The heart of Encanto

— Давай, Долорес, скажи мне, что происходит у Гузманов дома, — шестилетняя малышка хмурится, нервно сминая в пальцах золотисто-рыжую юбочку. До этого она прислушивалась только к тому, что происходило в соседних комнатах, и сейчас боится, что не сможет услышать так далеко, что разочарует бабушку, что подведёт всю семью... — Я... не слышу, — виновато тянет она, когда понимает, что дальше ближайшей улицы ей не услышать. — Но ты должна! Если ты не будешь развивать свой дар, Долорес, то не сможешь принести пользу нашей семье! — девочка невольно втягивает голову в плечи: повышенный тон бабушки причиняет её острому слуху боль, и ей бы... — Ей бы сначала научиться это сдерживать, мам! Бруно появляется будто бы из ниоткуда: несмотря на то, что Альме, кажется, известны все тайные ходы Каситы, младший её сын всё равно умудряется скрываться ото всех и появляться тогда, когда его не ждут. Присаживаясь на корточки, он осторожно накрывает ушки Долорес руками. Та расслабленно выдыхает: прохладные ладони будто облегчают боль, шуршание его одежды, словно шёпот песка под порывом ветра, приглушает все остальные звуки, помогая малышке сконцентрироваться только на нём. — Ты же знаешь, Брунито, ей надо развивать свой слух, чтобы... — Она ещё маленькая, дар получила только год назад, она научится, только не дави на неё! Альма вздыхает и отворачивается. Долорес, словно ища защиты, жмётся к дяде. — Ты всегда хочешь быть самым умным, сынок... Бруно не отвечает, чтобы не провоцировать ссору перед ребёнком. *** Несколько месяцев спустя, когда младшим детям старших сестёр исполняется год, он нервно ворочается в кровати поздней ночью, не понимая, что так мешает ему закрыть глаза и погрузиться в мирный сладкий сон. Откуда-то снизу раздаётся расстроенный голос Джульетты. — Ты старшая, Луиза! Ты не должна завидовать Мирабель! Ну и что, что ей уделяется больше времени, она маленькая, ей нужнее! — Бруно выскальзывает из-под одеяла и на цыпочках спускается вниз: Касита услужливо прячет скрипящие ступеньки. Луиза всхлипывает и трёт нос кулаком. Ей всего четыре, она не понимает, почему из маленькой и залюбленной она резко стала "старшей", "ответственной", той, кто должен лишиться материнской заботы только из-за того, что у неё появилась младшая сестрёнка, заняв её место. — Всё хорошо, Джули?.. — Братишка! — с облегчением выдыхает та, оборачиваясь к лестнице. — Объясни ей! — Не надо мне ничего объяснять! Мне нужна мама! — на глазах малышки снова наворачиваются слёзы, а кулачки сжимаются от бессилия: Бруно, вздохнув, присаживается на колени и тепло её обнимает. — Отстань от меня! — Тише, тише, linda rata*, — шепчет Бруно, гладя Луизу по спине, и её злость перетекает в тихие, едва слышные всхлипы. — Она права, Джули. Ей тоже нужна твоя любовь, и не меньше, чем Мирабель. Если хочешь, с ней могу побыть я, а ты посидишь с Исой и Лу. — Но Мирабель... — Мира ещё совсем маленькая, Джульетта. Пару дней в неделю я смогу с ней справиться. Не лишай старших своей любви. Джульетта невольно всхлипывает и садится на колени возле дочери и брата, обнимает Луизу и улыбается, когда та жмётся к ней, прикрывая глаза. Бруно фыркает ласково и тихонько поднимается наверх, в комнату Мирабель, берёт сладко спящую племянницу на руки и нежно целует её в макушку: кроха улыбается во сне и сворачивается клубком, прижимаясь ближе к дяде. — Да, малышка, в весёлой семейке ты родилась... *** Когда Бруно наконец возвращается в семью, — всё ещё не уверенный, что его приняли обратно, — он прячется в своей комнате, за дверью, вновь полыхающей золотом. Кто-то осторожно стучит: когда дверь открывается, Бруно видит две кудрявые физиономии, чем-то неуловимо похожие. — Бабуля звала тебя обедать! — широко улыбается Камило: Бруно с некой гордостью замечает, что тот не пытается превратиться в кого-то из родни, а остаётся самим собой. — Но мы подумали, что тебе может быть некомфортно пока в большой компании, и... — ...решили поесть с тобой тут! Из-за спин появляются именные тарелки и корзина с едой, забитая чем-то вкусно пахнущим: у детей аж глаза сверкают от гордости за то, как много они утащили с кухни. У Бруно перехватывает дыхание, когда он видит, что подписаны все три тарелки. Две — аккуратно, кем-то из взрослых. Третья, — вся в узорах из зеленовато-жёлтых песочных часов, с большой золотой бабочкой посередине, — явно расписана другой рукой. Рукой подростка лет пятнадцати, с тянущим, болезненно-тоскливым теплом в груди понимает Бруно, почти отвыкший от того, что его любят. Различает две разные кисти. Видит в глазах Камило и Мирабель неприкрытую гордость и сверкающие искорки радости, и вопроса, кто расписывал тарелку, не остаётся. — У нас тут бутерброды от дяди Феликса, пирожки от мамы... Мирабель не успевает договорить. Бруно крепко обнимает их обоих, прижимая к груди и чувствуя, как глаза жжёт от слёз. Брат с сестрой переглядываются с улыбкой и обнимают его в ответ не менее крепко, жмутся к дяде, словно в далёком детстве, когда каждый из детей был уверен в том, что дядя Бруно за них заступится. Теперь помощь и защита была нужна самому Бруно — и Мирабель с Камило косят друг на друга, уверенные в том, что смогут отплатить ему за детство, полное заботы и поддержки.