Убей меня на рассвете

      Дорогое вино ласкает губы. Лёгкая, непринуждённая, почти светская беседа медленно перетекает в молчание. Олег сидит, ласково пробегаясь пальцами по ножке бокала, бледная жидкость бьётся о стенку сосуда, рассыпаясь на тысячи искр, беседа мелко-мелко дрожит в удушливом воздухе. Облизнуть пересохшие губы, заправить непослушную прядь волос за ухо, взглянув маняще, чарующе, томно вздохнув, положить голову на спинку дивана, обнажив бледную шею, доставляя собеседнику эстетическое наслаждение, позволяя тому видеть лёгкую дрожь кадыка. Именно этого плана придерживался Разумовский, который вспомнил былое снова, бессонные ночи, проведённые в объятиях друг друга, в непрерывных поцелуях, в безграничной нежности… От этого сердце Серёжи вновь билось быстрее, а мысли и желания летели куда-то далеко, где он и Олег вместе счастливы, где не было позорного расставания, когда Разумовский хладнокровно покинул их совместный особняк, оставив записку о том, что Олег — пройденный этап. Серёжа и сам много раз жалел о данном решении, он повёлся на мимолётное ощущение того, что работа важнее его чувств, но после расставания он провалился в пустоту, он уж и не мог работать, а чувствовать что-то светлое у него и вовсе не получалось. Волков смотрел прямо, напористо. И Разумовский понял: тот ждёт его действий и даёт ему в этом свободу. И Сергей идёт во все тяжкие, медленно преодолевая ножки и крепления стола, он плавно проходится ботинком по щиколотке Олега, внимательно наблюдая за переменами на его лице, однако тот смотрит также невозмутимо, ботинок скользит вверх, слегка задирая штанину, зоркие глаза выхватывают лёгкую дрожь ресниц мужчины напротив. Парень, оглядевшись, медленно и сам сползает под стол, ударяясь головой о столешницу, но всё же подползая к Олегу. Руки медленно проходятся по коленям Волкова, поднимаясь выше к бёдрам, затем быстро пробегаются по ремню, Олег заливается кашлем, позволяя Серёже вынуть из петель ремень, Волков слышит долгий шорох под столом, после него показывается из-под стола рука, которая протягивает тому конец ремня, наёмник позволяет любовнику устанавливать правила и послушно берёт кожаный атрибут гардероба в ладонь. Разумовский медлит пару минут, позволяя себе успокоиться и отдышаться, после чего расстёгивает ширинку на брюках Олега, пальцы медленно скользят по нижнему белью шатена, дразня, рыжеволосый чувствует, как тело Волкова напрягается, превращаясь в одну натянутую струну, он понимает, что медлить нельзя и приспускает брюки вместе с боксерами, он оставляет мимолётные поцелуи на внутренней стороне бедра, следом касаясь головки языком, всё же краснея, дежавю, наёмник рвано вдыхает, посильнее сжимая бокал с белым вином, а Серёжа играется, дразнит того, посасывая головку, но не опускаясь ниже, игнорируя чужое недовольство, Волков дёргает за конец ремня, вызывая сдавленный хрип снизу, глаза парня снизу закатываются, тот выгибается, насаживаясь на член глубже, пропуская его в глотку, тихо постанывая и сглатывая, стараясь взять как можно глубже, слёзы всё же катятся по лицу нижнего, неприятно, как и в первый раз, но он продолжает, всё же наслаждаясь процессом, Олег заглядывает под стол и тут же отводит взгляд, матерь божья, если можно, вырежьте Олегу это, повесьте в его спальне, он будет дрочить на это вечность, глазам Олега представилась такая картина: Серёжа, усердно выгибаясь, насаживается ртом на член, с поводком на шее из ремня, его глаза слегка красные и опухшие от слёз из-за саднящей боли, но смотрит он с поразительным блядством и невинностью, наёмник всегда замечал это, но теперь это словно бы было возведено в абсолют. Волков прикрывает рот ладонью, прикусывая собственную кожу, но тихий сип всё же вырывается из его груди, Серёжа, довольный такой реакцией, начинает двигаться нарочито медленно, уделяя внимание каждой маленькой венке, активно помогая себе руками, Олег сидит, затихнув, цедя вино, игнорируя взгляды посетителей, он несколько раз снова смотрит под стол, его дыхание сбивается с каждым движением Разумовского, он шумно вдыхает и выдыхает, пока его жилистая рука не тянет заново за ремень. Парень под столом правильно понимает намёк, игнорируя не прошедшие рвотные позывы, берёт член в рот полностью, Олег закашливается, его попытки скрыть то, насколько ему хорошо выглядят жалкими, он слегка подмахивает бёдрами, Серёжа ускоряется, затевая игру, правила которой знает только он сам, Разумовский выпускает член изо рта, следом вбирая его целиком снова, доводя Олега до исступления, растягивая его предоргазменную судорогу. Серёжа откровенно забавляется, что же, для взрослых мальчиков свои игрушки. Но, почувствовав, что наёмник уже на грани с эякуляцией, парень снова пропускает чужой член глубже, тихо постанывая, доводя наёмника до истомы, а Олегу словно бы в кровь впрыснули пузырьки шампанского, он добивает вино залпом, тихо просипев, наёмник с грохотом обрушивает руку на столешницу, он сжимает челюсти до скрежета зубов, запрокидывая голову назад.       —Чертёнок… —с шумным выдохом и сипом вырывается из груди наёмника, когда его тело расслабляется, а рот Серёжи наполняется тёплой спермой, Серёжа морщится, сплёвывая её на пол и с трудом выбирается из-под стола, параллельно пытаясь убиться об деревяшки, придерживающие столешницу. Выбравшись же, он с невозмутимым видом садится обратно на стул, протирая рот чёрной салфеткой, следом спокойно снимая со своей шеи ремень, возвращая его законному владельцу, который мрачно сидит, натягивая боксеры обратно, застёгивая ширинку, его дыхание сбито, и он облизывает пересохшие губы, его пальцы покоятся на переносицы, он морщится, словно бы от головной боли и тихо интересуется:       —Надеюсь, мы можем продолжить наш ужин? — Разумовский кивает, улыбаясь одним уголком губ.       —Я могу попросить заказать ещё вина? — парень кидает красноречивый взгляд на свой пустой бокал, — Белого желательно. Знаешь, эта твёрдая пища вот здесь уже у меня сидит, — цедит Сергей, помахивая ладонью у своего горла, — Может на рыбу перейти? После неё не так болит глотка. Знаешь, когда еду плохо переживал, и она застревает, так неприятно! — не унимается программист, откровенно потешаясь тому, насколько сосредоточенно его слушает и рассматривает Олег. Вино, принесённое официанткой минутами ранее, бьётся о стенки бокалов из тонкого стекла, Разумовский под напором глаз Олега вдруг чувствует себя очень неуютно, он будто диковинная зверушка в зоопарке, на которую смотрят так внимательно, что уйти хочется, но он, словно бы та несчастная бабочка в кабинете биологии, которую усыпили и прикололи булавками за крылышки, не может пошевелиться.       Трапеза окончена, и мужчины едут обратно домой к Олегу. И как бы Разумовский не пытался себя переубедить, как бы он не пытался себя обмануть и перехитрить, в самом деле, ему очень нравилось дома у Олега, там ему было комфортно, там он чувствовал себя живым, там он словно бы просыпался после зимней спячки и выплывал из мрака собственного подсознания. Сергей понимал, он любит Олега. Сергей понимал, что это неправильная любовь, что он готов весь мир положить к ногам наёмника, сам лечь, ползать перед ним на коленях и вымаливать прощения за былые ошибки, он понимал, что делал, делает и будет делать больно Волкову, понимал, что любит, любит греховно и страстно, невинно и чисто, любит с дня их самой первой встречи и будет любить до самой своей смерти. То утро нельзя было назвать особенным, обшарпанные и наскучившие стены детдома были всё такими же серыми, как и до этого, а небо, казалось и вовсе забыло, что оно голубое и накрылось белым пледом облаков. Маленький Серёжа сидел на старом полуразвалившемся пне, катая ногой маленький камешек, к нему подошли местные мальчишки, к несчастью Серёжи, он не был душой компании, да и миловидная внешность с длинными рыжими волосами явно не прибавляли ему уважения в глазах мальчишек, которые книжку в руки ни разу и не брали, маленькие хулиганы в этот раз были жёстче, чем обычно, привычным избиением и тушением о руки маленького Разумовского не обошлось: в этот раз они захватили с собой ножницы. И вдруг, когда казалось, что помощи ждать уже не от кого, из-за угла появился мальчишка, с волосами цвета дёгтя и глазами необыкновенными, на которые, казалось, кто-то пролил бензин. «Эй вы, суицидники, отойдите от него к чертям собачьим! Он со мной» — каким-то неприлично взрослым голосом гаркнул таинственный спаситель. Хулиганы обернулись, готовясь хорошенько дать по роже наглецу, который это сказал, но увидев, кто это сказал, они медленно попятились назад, спаситель достал из кармана кортик, с выгравированным на нём именем «Давид», обидчики же и вовсе, как трусы, разбежались в разные стороны. Мальчик с чудесными глазами подошёл к дрожащему заплаканному Серёже и мило улыбнулся, почёсывая затылок. «Здорово они тебя, — тихо сказал он, присаживаясь с Серёжей рядом, — меня Олегом зовут, а тебя, Лисёнок?» Серёжа хорошо запомнил этот день, он также помнил жёсткую койку в лазарете, в который его упекли на пару дней, помнит простенькие букеты из ромашек, которые таскал ему Олежа, влезая в палату через окно, помнит книги, которые они вместе читали перед сном, освещая страницы фонариком, за что потом однажды получили выговор и весь день красили заборы, помнит Серёжа и последний день перед тем, как их торжественно выгнали из детдома, «направляя в свободное плавание по океану под названием жизнь». Погода в Петербурге была на редкость отличная, весеннее солнце нежно ласкало своими лучами землю, небо было испещрено облаками, а термометр показал рекордные двадцать два градуса. Двое парней лежали на свежей, ещё не запылённой траве, Серёжа плёл венок из ромашек, мечтательно рассказывая о том, каким видит свое будущее, Олег молча слушал, пытаясь разглядеть в небесном своде что-то знакомое. Наконец рыжий юноша замолк, он медленно поднялся с травы, торжественно опуская на голову Олежи своё творение, парень забавно фыркнул, но головной убор сбрасывать не стал, его волосы не были причёсаны, от того он чудесным образом напоминал Серёже ежа, но очень уж статного и красивого ежа, таких в лесу точно не встретишь. «Ты в курсе, что я терпеть не могу, когда ты так делаешь, Лисёнок? — тихо шепчет Олег. — Я потом ещё несколько лет выгребаю из своих волос несчастных жучков и паучков.» Серёжа на это лишь лучезарно улыбается, любуясь своим творением и Олегом, ему мечтается о том, как они будут жить вместе долго и счастливо, как вместе будут встречать рассветы, как вместе будут засыпать под одним одеялом, пусть Олежа пока и не знает о его чувствах, пусть он, скорее всего их отвергнет, растопчет, но сейчас… Парень в венке улыбается, поджимая губы, ему тоже мечтается о всё том же, о чём мечтается и Серёже, Олежа аккуратно берёт чужую ладонь в свою, он вот-вот готов признаться в своих чувствах, но от взгляда напротив сердце пропускает удар. Серёжа облизывает пересохшие губы, прокашливается и говорит тихим-тихим голосом: «Сделай для меня венок, Олеж…» Да, тот день был воистину особенным, быть может другие и осудят, но Разумовский и до сих пор считает, что лучший язык любви — обычные полевые ромашки. Помнит он и их первое свидание и первый поцелуй. Кинотеатр с ещё совсем старым проектором пуст, на третьем ряду сидят двое, совершенно не вникая в происходящее на экране, Олегу завтра в армию, и парни хотят провести их последний вечер идеально. Серёжа берёт своего молодого человека за руку, он мелко пробегается своими пальцами по чужой ладони, после чего кладёт голову на чужое крепкое плечо, на коленях у него лежит букет из ромашек, которые втайне Олежа вырастил сам. Когда глупая мелодрама про печальную любовь заканчивается, парни покидают зал, на улице уже поздний вечер и солнце село окончательно, откуда-то из далека доносится едва слышимая музыка, тучи на небе сгущаются. Проливной дождь обрушивается стеной, обласкивая землю своими каплями, прибивая дорожную пыль, унося за собой духоту летнего дня. Ждать автобус ещё минимум полчаса, и парни уж понимают, что сухими они точно не дойдут. Одежда липнет к телу, Олежа, завидев, что его Лисёнок уже дрожит, подходит ближе и крепко того обнимает, согревая теплом своего тела. Добравшись на автобусе до дома, но изрядно вымокнув, парни вваливаются в коридор маленькой однушки, оставляя за собой мокрые следы, в доме пахнет сыростью, но там тепло, от этого места так и веет уютом. Разумовский замирает, поднимая глаза на шатена. Тот стоит и словно бы пытается решиться на что-то. Проходит всего пара секунд, но они кажутся вечностью для воспламенённого влюблённостью сознания. Олег делает шаг и целует Серёжу, целует рвано, порывисто, словно бы спрашивая разрешения. А Серёжа и вовсе забывает, как дышать, как жить, он не может пошевелиться и только прикрывает глаза, расслабляясь, Волков отстраняется, но на этот раз Разумовский прижимает того к себе сам, целуя, как в последний раз…       Машина подъезжает к дому Волкова. Мужчины выходят из неё молча, даже не смотря друг на друга, сердце Разумовского томительно ноет и стонет, ему хочется, чтобы его согрели, обласкали, утопили в нежности, ему хочется, чтобы было, как тогда, также чисто, искренне, честно. И от этого больно на физическом уровне, словно бы кто-то ударил под дых. Серёжа хрипит не своим голосом: «Обними меня, мне страшно, обними меня, пожалуйста, Олег, я прошу тебя, я тебя умоляю, мне до безумия страшно!..» Олег выгибает бровь и оборачивается на Серёжу, в его голове проносятся тысячи мыслей, он замирает и стоит на месте. Разумовский подходит к нему сам и прижимается всем телом, Волков стоит и не шевелится. Серёжа жмётся ближе, надеясь почувствовать чужие руки у себя на пояснице, и он чувствует, как дрожат чужие плечи. Глаза парня наполняются слезами, он медленно содрогается, не отстраняясь: «Олег, пожалуйста, не бросай меня! Олег, пожалуйста, не бросай! Ты мне нужен, не уходи, не уходи, пожалуйста, Олег, сплети мне венок из ромашек…» Волков шумно выдыхает, порывисто прижимая к себе молодого человека, вдыхая запах чужих волос.