Заманчиво открытая клетка

       Гермиона не осталась сидеть с Джинни в гостиной. Она направилась в спальню, подметив, что ее соседки сидят на диване и пока никуда не собираются. Тишина комнаты дала некое ощущение покоя. Привычная обстановка перестала давать чувство защищенности, в котором так нуждались все. Гермиона села на подоконник около кровати, вглядываясь в бархатное небо, неосознанно пытаясь, на манер Нотта, найти в нем ответ. Тысячи звезд будто смотрели на нее, задавая встречный вопрос:А чего хочешь ты?        Грейнджер не имела ответов. Возможно впервые. И все это из-за Теодора. Вместе с ним, в ее жизни появилась неопределенность, нестабильность. Она была человеком, к которому обращались с самыми сложными вопросами, а теперь она не могла ответить на свой собственный. Ведь она человек разума, а не сердца. Для гриффиндорки проще перевести руны, чем свои эмоции. Она может дать объективный совет насчет отношений Гарри с Джинни, но не себе. Ведь друзья к ней обращаются именно за независящим от эмоций мнением, а сейчас ей нужно сделать вывод опираясь именно на них. Каждый раз она возвращалась к вопросу: А правильно ли я делаю? Но как сказала Джинни, здесь нет правильного решения, и вся цепочка мыслей шла заново.        Из мыслей ее вырвали соседки, что поднялись в комнату и готовились ко сну. Гермиона вздохнула, время неумолимо шло к часу Х, а она так и не решилась. Игнорируя возню соседок, шатенка вернулась к ночному небу.        На темно синем бархате мелькнула звезда. Она скользнула по небосводу и скрылась за лесом. Огонек так быстро мелькнул, что Грейнджер даже не успела загадать желание. Хотя единственное чего она хотела сейчас — ответ. Просто хоть одна подсказка, которых она никогда не просила, но так в нуждалась хоть в одной прямо сейчас.

***

       Нотт почти замерз. Он сидел на башне больше часа, хотя отбой был лишь тридцать минут назад. Ненавидя холод, Теодор находил в нем покой. Будто напоминая о его человечности хоть в физическом смысле. Он также чувствует холод как и все. И также смертен. Эти мысли не раз сводились к тому, что еще чуть-чуть и он сдохнет в одном из коридоров Хогвартса после очередной таблетки. Однако это не мешало ему по пути в гостиную принять еще Саноса и, уже лежа в кровати, мучаться от бессонницы. Это было похоже на колдографию, в которой он застрял в свой самый ужасный день. И как любой, кто был на них изображен, не мог покинуть этот маленький квадрат на бумаге. Он имел полную свободу. Нотт мог уехать из Англии, ведь теперь все состояние на нем. Мог просто уйти из школы, забрав результаты СОВ. Но не мог уйти из своей жизни. Теодор так и оставался Теодором.       Он знал: она придет. Точнее нет. Голос знал, но не Теодор. Нотт лишь надеялся. Это все что он мог, после того что произошло на башне. Ждать и надеяться. Он хватался за эту надежду, словно за последнюю соломинку. Будто Грейнджер вытащит его с этого дна и даст второй шанс. Шанс получить хоть что-то светлое в жизнь, в которой из светлого была лишь его кожа. Да та была больше бледной, нежели светлой.        Холод почти овладел им, и он уже потянулся за палочкой, для согревающих чар, когда услышал неторопливые шаги. Даже находясь за стеной, в пятнадцати метрах от лестницы, он отчетливо слышал с какой неуверенностью она поднималась, будто обдумывая каждую ступень, перед тем как подняться. Вот теперь Нотт знал: она пришла. Стоило ей подняться на последнюю ступень, Тео облегченно выдохнул. Это было правдой, а не плодом его воображения. Он был уверен, что Грейнджер это слышала. Она не могла не слышать его в этой ночной тишине, которую он не нарушил за сегодня ни разу, молча смотря в синее небо. Будто сегодня ему позволено говорить лишь ради нее и никого кроме. Ради прощения. — Ты пришла.        Грейнджер промолчала. Она осталась на прежнем месте, даже не шелохнувшись от его резкого голоса. Гриффиндорка по пути на башню смирилась: Нотт тревожит то, что находится в хрупком состоянии: тишина и ее жизнь. Она не видела его, однако точно знала где он. Нотт почти всегда сидел или стоял у окна. Именно там открывался волшебный вид на его излюбленное звездное небо, за которым он наблюдал каждую ночь.        Их молчание тянулось слишком долго. — Сядешь? — сползая по стене напротив окна, спросил Нотт.        Грейнджер, не глядя на парня, села у окна, оперевшись на подоконник. Подняв глаза, она встретилась с его умоляющим взглядом, которым он пытался найти на ее лице хоть каплю света. Хоть немного того, что обычно появлялось в башне вместе с ней. Но для него света сегодня нет и возможно больше не будет. Нотт не знал как она это делала, но, он уверен, любая наимрачнейшая комната расцвела бы, будь там гриффиндорка.        В эти секунды он искал в ней свет, а она в нем тьму, которая сидит где-то глубоко в нем. Слизеринец боится потерять, а гриффиндорка потеряться. — Начинай. — закуривая предложенную сигарету, прошептала шатенка. — Не уходи. Единственное чего я прошу, Гермион. — продрогшие пальцы рефлекторно подкурили Джарум. — Ты думаешь это правильно? Остаться с тобой, Нотт… — Но ведь ты пришла, хотя могла лечь спать и забыть меня. Как страшный сон, ночной кошмар, которого нет наяву. — он понял, что ее приход не равносилен её прощению. — Я уже говорил и готов говорить сколько будет нужно: ты больше никогда не увидишь меня таким, каким я был той ночью. Никогда. Иногда я сам не знаю, что со мной происходит. Я даже могу этого не помнить, но с тобой оно уходит. — Гермиона молча слушала. Его зеленые глаза не отвлекались от ее лица ни на секунду, будто отведи он взгляд — она исчезнет, словно один из обитателей портретов, которым наскучал разговор. — Это все? — склонив на его манер голову, спросила Грейнджер. — Нет, нет, нет… Дело не в этом. Я не готов терять тебя. Я не хочу этого, слышишь? Да, блять, я возможно люблю тебя. Я сам не знаю что это. Все месяцы до, я просыпался с сожалением что новый день наступил и в нем я жив. Возможно я не нужен тебе настолько, насколько ты мне. — он прервался лишь чтобы втянуть дым. — Я знаю, что с твоим уходом все станет просто пиздец как бессмысленно. Все это просто перестанет иметь хоть какой-либо смысл. Дай мне шанс, прошу. Останься. — Нотт смотрел на нее, будто ждал прощения после исповеди, а она молчала, практически не моргая, дабы не упустить тот момент, когда это что-то вновь проскользнет в его взгляде. Но этого не было. Она была уверена, однако проще от этого ей не становилось, ведь ей не давало покоя то ощущение, которое она испытала в прошлый раз.        Он не лгал. Нотт не знал заранее что будет говорить ей, но даже не собирался что-то придумывать, понимая что это будет фальшиво. Также как говорит голос: холодно и расчетливо. Просто добиваясь того, что ему нужно. А она была ему нужна, как никто другой. И Тео знал, что не собирается фальшивить с ней. С кем угодно, но не с Грейнджер. Он будто сам наложил эти табу и не собирался их нарушать. Табу на Грейнджер, которая олицетворяла само это понятие для него. С ней нельзя играться. Её нельзя ломать, как безделушку. Нельзя быть с ней, ломая ее статус. Она не та, которая позволит это, и не та, с которой Нотт позволит так обращаться. Это его Грейнджер и она неприкосновенна даже для него самого. Но только пока не попросит.        Нотт понимал, как это воспримет общественность. Если до этого конечно дойдет. Слизеринец не тот, с кем должна быть идеальная Грейнджер. Раньше, его отец сказал бы, что это ей нельзя быть с ним. Однако отца нет. И теперь на дне социума он, а не Гермиона, являясь маглорожденной. Тео непостижимо далек от нее. Он не раз пересчитывал все эти факты. Он все равно хотел этого. Вопрос был в том: хочет ли этого она? Шла ли она к нему осознанно?        Все, что сказал Тео вызывало желание верить ему. Просто сделать вид, будто ничего не было и начать заново. Он давал ей ощущение абстрагирования от всего, что происходит. Просто выпасть из этого мира в другой, где она не была золотой девочкой. Где она могла выдыхать дым и не слушать нравоучений. И этого она никогда не чувствовала. Для всех и каждого она должна делать вид героини войны и подавать пример. Даже Гарри и Рон ждут от нее привычных действий, которые ей осточертели. Нотт выпускал ее из клетки, в которую она сама лично себя поместила. И это удавалось только ему. — На сегодня? — Да, ведь завтра никогда не наступит. — парень грустно улыбнулся от мыслей о том, что он застрял на колдографии.        Грейнджер посмотрела на него другими глазами. Не как на слизеринца, не как на психа, а как на любого, кто потерял многое за эти годы, включая не только отца, но и возможность перестать ждать удара в спину. А это было не так и невозможно.       Несмотря на более менее спокойную атмосферу в Хогвартсе, о внешнем мире такого сказать было нельзя. В стенах Визенгамота продолжались разбирательства. Авроры продолжали штурмовать семьи, которые так или иначе могли быть связаны с Пожирателями. Суды, на которых был Гарри, проводились в экстренном порядке над теми, кто был пойман в первый месяц после падения Волан-де-Морта. Некоторым удалось сбежать, и по сей день скрываться, хотя прошло больше полугода. Далеко не все широко афишировали свою поддержку Темного Лорда. И это сыграло им на руку, после его смерти.        Каждый из студентов понимал, что стоит этому учебному году закончится, как они покинут это защищенное место и столкнуться лицом к лицу с теми, кто пострадал от рук их родителей, друзей или даже незнакомых людей. И общественность не будет разбираться в твой вине или, даже в ее полном, отсутствие. Этим людям нужен самосуд. Всех подсудимых доставляли в Визенгамот в жесточайшем секрете, опасаясь совсем обезумевших от горя родителей. И как оказалось не зря. Одним из первых было дело Треверса. Отец сестер Патил ранил одного из Авроров, пытаясь использовать заклинание Орбис*. Падма на то момент находилась в критическом состояние в Мунго по вине Треверса. Его дочери и вовсе пришлось покинуть Англию, скрываясь от преследования. Хотя ей и пятнадцати нет и в дела отца она не посвящена. — Ты смотришь на меня с жалостью, Грейнджер. Не стоит.        Гермиона отвела взгляд. То малое, что она поняла о слизеринце: он не терпел жалости. И Грейнджер понимала его. Ей было тошно осознавать то, что теперь каждый относится к ней с некой осторожностью. Она не маленький ребенок и справляется со своими проблемами сама. По крайней мере пытается. — Что это значит? Остаться с тобой. — девушка подняла глаза.        Гермиона не собиралась уходить без конкретных ответов. Раз она дает ему шанс, она должна знать что подразумевает под этим Теодор. Чего он хочет от этого и на что готов. Да, это было цинично с ее стороны, но по другому она уже не умеет. — Ты решила спросить об этом только после того, как дала ответ? — Нотт чувствовал: голос рядом. Он ходит по краю его сознания, пытаясь найти брешь и проникнуть. — Я могу уйти в любой момент, Тео. Не заставляй меня этого делать.        Погода за стенами замка переменилась. Ветер швырял падающий снег прямо в незастекленное окно башни. Грейнджер поежилась, ощущая как снежные хлопья летят ей прямо за шиворот. Только она хотела отсесть подальше от окна, Нотт притянул девушку к себе. Грейнджер оказалась по правую руку от слизеринца. Она недовольно смотрела на брюнета, стягивающего с себя темно-синий свитер. Грейнджер не была уверена, что вызвало ее недовольство: наглость Нотта, или то, что он снимает теплый свитер, когда в башне не было и 50℉.        Теодор остался в тонкой школьной рубашке, протягивая свитер гриффиндорке. Она укоризненно смотрела на парня, не принимая вещь. — Блять, Грейнджер, я тоже могу так смотреть, так что надевай. — выдохнув, произнес Нотт. Не получив никакой реакции, он на ее манер состроил осуждающий взгляд. — Я могу его просто выкинуть в окно, а утром уже вряд ли найду под огромным слоем снега.        Гермиона не сомневалась в том, что он действительно это сделает, и все же надела свитер. Он был велик ей размера на два, если не все три. Однако был все еще теплым от тела Нотта.        Ему это нравилось: как Грейнджер сидит с ним в его кофте, пахнущая его сигаретами. Она была его и только его. Ему нравилось, как она легко поддавалась ему, хотя ни разу не замечал за ней такого поведение с гриффиндорцами. Там все было иначе. Это они, слушали его Грейнджер. Нотту нравилось осознавать, что она в безмятежности с ним. Он мог дать ей это, в отличие от остальных. — Ты не ответил на мой вопрос. — кладя голову на его плечо, напомнила шатенка. — Я думаю ответил. Еще до этого, птичка. — Ради Мерлина, Нотт! — воскликнула Гермиона, поднимая голову. — Я сказала это единожды. И это было давно. — Я помню каждое твое слово, — прошептал Теодор, наклоняясь к лицу девушки. — птичка.        Она не отстранилась. Нет, она ждала этого и хотела. Хотела опять почувствовать его вечно холодные губы на своих. Его едва ощутимые укусы, которые ей так нравились. Вот, в очередной раз он прикусил ее губу, от чего Грейнджер резко втянула носом морозный воздух, приоткрыла рот и, язык слизеринца скользнул по месту укуса, как бы заглаживая едва покалываемую губу.       Нотт не хотел останавливаться, но чувствовал, что голос уже в нем. После ощущение зуда в области висков всегда приходил он. Тео не знал, что может произойти, и нехотя отстранился от Гермионы. — Думаю тебе пора улетать, Грейнджер. — встав, произнес Нотт и поднял гриффиндорку следом за собой.        Время точно перевалила за два часа, и он сам не отказался бы от теплой кровати, что уж говорить о девушке, которую он видел днем из окна замка, лепившей снеговик с другими гриффиндорцами. Впервые Гермиона вышла из башни не одна. Нотт шел следом метрах в двух от нее весь путь до башни гриффиндора. — Тео, у меня такое ощущение, что за мной идет маньяк. — остановившись у лестницы, произнесла девушка.       Нотт ухмыльнулся. В чем-то это было не просто ощущение. Он не раз наблюдал за ней, пока она была слишком увлечена чем-либо. Пару раз даже ходил той же дорогой, что и Гермиона с Джинни. Так что за маньяка он вполне мог сойти, но у него была лишь одна жертва — Грейнджер. — Тогда скорее охотник. — подходя непристойно близко, прошептал слизеринец. — Обещаешь прилететь завтра? — он улыбнулся. — Только если ты выпустишь меня.        Девушка едва ощутимо поцеловала его в губы и направилась вверх по лестнице. Грейнджер назло ему сделала это мимолетно. Нотт, закрыв глаза, прошелся языком по губам, и простояв у лестницы до того момента, когда шаги гриффиндорки прекратились, направился в свою спальню.

***

       Гермиона проснулась от того, что Джинни очень методично трясла ее. Едва открыв глаза, у нее возникали вопросы один за другим: Почему Джинни в ее спальне? Почему Джинни с утра у нее в спальне? Почему она так интенсивно пытается разбудить меня? Который вообще час? И ответов в наличии не имелось совсем. Увидев, что подруга наконец-то проснулась, Уизли занавесила балдахин и уселась рядом с ничего не понимающей Грейнджер. — Джинни, ты устроилась на вакансию моего личного будильника? — потягиваясь, спросила шатенка. — Или Гарри сделала тебе предложение? Если второе, то я очень рада, но все же сомневаюсь что Молли дала согласие, ибо ты не закончила Хогвартс. Если ни то, ни другое, то я требую вернуться к своему занятию. — Ха-ха, смешно, Гермион. Ничего рассказать не хочешь? — Уизли прошлась скептическим взглядом по сонной девушке. Потерев глаза, Гермиона поняла. На ее лице пронеслось понимание, а следом паника. Спать Грейнджер перехотелось моментально. — Да, я именно об этом и говорю.        Поднявшись ночью в спальню, гриффиндорка напрочь забыла о том, что пришла в кофте Нотта. А тот в свою очередь не раз до этого появлялся в ней. Даже не так. Он бОльшую часть внеучебного времени ходил именно в этом темно-синем свитере. И мало того, что она пришла в нем, она в нем уснула. Это было катастрофически глупо. Любая, кто бы проснулась раньше Гермионы, сложила бы дважды два. И сейчас в голове Грейнджер был лишь один вопрос: сколько сейчас времени? Если раньше семи, то все спят, если же позже восьми, то уже все встали и ушли на завтрак. Шатенка просто молила Мерлина, чтобы верным было первое предположение. Ведь второе было просто самым худшим исходом сегодняшнего утра. Гермиона знала себя: она уж очень любит ерзать во сне по кровати, и не редко скидывает одеяло к чертовой матери, так что заметить ее новенькую пижаму не составляло никаких проблем.