Русалки

— Крас-с-с-сивый и с-с-с-сильный, бу-у-удет мои-и-и-и-им, будет мо-о-о-ой, — шуршит за стенами палатки хриплый, сдавленный голос. Слышится шорох, будто что-то тащат волоком по песку и камням, а еще — плеск воды. Все громче, все ближе. Сэм переворачивается на бок, откидывая руку назад, во сне шевелит губами. Дин, которому снова прилетело от брата локтем в грудину и коленом — в живот, недовольно бурчит, подтаскивая ближе буйное долговязое тело. Утыкается носом в загривок и умиротворенно причмокивает, вдохнув родной запах. Мускус, соль, терпкий пот, карамель. Это брат, это Сэм. Это значит, все в полном порядке. — Оз-з-з-з-з-з-зерный пр-р-ринц-ц... дож-ж-ждалис-с-сь... Снаружи вспыхивает столб яркого света, бьющего, кажется, из-под земли, но за пару секунд погасает. — Тиш-ш-ш-ше, тиш-ш-ш-ше. Не на-а-адо, с-с-с-спугнеш-ш-шь. С-с-света зв-в-везд х-х-хватает с-с-с из-з-збытком... Плотный клапан, служащий дверью, откидывается беззвучно. Сэм дергает пяткой, сгоняя настырного комара. Тревожная складка залегает меж хмурящихся бровей, как будто ему снится сон. Не очень хороший. — Дин? — неуверенно зовет он брата во сне, глазные яблоки под веками двигаются рывками. — Ди-и-ин? — Сэмми. Спи, — бормочет тот, поглаживая бедро, покрытое высохшей спермой. Силуэт на фоне звездного неба кажется размытым пятном. Всматривается, склонив прилизанную, мокрую голову набок. На пол палатки с незваного гостя течет. Оно смотрит минуту, пять, полчаса... Братья спят, переплетясь ногами-руками. Качнувшись, ползет глубже внутрь, опираясь на тонкие руки. Луна показывается из-за крон высоких деревьев, которыми зарос весь берег напротив. В ее серебристом свечении ночной визитер представляется покрытым слоем колючего инея. Лучи, отражаясь от кожи, заставляют незнакомца сверкать. — С-с-с-с-с-спи-и-и-и-и, — шепчет-шипит существо, наклоняясь к их лицам. Тонкие пальцы с острыми, словно когти, ногтями, гладят одного по щеке. — С-с-с-пи-и-и-и, обещанный п-п-п-принц-ц-ц. Т-т-тебе с-с-скоро п-п-придется п-п-проснутьс-с-ся. Свистящие, резкие звуки стихают, и пространство палатки наполняет тихая светлая песня на незнакомом большинству людей языке. Почему-то у Сэма из-под век катятся крупные слезы, тихонько всхлипывает и Дин. Тянется, тянется к брату. Его руки сжимают лишь пустоту. Он ищет, но пальцы цепляются только за мокрые от ночной росы стебли травы, попадаются мелкие гладкие камни. Песня. Песня качает его на волнах, точно руки. Песня успокаивает и убеждает, прогоняет почти всю тревогу. Песня не дает ему быстро проснуться. Песня — это капкан. Когда освобожденное от одежды тело окунают в ледяные воды горного озера, он вскрикивает. Коротко. Только раз. Руки, влекущие за собой, ласково гладят плечи, сжимают запястья. Холодные мокрые губы шепчут, что все хорошо. Они пахнут сыростью, тиной и тленом. Они — это вовсе не Сэм. — С-с-спи-и-и, принц. С-с-спи, обещ-щ-щанный Матер-р-рью. П-п-пока с-с-спи, м-м-мы т-т-так ж-ж-ждали-и-и... — Ж-ж-ждали, ж-ж-ждали, ж-ж-ждали т-т-тебя, — подхватывает сонм голосов. Над озерной гладью, прочерченной желтой дорожкой луны, показываются десятки голов. Их глаза в этой глубокой, топкой ночи — чернее, чем тьма, чем непроходимая чаща на скалах на западном берегу. Перед закатом Дин дурачился, что хорошо бы оттуда нырнуть. Бесил брата, делая вид, что уходит. Руки тянут обнаженное тело на глубину. Воды озера расступаются, пропуская и обнимая. Громкий всплеск раздается, когда оно опускается ближе к дну. Поверхность успокаивается, и все исчезает. Еще некоторое время в бледном свете луны стоящий на пустом берегу мог бы заметить длинные тени, напоминающие больших светлых рыб, уходящих на глубину быстрей, чем торпеды. Берег пуст. Берег тих. И даже костер прогорел. Только через четверть этого гиблого часа человек, оставшийся в палатке один, резко садится на разворошенной груде из одеял и смятой как попало одежды. Он зябко ёжится от страшного холода, натягивает на плечи какую-то ткань. Она еще теплая и так хорошо пахнет братом. Но вторая половина палатки пуста. Он сонно моргает. Вслушивается, в оглушающе тихую, страшную ночь, еще надеясь, что сейчас услышит шаги и привычное ворчание, шорох листьев и веток у него под ногами. Камешек, что отскочит от ботинка. Хоть что-то. Ничего. — Дин?! Где ты, Дин? Никого. Тишина. На четвереньках, забыв даже одеться, Сэм выкатывается из палатки. Хватает ртом воздух. Приступ паники сейчас вообще ни к чему. В стороне — остатки позднего ужина и костра, груда неразобранного снаряжения. Темная, прикрывшая фары спящая Детка. Перед ним — примятая чем-то тяжелым трава, переходящая в широкую полосу на песке. Оканчивающуюся у самой воды. Черной и неподвижной.