Убей меня на рассвете

      Сидя в кресле, Олег думает, думает о будущем, о своих последующих действиях. Но первое, что смущало его — то, как быстро Игорь отключился. Это было совсем на него не похоже, не то чтобы Волков беспокоился, нет, ему не нравилось то, что он постепенно теряет контроль над всей ситуацией. Поморщившись от боли, он медленно двинулся в сторону всё ещё сидящего на полу Серёжи, который теперь раскачивался из стороны в сторону, прожигая стену пустым взглядом, истерично заливаясь смехом, Волкову сейчас было не до жалости и сочувствия, всё это нахлынет на него позже, сшибая с ног лавиной извинений, заботы, поцелуев и объятий, но это будет потом, сейчас нужна информация.       — Серёжа, мне полностью необходимо твоё внимание. Сосредоточься на моём голосе, медленно вдохни, — Волче поднял свои руки вверх, демонстрируя глубокий вдох, Разумовский тихо пискнул, послушно выполняя указание, внимательно вглядываясь в лицо мужчины, стоящего над ним, — Молодец, теперь такой же длительный выдох, — Олег пронизывает взглядом насквозь, от этого Серёже хочется поёжиться, а выдох получается слишком рваным, вырывающимся из груди с тихим и жалобным хрипом, — Давай ещё раз, да, вот так, ещё раз и ещё… — спустя некоторое время Серёжа сидел спокойно, лишь улавливая слухом тихие вибрации голоса Олега, — А теперь уж поболтаем. Ты не замечал странностей в состоянии Игоря? Он не жаловался на здоровье? — глаза Серёжи стремительно расширялись, выказывая высшую степень удивления, — Солнце, у меня нет времени возиться с тобой, отвечай на поставленный вопрос. — Серёжа встрепенулся, прожигая Олега взглядом из-под бровей, точно таким же, как и у самого Волкова.       — А тебе зачем? — ответом служила красноречивая тишина, — Ладно, понял, ответить на вопрос, так ответить на вопрос. Он жаловался на резкое ухудшение зрения… Повышенное слюноотделение, вроде бы, у него были очень узкие, маленькие зрачки, даже тогда, когда он нюхал… Что ещё… А! — Серёжа встрепенулся, словно бы гордясь своим внезапным открытием, — У него кашель был, лающий такой, сиплый, сухой, приступообразный, а сердце билось очень медленно и его тошнило, вроде. — Серёжа резко замолчал, наблюдая за сосредоточенным лицом Олега.       — И того мы имеем: миоз, спазм аккомодации, гиперсаливацию, тошноту, приступообразный кашель и брадикардию… — Олег замер, словно бы пролистывая медицинский справочник где-то у себя в голове, — Отравление фосфорорганическими веществами, не уверен, какой тяжести, но скорее всего, на данный момент уже средней. Пестициды… Тысячу лет не встречал отравление пестицидами. Слушай, а Алтан он?       — Флорист, ты прав.

***

      Серёжа не сопротивляется, смысла нет, Олег сильнее, Олег больше, Олега хочется подчинить, но больше хочется подчиниться самому. Поэтому Разумовского везут на встречу с нотариусом, поэтому Разумовский сидит смирно и даже не пытается снять пластиковые стяжки, которые неприятно впиваются в острые кости запястий. Машина бесшумно рассекает пустую трассу, невольно возвращая в то время, когда отношения Волкова и Разумовского были полны заботы и нежности, их первая совместная поездка в Сингапур, их первая общая машина, публичное выступление, походы в музеи и театры. Серёжа прикусывает губу, вспоминая их первый раз, в памяти ненавязчиво всплывает то, как он стоял, оперевшись на стол перед широким зеркалом, жадно пожирая отражение медленно растягивающего его Олега, который выглядел слишком божественно, ведь ревнующий Олег — отдельный вид наслаждения, Сережа пожинает плоды своего флирта с каким-то смазливым актёришкой, Волков заканчивает растягивать Разумовского, заставляя того ойкнуть от неожиданной пустоты внутри, изнывать от нетерпения, призывно расставлять ноги и тихо поскуливать, надеясь на продолжение, и оно наступает, накрывая обоих с головой, первое время наёмник держит себя в руках, позволяя Разумовскому привыкнуть к боли и неприятным ощущениям, но когда тот сам начинает двигаться, Волков уже не может держать себя в руках, бешено вбиваясь в податливое и заметно ослабевшее тело, заставляя Серёжу и стол высоко стонать, Олег обрушивает череду шлепков на и без того красные ягодицы, затем, взяв за шею, заставляет зардевшего Серёжу пристально смотреть в зеркало, горячая рука словно бы плавит не менее горячую кожу под ней, надавливая, слегка перекрывая кровоток и кислород. Разумовский прикрывает глаза, надеясь, что столь яркое воспоминание всё же пропадёт, но оно становится лишь ярче, навеивая неуместный флёр возбуждения. Поздно, тело уже ответило соответствующим образом, а боль от стяжек лишь разогревало возбуждённое сознание, слишком уж реалистичной представилась картина, где стяжки — крепкие руки Олега, а тело трепещет не от тесной ткани боксеров и джинс, а от его уверенных прикосновений. Дыхание сбивается, вздохи превращаются в тихие хрипы, а сидящий рядом задумчивый Олег, который словно бы специально, прочитав мысли, поглаживает Серёжино колено, совсем не помогает справиться с внезапным наваждением, от которого невозможно избавиться.      За окном быстро сменяются пейзажи, унося в совершенную и кристально чистую неизвестность, от которой внутри тихо скребётся холод, создавая что-тот дикое, порождение самого зла, заставляя снова и снова слышать тихий и навязчивый шёпот, который разъедает разум, который слышать слишком страшно. «Он убьёт тебя, он убьёт тебя, он едет тебя убивать, ударь его в висок, убей его… Беги!». И слушать это становится невыносимо, невозможно, хочется заткнуть уши, но руки слишком крепко закреплены, хочется глотнуть воздуха, но какой-то нахлынувший животный страх не даёт успокоиться. Ухмылка на чужих губах кажется оскалом, прищур кажется первым ножом, попавшим в безвольное тело. Машина медленно тормозит, первым выходит Олег, внимательно оглядываясь по сторонам, следом помогает выйти Серёже, закидывая того к себе на плечо, стремительно входя в неприметное здание, Разумовский берёт себя в руки, привычно скаля зубы, требуя того, чтобы его опустили на землю. Олег недовольно фыркает, закатывая глаза, но всё же исполняя его просьбу, на что Разумовский победно улыбается, процеживая сквозь зубы: «Спасибо, мой господин, вы столь великодушны сегодня», на что Волков лишь ослепительно скалится, едва заметно сжимая сквозь ткань пиджака рукоятку любимого ножа. Вовремя. Мимо пары проходит юноша, которому Серёжа со всей присущей ему грацией стреляет глазками, соблазнительно проходясь по собственным губам и зубам языком, следом изображая крайне недвусмысленный жест, украдкой поглядывая на озверевшего Олега, что буравит взглядом в ответ. Секунда. Две. Три. Серёжа едва успевает вдохнуть перед тем, как Олег подлетает к юноше и с хладнокровной улыбкой перерезает тому глотку, мерзкий чавкающий звук чужой плоти озаряет коридор. Кровь летит на стену и на лицо Олега, чья одежда явно тоже пойдёт в топку, а жаль, по мнению Серёжи, Олег в это чёрном пальто чертовски горяч, а капли чужой крови на нём лишь будоражат сильнее. Волков улыбается. Ослепительно. Поражающе. Так, что хочется прокашляться. Страх липко и мерзко оседает где-то в лёгких. Волков вовсе не изменился. И его надо бояться. Олег склоняется в услужливом поклоне, пропуская Сергея вперёд, следом всё же его нагоняя, открывая старую дубовую дверь перед ним. Помещение кажется Разумовскому смутно знакомым, однако память совсем не спешит ответить на существующие вопросы. Из-за стола на вошедших глядят два маленьких, тёмных и пустых глаза, вцепившихся в спутников, внимательно созерцая лицо каждого из них. От его взгляда нельзя было уйти или спрятаться, он был везде, казалось, что он смотрит из-за тёмного уголка за шкафом, из-за шторы, из-под старого книжного шкафа. Сам человек за столом обладал вытянутым лицом, отдалённо напоминающим крысиную морду, худым и лоснящимся тельцем, крупным изогнутым носом и редкими-редкими волосками на голове, он первым пресекает затянувшееся молчание:       — Удивлён увидеть тебя здесь снова, — лицо мужчины вспыхивает на мгновение тенью заинтересованности, он вальяжно встаёт из-за стола, закуривая сигару, плотно обхватывая её иссушенными губами, — Не ожидал тебя увидеть здесь, к тому же с таким очаровательным спутником. Слышал, что за него ты любого убьёшь, — мужчина опирается спиной на шкаф, всем видом демонстрируя наслаждение собственной наблюдательностью и остроумностью.       — Я тут по делу, Ал. У тебя есть шанс выплатить долг. — Олег берёт за руку Разумовского, сжимая его пальцы со всей силы, усаживая на кресло рядом с собой, — не поможешь мне с парой дел, так я с тебя этот должок и спрошу, понял меня? — Олег поразительно спокоен, он говорит это так, словно интересуется погодой. — Надеюсь тебе всё понятно. — Нотариус вжимает голову в плечи, спешно наполняя ноузинг* Олега дорогим ирландским виски, а бокал Серёжи красным полусладким. Волков медленно цедил напиток, плотно прижимая плечо Разумовского к своему, давая понять, что игра будет происходить по его правилам. И эта ситуация и действительно напоминала Цугцванг, ведь нож Олега бережно покоился у бедренной артерии Серёжи, размеренно царапая нежную кожу через ткань брюк. Разумовский сидел едва дыша, руки слегка потряхивало, а в голове была пустота. Бояться уж не было смысла, если Олег захочет его убить, то он убьёт. Разумовский тянется к бокалу, красная жидкость в нём красиво переливается при свете солнца, стекло с дребезгом разбивается о пол, привлекая внимание двух мужчин к рыжеволосому парню. Он нервно смеётся, спешно извиняясь за свою неуклюжесть. Наёмник рядом заметно напрягается, на его лице играют желваки, но лицо и взгляд его по-прежнему пустынно непроницаемы. Разумовский с лёгким интересом наклоняет голову, рассматривая мужчину. Такой близкий, но далёкий. Горячая глыба льда. Между ними зияла пропасть, полная боли, отчаяния и одиночества. Раньше Волков взял бы за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, обязательно нашёптывая что-то успокаивающее, сейчас же он сидел, не шелохнувшись. Безучастно и неподвижно. Раньше он был живее что ли?.. Серёже не хотелось признавать, что это он создал нынешнего Олега. Олега, что молчит, молчит почти всё время, что смотрит пусто, так пусто, что что-то в сердце леденеет, Олега, что тихо сидит на кухне ночью наедине с бутылкой дешёвой водки, а на утро занимается спортом, вернее насилует своё тело изнурительными тренировками, Олега, что растерял человечность, потерял свою живость, Олега, что был слишком мёртвым. Серёжа боится признать, что вот оно: его главное и единственное творение. Он взрастил в Олеге холод и бездушие. И да, Серёже банально просто не выгодно об этом думать. Он не любитель брать ответственность за свои поступки. А ещё больше ему не хочется признавать, что на деле самым страшным кошмаром в его жизни был вовсе не призрачный силуэт, вовсе не Олег, не все люди вокруг, не страшные монстры под кроватью и за шкафом, не те хулиганистые мальчишки из детдома, а он сам. И Разумовский готов был носить розовые очки всю свою жизнь, да только судьба раз за разом разбивала их стёклами внутрь. И вот, Разумовский сидит в кресле рядом с некогда самым дорогим человеком. И он не чувствует больше того злорадства, что чувствовал раньше, осознавая объём власти, которой он обладал над Олегом, он чувствует вину. А самый дорогой человек молча сидит так далеко, пусть и прижимаясь плечом. И если Серёже суждено умереть в скором времени, то будет лишь одна вещь, о которой он будет безгранично жалеть, это те самые пустые глаза Олега. И Разумовский надеется, что посмотрев в его глаза в последний раз, он увидит там хотя бы тень прошлого Олега, которого Разумовский любил так нежно и страстно, которого он жестоко убил.       Нотариус закончил возиться с бумагами, спутники молча встали, Олег внимательно проверил все бумаги, едва заметно ухмыльнувшись. Они ушли, не попрощавшись, Волков украдкой позволил себе придержать Серёжу за локоть, когда тот чуть не упал, но Разумовскому он сообщил, что это банальный рефлекс. Редкие и холодные капли дождя падали с высоких небес, застревая в волосах и ресницах, погода в Петербурге «радовала» четырнадцатью градусами тепла. В машине ехали снова в тишине, вид Олега был задумчиво угрюмый, Серёже он напомнил особенно большую серо-сизую тучу на небе, это сравнение позабавило Серёжу, он рассмеялся собственным мыслям. Он тут же придумал прозвище Олегу. Хмур. Да, оно определённо подходило и звучало до ужаса гармонично. Но Разумовский понимал, что нет, нет больше у него права давать Олегу прозвища. И Серёжа тихо-тихо задал вопрос, ответа на который не было ни у одного из них. «А что дальше, Олежа?» Олег и сам не знал. Он думал, что всё как-то само собой решиться. Думал, что пару раз они переспят. А потом всё само пойдёт, закрутится, завертится.

Я б путь твой усыпал розами, Своим телом собрав все шипы, Я б связал нас грубыми лозами, Лишь бы рядом был ты, только ты… И в любви моей, словно в море, Захлебнуться тебе суждено, Для других это вовсе не горе: Сотни тысяч других рождено. И тебе всё понятно до ужаса, Ты познал печаль и любовь, Ты обласкан чужими был душами, Воспет сотнями мудрых творцов. Для тебя это вальсы, мазурки, Для меня это чёртова жизнь, Весь мир в твоей хрупкой фигурке, В богатстве твоих дешевизн, В тебе нет красы той, воспетой сонетами, Ты рождён был простым сиротой, Но тебя воспевали памфлетами, Твоё сердце полно теснотой, Твои руки, как руки, Твой голос обычный, простой, И не будет с тобой мне поруки, Меж нами нет ни одной осевой, А глаза твои на любые похожи, Отыскать такие можно в толпе, От твоих только холод по коже, Нам двоим нет места в арбе, Только вот, отчего-то понурый, Без тебя я извечно хожу, И средь самых людных центурий, Я тебя всегда нахожу!..

Олег тихо выдыхает, пожимая плечами. Вскоре машина останавливается у неприметного жилого дома. Олег выходит первым, загораживая собой Сергея, быстро вталкивая его в дверь, когда на улице становится совсем немноголюдно. Спустя недолгое путешествие по лестнице, мужчины приходят к ещё одной двери, Олег прикладывает к сканеру какую-то карту, на двери загорается зелёный огонёк. За дверью оказывается ресторан. Винтажные люстры, стены с красивыми гобеленами, девушки и мужчины в красивых одеждах, — всё кричит о престижности заведения. Волков сбрасывает окровавленное пальто резко побелевшему портье, шагая в зал, ведя за собой Серёжу. Перед ними почтительно расступаются официанты и прочий персонал. Где-то в углу миловидная девушка играет на арфе. В аквариуме плавают лобстеры и мидии, ещё даже не осознающие своего бедственного положения. От Олега пахнет виски и кровью, запах отвратительный и невероятно притягательный, кровь на лице Волкова уже подсохла и стянула кожу. Но наёмнику на это плевать, усадив Серёжу в мягкое кресло, он сам садится напротив, протирая полотенцем, смоченном в воде с лимоном руки и лицо. Улыбчивая официантка быстро приносит меню, зная, что её ждут крупные чаевые. Серёжа печален, он думает, что это его последняя трапеза. Трапеза с собственным убийцей.