The heart of Encanto

Он так привык к тому, что его имя растворилось в темноте и тишине, плотно сплетясь с болью и каплями крови, что в тот момент, когда откуда-то из-за стены раздаётся звонкий девчачий голос, произносящий его, он забивается ещё дальше в угол. Стучит по голове, стучит по дереву, отгоняет все те беды, которые может принести на голову Мирабель упоминание о нём, знает, что всё всегда было из-за него, всегда он, всегда его дар, всегда, каждый день, каждый час, каждый миг... Предупреждать было бессмысленно. — Дядя Бруно?.. — тонкий луч света скользит из-за двери, и он нервно оглядывается, будто бы ища взглядом того, кого зовут. — Я подумала, мы могли бы поужинать вместе, если тебе неуютно в большой компании... Он одёргивает пончо, прикрывая руки: ни к чему ей знать. Мирабель осторожно присаживается неподалёку, вытаскивает из сумочки бумажный свёрток, из которого так вкусно пахнет фирменными пирожками с черникой Джульетты, выкладывает их на именные тарелки, подталкивает одну к Бруно, будто бродячего пса приручает понемногу. Рядом с тарелкой падает бутылка с домашним мятным соком. В глазах Мирабель отсветами далёких звёзд сверкает желание помочь, сделать лучше — и Бруно, помнящий её ещё совсем крошкой, позволяет Мире о себе позаботиться. Откусывает кусочек от пирожка — вкусно, как и всегда. Привычный с детства песок шуршит вокруг, будто бы под дуновением лёгкого ветерка. Есть при ком-то всё ещё немного странно, но под тихие разговоры Мирабель, кажется, чуть менее страшно, чем раньше. Стоит чуть расслабиться, как края ткани задираются, открывая ноющие шрамы. То, что не залечит даже волшебство старшей сестры: дьявольское напоминание о его изломанной, противной самой сути Энканто сущности, пророчащей только беды. Если Мирабель и пугается, то вида не подаёт: осторожно, чтобы не спугнуть, протягивает руку, рискует коснуться ладони. — Это..? — Последствия моего дара. По одному за каждое пророчество. — И за моё?.. — Да, вроде того. Что, старый дядя Бруно оказался вовсе не таким героическим, каким казался? Мирабель проходится подушечками пальцев по слегка выступающим шрамам, касается максимально бережно. — Не надо так больше... — она осторожно кладёт руки ему на плечи, приобнимает, словно пытаясь в этом простом действии отдать Бруно всю ту семейную любовь, которой он был лишён так долго. — Твои пророчества никогда не были во зло. — Они причиняли людям боль. Я должен был... — ...чувствовать то же самое? Это бы всё равно произошло, ты же знаешь! — Да... Вроде того. Из всё той же сумочки появляется кусок бинта: Бруно узнаёт в нём остатки того же бинта, которым сегодня днём заматывали пострадавшего в неравной шуточной битве с леопардом Камило. Он не ожидает того, что Мирабель осторожно положит бинт на его запястье, неплотно заматывая, чтобы просто прикрыть шрамы. — Так будет лучше. Чтобы ты сам не напоминал себе о том, что было. Перемотав руку, она завязывает маленький бантик и улыбается, заглядывая в зелёные глаза. Бруно чувствует, как становится немного легче, улыбается в ответ и старается отвлечься на крысят, которые уже нацелились на остатки пирожков. Позже, через несколько дней, Бруно замечает, что его одежда выглядит более целой, словно кто-то её подлатывал незаметно. Когда на плече рубашки, где раньше была дыра, появляется чуть неровно вышитая золотисто-жёлтая бабочка, он улыбается тепло, понимая, кто именно пытался незаметно за ним присматривать, и невольно испытывает чувство умиления: дети так быстро растут... Вскоре его пончо оказывается тоже расшито золотыми бабочками вперемешку с цветками гибискуса и флор-де-майо, и когда он впервые сам выходит к завтраку, солнце высвечивает вышивку — и горят гордым пламенем счастливые глаза Мирабель.