Метаморфозы

      Зима и начало весны выдались беспокойными для архидьякона. Как с тревогой замечал Квазимодо, его опекун и покровитель день ото дня становился слабее. Горбун суеверно полагал, что виной тому ворожба цыганской плясуньи. После неудавшегося похищения Клод Фролло впал в мрачное состояние, он пугал честных прихожан, наводил трепет на каноников и разорвал те немногочисленные человеческие связи, которые ранее поддерживал. С братом он старался не встречаться, заранее передавая через посыльного деньги для Жеана, а тот был не в претензии. Главное, что старший брат не забывал пополнять вечно голодный кошелёк школяра, чего ещё желать. Правда, Жеан ещё пару раз наведывался втайне к Квазимодо и всё подбивал горбуна пойти с собой в публичный дом, но тот, посылая его в преисподнюю и в другие неблаговидные места, отбрыкивался от приглашений. К чёрту этих женщин, из-за которых случаются одни беды, меньше всего горбун хотел повторения судьбы своего обожаемого воспитателя. Жеан в итоге обозвал его каменной башкой и отстал. Квазимодо по мере сил помогал Клоду, он лично взялся наводить порядок в его келье и часто оставался на ночь, устроившись на соломенном матрасе у входа.       Священник, казалось, ничего не замечал, он машинально занимался делами собора и вверенных ему приходов: подсчитывал пожертвования да изредка участвовал в судебных разбирательствах дел, касаемых духовной сферы. Все его мысли были заняты одной цыганкой. Гренгуару всё же удалось несколько раз его навестить. Поэт жаловался на блох, на «жену», которая совершенно затиранила его, заставляя учить себя и Эсмеральду читать. При упоминании Эсмеральды на восковые щеки священника вернулся румянец, в отличие от поглощённого собственными горестями Гренгуара, Квазимодо это заметил. Звонарь насторожился, по губам поэта он прочёл имя Эсмеральда, значит, опять о ней речь! На выступления цыганки монах почти перестал ходить, он чувствовал враждебность как самой танцовщицы, так и её несносной помощницы. Часто он вертел в руках тот самый нож, что предназначался для неё. Сейчас священник не мог понять, как это у него возникла такая мысль, лишить жизни ту, которую он… И тут мысль обрывалась. Нельзя было назвать любовью то чувство, пробуждающееся от вида её танцев или при звуках волшебного голоса. Но и простым вожделением всё не объяснялось, к счастью его сны покинули жаркие грёзы о девчонке с закрытым лицом. Возможно, благодаря Квазимодо спать он стал гораздо спокойнее, словно горбун своим присутствием разгонял дурные сновидения.

***

      Эсмеральда продолжала радовать горожан танцами и пением, а в её облике появилось небольшое новшество. На алой вуали возникла едва заметная вышивка золотой нитью. Только самые внимательные могли заметить, что кто-то искусной рукой вышил слово «Феб». Да, она не забыла своего спасителя, из уроков Гренгуара Эсмеральда узнала, что это слово имеет ещё одно значение — «Солнце». Девушка обрадовалась, она вспомнила красивое лицо, открытую улыбку и золотистые волосы, выбивающиеся из-под шлема. Он и правда напоминал солнце, её спаситель, её возлюбленный. Капитан иногда смотрел на выступления плясуньи, но никогда не пробовал заговорить с ней, хотя однажды он подозвал Джали и передал ей сложенный листок бумаги. Сообразительная девчушка незаметно передала записку Эсмеральде, но та не могла прочесть, что там было написано, поэтому пришлось подключить Гренгуара. Поэт, покраснев, прочёл пару чувствительных строчек, девушка и Джали чуть не запрыгали от восторга.       — Прочти ещё раз! — попросила Эсмеральда. — Пожалуйста!       — «Владычица моего сердца, прекрасная дева, я весь горю, когда думаю о тебе, не будь жестокой, назначь свидание», — хмуро прочёл поэт.       Новый залп восторга у подруг не порадовал его, не дай Господь, об этой записке узнает Амадей! Барон и так ворчит, что проку от поэта ноль, что будет, если ему станет известно, кто был невольным проводником между его единственной дочерью и капитаном королевских стрелков? Гренгуар сглотнул, а девчонки принялись плясать, они подхватили поэта с обеих сторон и закружили. Вскоре он уже беспечно смеялся вместе с ними, в шатёр заглянул Диего и присоединился к импровизированному танцу. Если Эсмеральда была счастлива, то она умела делать счастливыми и всех окружающих.

***

      На следующий день Эсмеральда танцевала на Соборной площади, где её застал архидьякон. Цыганка с мстительным чувством заметила, как сильно он похудел, одни только глаза всё ещё сверкали юношеским огнём на измождённом лице. Сколько ему было лет? Наверное, не больше, чем отцу, но выглядел он гораздо старше, что-то вроде сочувствия шевельнулось в её груди. Такой жалкий, как побитый пёс ходит за ней следом и всё больше истаивает. Глупый, совсем пропадёт, если будет и дальше следовать за ней. Ведь не было в её сердце места для этого унылого ворона, она любила прекрасного сокола с золотым опереньем, храброго и сильного. Феб не стал бы красть девушку с улицы и не понуждал бы её против воли принадлежать ему. Напротив, любая была бы счастлива отдаться ему! Цыганка закружила в бешеном ритме, она знала, что у внимательно наблюдающего за ней священника закружится голова, но ей было всё равно.       Клод Фролло чувствовал сильное сердцебиение, он не мог оторвать взгляда от стремительно вращающейся цыганки. Как же она прекрасна, подумал он с щемящей тоской, внезапно его внимание привлёк золотистый узор на красной вуали. Когда девчонка остановилась, он пробрался вперёд, чтобы лучше рассмотреть привлекшую его внимание вязь. Клод почувствовал, что мир затрещал по швам, узор складывался в имя «Феб», слишком хорошо ему знакомое имя! Жених благородной Флёр-де-Лис де Гонделорье, её матушка была щедрой жертвовательницей, кроме того, Фролло являлся духовником обеих. Сколько всего он выслушал о красавце-капитане, вначале его невеста захлёбывалась от восторга, описывая, как она будет счастлива, какие наряды пошьёт и сколько вышьет тонких платков. Но со временем настроение девицы менялось, всё больше горечи звучало в её речах, Флёр-де-Лис рассказывала духовнику то, что не смогла бы доверить никому другому. Что любимый охладел к ней, что до неё доходят тревожные слухи о его ветрености и безобразиях, чинимых по разных кабакам. Клод успокаивал девушку, которую знал ещё ребенком, но подходящих слов подобрать не мог, он призывал к смирению и к пониманию, апеллировал к тому, что многие молодые люди до брака творят шалости, но после становятся хорошими мужьями и отцами. Пусть молится за жениха и спокойно готовится к свадьбе. Девица глотала слёзы, но возражать не смела, а после её матушка расплывалась в восторгах по поводу грядущей свадьбы. Мадам полагала, что капитан чистое золото, красивый, статный, породистый, чего ещё желать? Священник хотел бы добавить что-то о сердце и уме, но сдержался. Сам де Шатопер хоть и числился среди его прихожан, на службы и исповеди приходил крайне редко, а, придя, вид имел самый скучающий. Что же до исповеди, то капитан помнил удивительно мало собственных прегрешений, так он покаялся, что слегка обжулил товарища в кости, но ни словом не упомянул о том, как обольстил дочь торговца хлебом. Девушка сама призналась в этом, да и не одна она, многие пострадали от любвеобильности капитана, по кривым улочкам, примыкающим к Нотр-Даму, должно быть, бегает не один десяток его бастардов. Но никто не мог прижать капитана к стене, да и девицы одна за другой спешили выскочить замуж, чтобы скрыть позор, насколько было известно Клоду, никто ещё не вздумал искать справедливости в суде.       А сейчас священник узнал, что и таинственная цыганка была сражена красавцем-капитаном! Ревность расправила когти и впилась ему в сердце! Глупая девчонка, сама не знает, во что ввязывается. Он посмотрел на её укутанную стройную фигурку и ощутил приступ лютой ненависти. Кем себя вообразила эта ведьма? Неужели она полагает, что он не предпримет мер, дабы помешать ей отдаться Шатоперу? Клод обжёг красавицу ревнивым взглядом, но та не отвернулась, напротив, дерзко вскинула подбородок и, подав знак лютнисту, запела. И вновь он был беспомощен, вновь расслабились сжатые кулаки, существовал только её голос. Неведомая песня наполняла душу тоской, со стыдом он ощутил выступившие на глазах слёзы, а красавица, продолжая петь, двинулась прямо на него, он отступал спиной. Окружающих повеселила картина, как монах пятится от поющей цыганки, они расступились, давая девушке дорогу. Эсмеральда пела высоким торжествующим голосом, изгоняя священника из круга слушателей. А он всё пятился, кто-то, улюлюкая, толкал его, девушка подходила всё ближе, наконец он упал. Вокруг раздавался издевательский смех, а она стояла над ним, молчаливая и торжествующая. Вскочив на ноги, он поспешил прочь, вслед неслись смех, оскорбления и прославление Эсмеральды. Клод скрылся за дверями собора, этим вечером он слёг с лихорадкой.       Во время болезни мэтра за ним ухаживал Квазимодо, он же составлял лечебные настои, чтобы поставить его на ноги. Но священник лежал недвижимый и онемевший, пришёл Жеан, которого так поразил вид брата, что школяр оставил свою обычную насмешливость. Вдвоём с горбуном они дежурили у кровати больного, Жеан даже воздержался от выпивки, ему жаль было старшего брата. В какой-то миг юноша понял, что умри Клод, и с ним уйдёт последний близкий ему человек, открытие это напугало его. Квазимодо же, и без того встревоженный, во время болезни приёмного отца пытался своим неповоротливым разумом понять, как можно решить проблему Клода. Ясное дело, что цыганская девка измучила хозяина! Можно было попробовать украсть её ещё раз, но, если честно, горбуну не понравилось ни само похищение, ни его последствия в виде тюремного заключения. Если был бы способ как-нибудь иначе решить эту проблему!       После долгих сомнений Квазимодо поведал Жеану тайну архидьякона. Школяр встревожился, хотя первым его порывом было рассмеяться, да в уме ли Квазимодо, раз воображает такие небылицы! Чтобы Клод, его строгий брат-девственник, пал жертвой простой цыганки?! Школяр почему-то считал, что если кто и сможет покорить архидьякона, то это должна быть одна из тех учёных бледных мышей из женского монастыря или кто-нибудь из благородных девиц, ступающих степенно и опустив глаза долу. Никогда бы он не подумал, что Клод пал жертвой цыганских чар, как помочь, школяр тоже не знал. Пока они решили с Квазимодо сосредоточиться на физическом здоровье архидьякона, а после можно что-нибудь придумать.       Священник пошёл на поправку, медленно, но верно восстанавливался подточенный страстью организм. К концу месяца он смог заниматься делами приходов и собора. Обеспокоенный слухами о болезни архидьякона, епископ Парижский распорядился не пускать на площадь цыганку. До почтенного прелата дошли слухи о том, что дерзкая девчонка колдовским пением довела бедного священника до умопомрачения. Городской страже был отдан недвусмысленный приказ не допускать бесовских плясок перед Нотр-Дамом. Поэтому выздоровление Клода не было омрачено напоминанием о прекрасной цыганке, сам он всячески старался изгнать из памяти её образ, алую вуаль с вышитым именем «Феб». Он уже поднимался с кровати и совершал обход собора, прилегающего к нему клуатра, и даже решился совершать короткие прогулки по садам вокруг домов каноников. Весна набирала силу, деревья опушились липкими зелёными листочками, на яблонях и грушах распускались первые цветы. Клод чувствовал себя возрождённым, словно пережил гибель и воскрешенье, он с радостью вдыхал пряный весенний воздух и обращал к солнцу исхудавшее желтоватое лицо. Во время прогулок его сопровождал Квазимодо, они будто вновь вернулись во времена, когда горбун был маленьким и боялся даже на шаг отступить от воспитателя. Когда священник выбивался из сил, Квазимодо, бережно поддерживая его, вёл обратно, иногда он нёс его на руках. День за днём возвращались силы, когда яблони распустились во всём великолепии, священник уже самостоятельно ходил и мог продержаться весь день за занятиями, не засыпая и не теряя сознания.       Постепенно вернулись и мысли о цыганке. Всё чаще священник думал о том, что сокрыто за вуалью, с её стороны было мудрым не показывать свою красоту окружающим. Что стоило какому-нибудь знатному повесе заявить на неё права, украсть с улиц, обесчестить и сделать своей рабой? При этом священник упускал из внимания тот факт, что сам не так давно хотел похитить девушку с теми же нелестными целями. Она была права, Клод готов был признать это. Иногда забегал Гренгуар, часто жаловался на затиранившую его Джали, поэт робко интересовался здоровьем мэтра. Он был свидетелем, как Эсмеральда уничтожила своим пением учителя, и испытывал некоторые угрызения совести. Когда он рассказывал цыганке и Джали о состоянии архидьякона, то обе возмущённо фыркали. Поэт терялся в догадках, почему они так взъелись на священника, но думал, что дело в его суровых проповедях против цыган. Хотя, когда он в последний раз рассказал о слабости священника, Эсмеральда вроде бы смягчилась, она зашла в свой шатёр и вернулась оттуда с холщовым мешочком.       — Передай своему учителю, пусть пьёт отвар из этих трав, тогда он быстро пойдёт на поправку, — сказала она, передавая мешочек Гренгуару.       Когда поэт показал мешочек учителю и рассказал, кто его передал, то бедный Пьер был шокирован тем, что суровый Клод Фролло внезапно заплакал, горестно и безнадёжно, как дитя. Чрезвычайно сконфуженный Гренгуар поспешил откланяться и вновь наведался только спустя две недели, за это время священник окончательно пришёл в норму, он даже как будто стал крепче с виду. Поэт растерянно отметил это, на самом деле им владели другие заботы.