Заманчиво открытая клетка

      Намокшая ткань липла к телу, но девушку это совсем не тревожило. Вода текла холодная, даже ледяная, от чего пальцу рук понемногу начали неметь. Где-то вода смешивалась с каплями крови, которые появились на коже гриффиндорки, не сумевший удержать себя на ногах и ободравший локоть. Боли не было. Одно лишь пожирающее чувство отчаяния. Вот, от чего Гермиона действительно отвыкла — от потерь. Война закончилась, а люди не перестали уходить из ее жизни, а возможности это остановить просто нет. Беспомощность. Как же Грейнджер ненавидела это чувство с самого детства, а сейчас оно, словно призрак прошло пришло к ней, тихо скребя у двери, которая вот-вот сломается. И ей некуда сбежать от этого.       Гермиона рыдала. Шатенка не слышал звука льющейся воды, недовольного жмыра за дверью и собственных всхлипов, глухо бъющихся о каменные стены. Она не видела ничего, кроме фото горящего дома слизеринца, который отпечатался в глазах так, что перекрывал даже реальность. Гермиона не чувствовала тело, будто мысленно уже где-то далеко, будто покинуло его вслед за Ноттом. Грейнджер не заметила как кто-то открыл дверь, хотя она уверена, что запирала ее. Девушка заметила это лишь тогда, когда вода перестала литься. Кто-то выключил. — Гермиона.       Это было так далеко. Грейнджер сидела, склонив голову и даже не понимала, что это. Просто голос. Ни женский, ни мужской. Размытый звук. Такой же, как осознание, что ее пытаются поднять. Перед глазами мелькнуло что-то рыжее. Джинни. Наверное, это была она. Гермиона не уверена. Она ни в чем не уверена. Гермиона перестала чувствовать что-то теплое, видимо, это были руки Уизли больше её не касались. — Ты идиотка! — укутывая подругу в плед, ворчала рыжая. — Ты что творишь вообще? -суетливо накидывая сверху полотенце, тараторила Джинни. — Вставай. — уже мягче, прошептала подруга. — Гермиона, вставай, прошу тебя.       Грейнджер слушалась Джинни, хотя ее слова доходили с огромной задержкой. Опираясь о стены, шатенка попыталась подняться, но ноги никак не слушались. Толи от холода, толи от ее полуторачасовой истерики, хотя сколько времени прошло — Гермиона не знала. Время вообще перестало для неё существовать. Теперь это просто числа, на которые указывает стрелка на часах, считая, сколько часов назад она потеряла возможность видеть Нотт, чувствовать его холодные прикосновения и слышать тихий шёпот.        Гермиона все же поднялась. Словно зачарованная, она зашла в спальню, совсем не замечая, как резко все притихли. Все, кроме сильно напуганного жмыра. Тот слонялся от одного угла кровати к другому, не переставая мяукать. Чёрный кот запрыгнул на хозяйку, пролезая под плед, не обращая внимание на капли, стекающие с волос шатенки. Видимо, сейчас нелюбовь к воде особо не волновала Нокса.        Джинни опять что-то говорила. Говорила, говорила и говорила. Грейнджер лишь посильнее прижала маленькое тельце к себе, надеясь, что это как-то закроет дыру внутри. Нокс даже не пытался вырваться, он покорно сидел в объятиях девушки, что все ещё вздрагивала при каждом вдохе. Уизли сидела рядом, пытаясь не поддаться собственным эмоциям, понимая, что общая истерика лучше не сделает. — Я отведу тебя в лазарет. Мадам Помфри даст тебе немного успокоительного. — пытаясь поднять подругу с кровати, прошептала Джинни.        Шатенка быстро помотала головой и закинула ноги на кровать, демонстрируя, что никуда не пойдёт. Она не может просто выпить зелья и успокоиться. Не может. Не должна. Это не какая-то плохая оценка или очередная ссора с кем-то из соседок. Это Нотт. Чёртов слизеринец, спаливший себя в собственном доме. — Пошли. — Джинни поправила плед на плечах шатенки и поднялась с кровати. — Нет, нет, нет — вцепившись в кота, будто его хотят забрать, протараторила девушка.        Джинни сглотнула, видя, как подругу трясет, а вместе с ней и взволнованного кота. Нокс то и дело оглядывался по сторонам, но смирно сидел. — Хорошо. Ты не хочешь в лазарет, я поняла. — обратно села Уизли. — Давай, спустимся в гостиную и зажжем камин? И переоденем тебя?        Одеяло под шатенкой уже промокла, как и половина одежды самой Джинни, вытаскивающей подругу из ледяного душа. — Хорошо? — получив что-то похоже на согласие, Уизли пошла к шкафу.       Гермиона смотрела на одеяло, опустив голову. Нокс терся и хозяйку, будто пытаясь собрать влагу с её одежды, хотя сам уже весь вымок. Джинни положила перед ней джинсы с кофтой, рассчитывая что Гермиона заметит. Но нет, шатенка даже не моргала, просто зависнув на одной.       Уизли в очередной раз сдержала собственные слезы. Она почти впервые видела Грейнджер в таком состоянии. Исключение, разве тот момент, когда все подумали, что Гарри мёртв. Но это было не так и всего лишь на пару секунд. А сейчас все по-настоящему. Сейчас это навсегда. — Гермион, давай. — протягивая вещи, голос самой Джинни дрогнул.        Гриффиндорка кивнула, но ещё пару секунд ничего не делала. Только когда Уизли забрала кота, шатенка стянула себя мокрую рубашку. Соседки уже давно ушли, понимая, что лучше им быть где-то в другом месте. Грейнджер почти пять минут стягивала мокрые джинсы, но все же справилась с ними. Она чуть не села обратно на мокрую кровать, но Джинни вовремя её отдернула. — Идём. — пропуская шатенку вперёд, Джинни в последний момент поймала её на лестнице. — Мэрлин, Гермиона.        У конца лестницы их уже караулили Рон Гарри. Только Поттер хотел что-то сказать, как Уизли отрицательно покачала головой, пользуясь, что Гермиона её не видит. Хотя, даже стоя прямо перед ней, шатенка не заметила бы этого.        Для десяти утра гостиная выглядела слишком пустой, но Грейнджер это не волновало. Гарри просто усадил её перед камином, который уже пару как минут горел.        Огонь. Красно-жёлтые языки пламени медленно облизывали дерево, оставляя на нем черные отметины. Гермиона видела не камин, а колдофото из выпуска. Медленно, но огонь уничтожит все, оставляя кучку пепла и сажи такой же чёрной, как кудри Нотта. Шатенка опять всхлипнула, пытаясь развидеть эту картину. Безуспешно. — Держи, это чай.        Рон прямо вложил тёплую чашку в руки, ещё пару секунд подержав, будто Гермиона её не удержит. Гриффиндорка вцепилась в чашку, но пару капель все же упали на ковёр, ведь трясти её не переставало. Друзья переглянулись, но промолчали. Гарри сел поближе, приобнимая подругу, надеясь, что так она согреется быстрее. Шатенка сделала маленький глоток, неотрывно смотря на пламя. Когда тепло стало печь глаза, девушка прикрыла их и медленно упала в объятия друга. Джинни подскочила, но брат удержал её на месте, отрицательно покачав головой. — Вы что?! — не понимающие смотря на подругу, прошептала Уизли. — Просто снотворное. — поднимая Гермиону, ответил Поттер.        Глаза девушки округлились, она хотела что-то сказать, но все же не стала. Это было необходимо, ибо сама Грейнджер не пошла бы в лазарет, а с такой истерикой недалеко и до Мунго. Джинни убрала чашку на стол и пошла за Гарри. — Вы могли бы меня предупредить! — грозно смотря на брюнета, прошипела девушка. — Не моя идея. — аккуратно выходя из гостиной, Гарри кивнул на Рона.        Джинни ещё более недовольно посмотрела на брата, но промолчала. Дальше они шли в тишине. Поттер благодарил мэрлина, что по пути в лазарет им не попался ни один преподователь. Сейчас им вообще не до этого. — Мадам Помфри! — открывая дверь другу, позвал Рон.        Женщина появилась из своей комнатки вся перепуганная и явно расстроенная. Увидев Поттера с Гермионой на руках медсестра сзватилась за сердце, будто ещё немного, и оно остановится. — Все в порядке. Она спит. — Спит? — появляюсь рядом, уточнил Забини.        Гарри кивнул и положил подругу на ближайшую кровать. Слизеринец тут же скрылся за ширмой, что показалось гриффиндорцам странным. — Тут Гермиона?        До них дошло, что не одна из подруга находится в таком состоянии. Голос Паркинсон не узнать было сложно. — Вы мне можете объяснить? — все ещё встревоженно спросила женщина.        Джинни молчала, ожидая что кто нибудь из парней расскажет, что придумал, однако, услышав объяснение Рона, медсестра выдохнула и ушла к себе в комнату за каким-то зельями.        Гарри сел на край кровати, потирая лоб. Он едва не подскочил, когда рядом возникла Паркинсон, а следом и Забини. — Ради Салазара, ляг обратно. В тебе успокоительного больше, чем крови. — в подтверждение слов парня слизеринка едва покачнулась, но вовремя поймала равновесие. — Пиздец.        Мулат последовал примеру Поттера и просто сел на другую кровать. Оба пытались переварить произошедшее. Только вот гриффиндорец не потерял друга детства. Поттер всегда успевал всех спасти, а Блейз не успел хотя бы одного. Эта мысль преследовала его с того момента, как он взял в руки ежедневный пророк. Он уже изуродовал костяшки пальцев до такой степени, что Мадам Помфри перевязала их и пригрозила того тоже напоить седативным и привязать к койке. О том, что она не сделала это с Панси он даже жалел. — Что произошло? — подала голос Джинни, стоящая дальше всех. — Если бы мы знали, Уизли. — пытаясь скрыть красные глаза, слизеринка отвернулась к окну. — Я знаю, Панси.        Забини был зол на себя. Он уверен, что это его вина, ибо он ничего не попытался сделать, решив, что это подождёт. Будто это может подождать. Но он ошибся и жив ошибка стоила ему много. Стоила ему друга. Слизеринец мог в любой момент упечь его в больницу, но подумал, что не стоит. Что пока все в порядке, но ничего не было в порядке. Он почти год прожил с Тео в комнате, но даже не заметил, что ему нужна помощь. А когда ему сказали это напрямую, Блейз ничего не сделал. Просто бездействовал. — О чем ты? — Вам Грейнджер не рассказывала? — Забини поднялся с кровати, решив, что память о Нотте не будет омрачнена его зависимостью.        Так и не дав чёткого ответа, мулат вышел из лазарета, чувствуя, как хочет кого-нибудь ударить. Что-нибудь. Просто наказать себя за эту эгоистичность. В тот момент он думал не о Нотте. Он думал о том, что сейчас ему неудобно помочь Тео. Тогда Блейз не воспринимал это настолько серьёзно, насколько нужно было. И вот итог.       В лазарете повисла тишина. Панси тихо вернулась на свою кровать, поймав на себе грозный взгляд медсестры. Гриффиндорцы переглянулись, но поняли, что единственный, кто знал хоть что-то, ушел неизвестно куда не в самом лучшем расположении духа. Идти за Забини было некому: Паркинсон едва стояла на ногах, а о Гермионе и говорить не стоило. Другие представители львиного факультета явно не особо бы смогли помочь слизернцу с его личными переживаниями, потому остались, но это явно не устроило женщину. — Молодые люди, на выход. — уперев руки в бока, произнесла Мадам Помфри. — Им нужен покой, да и вам бы не помешал. — Но… — Никаких но, Мистер Уизли. Быстро.        Не часто можно было увидеть её в таком настроение, потому все трое молча покинули лазарет. Медсестра выдохнула и немного опустила плечи. Ей самой было тяжело от осознания, что спасение слизеринца в тот день было бессмысленным. Он все равно получил то, чего хотел.        Мадам Помфри совсем не выспалась, ибо появление Паркинсон в лазарете было настолько шумным, что ещё немного, и её услышит бы весь замок. Парень почти затащил бъющуюся в истерике девушку в восемь утра, сам выглядев не лучше. В первые пару секунд казалось, что студентку укусил оборотень, ибо та так сопротивлялась, кричала и почти смогла вырваться из рук не такого уж и слабого Забини. Пока целительница пыталась понять что вообще происходит, Паркинсон сама успокоилась, если это можно было так назвать, и почти растеклась на руках парня, тихо всхлипывая, уткнувшись в плечо столь же шокированного Забини. Только этот приступ покоя сменился очередной истерикой, когда Мадам Помфри принесла зелье, говоря, что это поможет успокоится. Брюнетка напрочь отказывалась успокаиваться, потому пришлось сделать это принудительно. Когда Паркинсон мирно лежала на кровати, хоть дыхание все ещё было слишком рваным, целительница решила узнать что вообще произошло с девушкой. Слизеринец уже стоял у двери, когда услышал вопрос. — Теодора больше нет.        После этого парень скрылся, оставляя женщину наедине с эхом его слов. Мадам Помфри даже хотела пойти за студентом, однако Паркинсон нервно дернулась во сне, и заставила её остаться. Целительница ещё пару минут не могла понять, что сказал слизеринец. Она знала почти каждого студента по имени, потому осознавать, что один из них уже никогда не зайдёт к ней за зельем, и не потому что уже закончил Хогвартс, было больнее, чем должно было быть. С этими мыслями женщина добавила успокоительного больше положенного в капельницу Паркинсон, понимая, что так будет лучше.

***

       Стрелка на часах едва касалась пяти, когда Гермиона проснулась. Девушка не открывала глаза, будто надеялась, что это поможет ей. Тишина вокруг казалась слишком глубокой. Она прислушилась и поняла, что её все же отнесли в лазарет. Сглотнув, сжав простыни, шатенка все же открыла глаза. Да, это был лазарет. Да, это была реальность. Да, Нотта больше нет.        Эта мысль ударилась о какую-то невидимую стену, но не пробила её. Слезы не пошли. Шатенка поняла, что в её крови не меньше двух доз успокоительного. Одна бы так не помогла. Или это был шок. Разбираться в этом не хотелось, и казалось бессмысленным. Все сейчас казалось бессмысленным. Гермиона не поднималась, просто смотрела на потолок над собой. И только одна мысль в голове. Она крутилась словно заевшая пластинка, которая никак не может пойти дальше одной фразы:

Тео нет. Тео нет. Тео нет Тео нетео нетеонетеонетнет

       Эти шесть букв практически накладывались друг на друга, создавая шум. Они сливались между собой, почти теряя общий смысл. Но Грейнджер его не теряла. Это ставило точку в её жизни, которую она не знала как превратить в запятую. Время будто застыло в тот момент, когда гриффиндорка прочла газету. Она видела часы, видела как медленно секундная стрелка ползёт от одной цифры к другой, как меняется освещение из-за облаков, быстро проплывающих где-то высоко в небе, но не чувствовала самого хода времени. Все остановилось, хотя в глубине души шатенка чувствовала, как часы воруют у неё его. Как отдаляют тот момент, когда они были вдвоём.        Гермиона не думала, что Нотт это сделает. Не было даже мысли, что это произойдёт. Только утром она планировала как устроит ему скандал из-за всего, что он сделал, а сейчас хочет лишь, того, чтобы этот день не начинался. Украсть маховик времени и остаться во вчера навечно, лишь бы он не был так невозможно далеко.