даже у Тамары Григорьевны или того же Талалаева. Они знают многое, но недостаточно, чтобы что-то предпринять.       Меня разъедало изнутри омерзительное чувство беспомощности. Хотелось и нужно было что-то делать, а всё, что я могла, — это стоять столбом и взирать на стремительно развивающиеся события, которые мне не под силу остановить. Время тоже играло против нас, и неслось оно на дикой скорости.       Я вижу возле остановки родителей с моими вещами. Домой по пути сюда я так и не зашла. Кто ж знал, что я потеряю счет времени и последний раз, когда могла обойти родной дом и попрощаться с ним, был утром. Но бежать обратно и наверстывать упущенное поздно. Придется смириться.       Пока вчерашний водитель автобуса загружает багаж отправляющихся, нам выделили время, чтобы переговорить с Ромой. До этого все как назло мешали, не давая обсудить поистине важные вещи.       Марк, как и вчера, быстренько ретировался. Он умнее и находчивее, чем его привыкли считать. Его способности значительно занижают, ленятся заглянуть вглубь. А зря. Там можно найти много интересного.       Снова стоим с Ромой друг напротив друга, так близко и так невыносимо далеко. Не знаем, кому следует начать, а потому молчим. Удивительно — я столько всего хотела сказать, а сейчас не могу подобрать и одного нужного слова.       — Пожалуй, вот и всё, да? — негромко обращается ко мне Рома, а у меня внутри разрастается ледяная буря. Только не это. Все мои надежды разбились в пух и прах. Вот что бывает, когда возлагаешь на свои мечты слишком большие ожидания. Это как падать с высокой многоэтажки и разбиваться о жесткий асфальт. Больно так же, как дробить кости.       — Уезжаешь, — продолжает Рома, которому, как оказалось, ещё было, что сказать. — Ты, главное, свои актуальные контакты не меняй. Чтобы я мог с тобой связаться и как-нибудь приехать в гости.       Он неожиданно давит смешливую улыбку, потешаясь над выражением моего лица. Я не видела себя со стороны, но выглядит оно, вероятно, ошарашено, с глазами по пять копеек. Я окончательно запуталась, а Рома в открытую меня подстегивал. Шутливо издевался, решив растормошить напоследок.       Когда наконец прихожу в себя, то чуть не плачу. Он меня развёл. Специально напугал, сделав из монолога подобие прощания, в то время как на самом деле определился с выбором в пользу наших отношений!       — Не плачь, — со смешинкой и примесью нежности в голосе просит Рома. — А не то твой отец заметит и решит, что я тебя обижаю. Сомневаюсь, что противостояние будет на равных.       Я смеюсь сквозь слёзы и ступаю к Роме, чтобы крепко-крепко обнять. Он привлекает меня к себе, опускает руку мне на затылок. Я бы хотела раствориться в нём, чтобы никогда не расставаться, отправиться туда, куда лежит его дорога. Предназначенное мне место там же, где и его.       Всё налаживается, вернее, уже наладилось, а я вынуждена оставить Рому на неопределенный срок. В армии ты не можешь брать отгулы, когда пожелаешь, разлука может затянуться на долгие месяцы, если не годы.       Я не была к этому готова. А разве можно, не скрепя сердцем, уехать от человека, которого полюбил всем сердцем и душой? Отнюдь.       Нас зовут в автобус, время отбывать. Моё сердце сдавливает в тисках. Не знаю, найду ли в себе силы отодвинуться от Ромы. Он тоже не спешит меня отпускать, ни разу не шелохнулся, не отреагировал на слова водителя, прижимал только сильнее.       — Даже если нас раскидает по миру, я всё равно найду тебя, слышишь? — шепчет Рома мне в губы, а сам смотрит в глаза. — Найду. Так что спрятаться не получится.       — Я постараюсь оставаться на самом видном месте, — подыгрываю ему с грустной усмешкой, получив в качестве прощального подарка нежный и томительный поцелуй в уголок губ. Место «подарка» полыхало. Тепло родных губ вдыхало в бренное тело жизнь, но ему под силу и отобрать подаренный воздух, выбить из легких одним нежным ударом.       Расстояние между нами увеличивалось, пока я шагала спиной назад, а мы с Ромой до последнего не расцепляли рук. Желали растянуть болезненное расставание до невозможного, выжать из него максимум. Я поражалась самой себе, ведь ещё ни одна слезинка не скатилась по моим щекам. Наверное, меня накроет непосредственно в автобусе, а пока я держусь достойно.       Стоит пальцам расцепиться, как я чувствую мгновенный холод в самых кончиках. Разворачиваюсь и стремительно иду к автобусу, потому что иначе точно не смогу уйти — меня придется силой оттаскивать от Ромы.       Навстречу идёт Марк. Я ощутила легкое прикосновение руки к моему плечу — дружеский жест поддержки. Я ничего не ответила, даже худо-бедно улыбнуться не успела. Марк проходит мимо, направляясь к Роме за своей порцией прощаний.       Они по-мужски обнимаются, лишенные ласки и сантиментов. Я следила за ними через заднее стекло автобуса, испытывая щемящее наслаждение от трогательной сцены. Никогда не видела, чтобы они так крепко и долго обнимались. Как два брата, безгранично любящих друг друга той самой братской любовью.       Я как-то и не задумывалась о том, что разъехаться по разным точкам света для них тоже будет непросто. Они знакомы с первого класса и пережили куда побольше, чем все мы вместе взятые. Не стоит недооценивать бескорыстную дружбу длиною в несколько лет. В ней спрятано столько же силы, сколько можно найти в нашумевших любовных романах, где чувство любви превозносят, как ни с чем не сравнимое, лидирующее среди всех видов человеческой взаимосвязи.       Дружба, которая не прерывалась у Ромы с Марком ни на день, проверена временем и выдержала сложнейшие испытания ещё до моего появления тут. Такое просто-напросто не стирается, не забывается, как незначительный эпизод в ходе взросления.       Обнимались мальчишки действительно долго, никто не был готов отступить первым. Похлопали друг друга по спине и отстранились, обменявшись парой коротких фраз. С Бяшей Рома не расщедривался на приятные слова, как со мной. И тем не менее я видела, как нелегко им прощаться с детством, которое отображалось в осознанных глазах напротив, с каким трудом дается перелистывать страницу на новую главу.       Все грузятся в автобус, Марк падает на место рядом со мной и мы трогаемся. Мы выкручивали шеи, чтобы проводить оставшегося стоять на остановке Рому, монотонно машущего нам вслед. Мы махали в ответ до тех пор, пока его фигура не стала размером с букашку. Усаживались обратно с тяжелым чувством на душе. Теперь точно всё, конец антракта. Я поняла, что не сдержусь.       Забравшись на сидение с ногами, я уткнулась лицом себе в колени и тихо заплакала. Было бы стыдно делать это навзрыд, ведь помимо нас в автобусе ехали незнакомые нам люди. Марк меня не тревожил, разделяя мои чувства. Он позволил мне выплеснуть тоску по любимому, не вмешивался без надобности. Его присутствие помогало не расклеиться окончательно. Сам Марк тоскливо пялился на свои колени, и выглядел при этом не более счастливым.       Что ж, вот она — та самая взрослая жизнь, о которой мы так мечтали. Странно ли, что я одновременно в предвкушении и страшусь того, что ждёт меня впереди? Хочу вернуться к стабильности, в то место, к которому привыкла и которое принесло немало проблем. Хочу снова жить с мамой и ходить в неизменную в посёлке школу. Хочу собираться с ребятами под нашим величественным дубом и ходить с Ромой на свидания по скупым достопримечательностям. Счастье в простоте, и я готова променять всю красоту Москвы, если это будет значить остаться с теми, кто мне небезразличен.       Менять планы поздно, дорога обратно в детство навеки для меня закрыта. Решение уже принято и оно правильное, а мой страх вполне оправдан. Всех пугает неизвестность, но это никак не значит, что ей нужно уступить. Я привыкну. Я ко всему привыкну и буду строить судьбу на свой лад, даже если сейчас мне уже не хочется этого в той же степени, как в начале пути.       Я успокаиваюсь примерно тогда, когда до вокзала оставалось рукой подать. Лицо раскрасневшееся от сдавленных рыданий. Марк откуда-то вытаскивает сухие салфетки, протягивает мне. Шутит, чтобы приободрить, и я даже смеюсь. Нужно собраться, а не раскисать.       Мы выгрузились из автобуса, забрали багаж, а потом неизвестно сколько ждали прибытия поезда на станцию. Когда я завидела приближение железной гусеницы, мне даже показалось, что я не смогу сдвинуться с места. Но рядом был Марк, который подтолкнул меня к контролерше, заместо меня всучив ей наши билеты. На перрон я уже смотрела из окна поезда. Марк молчаливо сидел рядом.       Когда поезд тронулся, я порывисто вздохнула, чувствуя, как в горле снова набирается соленая вода. Теперь-то я точно никуда не денусь. Прыгать из поезда на ходу, лишь бы отсрочить неизбежное, не стану даже я.       Принять кардинальные перемены бывает непросто, и кажется, что ты не справишься, не сможешь приспособиться. Выстроенные надежды не оправдаются, а ты в свою очередь не оправдаешь чужие ожидания, обязательно погоришь, потеряв всё, что имел и мог иметь.       Но делать шаг вперед необходимо именно в тот момент, когда страх звенит в каждой клеточке тела, когда дурманит сознание. Бабушка посоветовала бы мне именно это — ступать навстречу своим страхам с гордо поднятой головой.       Что ж…       Встречай меня, столица. Я еду.

«Ветер ли старое имя развеял, Нет мне дороги в мой брошенный край, Если увидеть пытаешься издали, Не разглядишь меня, не разглядишь меня, Друг мой прощай! Я уплываю, и время несет меня с края на край, С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой, прощай! Знаю, когда-нибудь с дальнего берега, давнего прошлого, Ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня»

Ирина Отиева — Это не сон