Сложности наших отношений

      Странно ощущать себя чужим, среди своих, но привычно лишним, среди всех. Я поглядывал на строчки книги, зигзагами расплывающиеся на весь лист, ловить витающие мысли было бессмысленно, настолько в сон клонило, даже противиться не хотелось и я вот вот готовился прикрыть веки и развалиться на сложенных руках обтянутых вельветовой серой рубашкой, пока настенные часы не выпустили скрипящую деревянную кукушку. Громкое «ку-ку» по всему помещению больше отдалось эхом, и так ещё несколько раз, значит восемь, значит, пора идти на ужин. Мои книги никто не читал, от того я по привычке засунул парочку с темно зелёными матовыми корешками в сумку, перекинув ту через плечо и попрощавшись с библиотекарем, миловидным стариком в синем плаще, и вышел в темнеющий коридор, здесь почти всегда перегорают лампочки, хотя на самом деле только воспитатели не знают, что это первая группа по ночами их бьёт, чтобы условно «не палиться», когда они сбегают и возвращаются глубокой ночью. — На ужин? На голос я не обернулся, кивнул только, подтягивая ремешок на плече, а парень сравнялся со мной, почти плечом к плечу. — Сегодня макароны с котлетами, — он скривился, это я заметил и самому тошно стало. — Опять? — Не опять, а снова. Я вновь не ответил, только томно выдохнул, когда за поворотом показались высоченные обшарпанные белые двери, измазанные толи известкой, толи старой краской. На душе стало тоскливо, наверное из-за котлет. Мне пришлось остановиться, ведь Джин, что шел сначала рядом, заметно отстал. — Тэ, может сбежим в город? И от него это звучало так неожиданно, так неправильно, странно, чуждо, я растерянно обвёл взглядом его лицо, где-то на щеках измазанное красной краской и переспросил, что он имел ввиду, ища в его взгляде шутку. И он замялся, кусая свои довольно пухлые бледные губы. — Не могу больше, если сегодня съем эти котлеты, меня вывернет. — Ты староста группы, если нас поймают, тебя накажут, — и я не то, что струсил и отговаривал его, просто знал, что бывает с теми, кто сбегает, а особенно, если ты староста, а особенно, если ты староста первой группы, коим и являлся Сокджин. Первая группа никогда не была образцовой, в неё переводили неуправляемых, агрессивных и несоциальных детей — отбросы, коротко говоря. Таких нельзя научить, приучить, пока они сами того не захотят, а кто хочет, когда чувствует власть, их боятся, значит подчиняются. А Сокджину не повезло, его подставили со взломом директорской и практически сослали в первую группу. 12-ти летнего пухлощекого мальчика с красивыми изящными ручками и невинным взглядом, за пять лет превратили в худощавого парня с потухшим взглядом, кривоватыми пальцами, которыми он отбивался вечерами от старших. Раньше Сокджин сиял, я помнил его смех, который не слышал много лет и совсем не мог сопоставить с прежним Джином, потухшим, но заслужившим пóтом и кровью уважение в своей группе, да, он стал другим для них, но я видел в нём порой отблески прежнего мальчика с пухлыми розовыми щеками. Местами скучал. Он нехотя, но согласился со мной, грустно бредя в столовую, пиная тапочками раскиданные по полу фантики. Этим вечером мы пережили ещё одни ужасные рыбные котлеты и на выходе из большого помещения, с уже отвратительным запахом, разошлись. — Я всё ещё хочу в город и буду знать, что ты со мной, — Джин скрылся за дверью с большой табличкой, «1 группа», и кривыми безобразными рисунками. Я улыбнулся сам себе, входя в свою комнату, но прикрыв дверь удивился тишине. — Джэ, Хëк? — мои слова утонули в полумраке, — Вы спите? — но ответом служила всё та же тишина, я даже зажёг фонарь, осторожно поднёс к одной кровати, затем к другой, и как оказалось, комната была пуста, оба мои соседа, два чудковатых близнеца, до сих пор не вернулись с обеда. Я счёл это лучшим временем для чтения, редко удавалось застать комнату пустой, ведь Хëк тот ещё зануда, сидит в комнате и ворчит всегда, каждые 10 минут вытирает пыль и делает кукол из сена и лоскутков одежды, смотрит на меня и щуриться. Его брат тоже странный, любит сплетничать, постоянно куда-то пропадает, но с ним можно поговорить хоть о чём-то, а тот, как над душой стоит и в комнату заходить не хочется. Я в предвкушении хорошего вечера кинул на кровать тёплый клетчатый плед, усаживаясь и оплетая им всего себя, стало на процент уютнее и даже стены интерната сейчас давили не так сильно. Пока глаза привыкали к слабому освещению и слова одно за другим перетекали в предложения, раздался глухой грохот, не понятно, упало что-то тяжёлое около дверей, или кто-то в порыве радости затанцевал на этаж выше, громко топая. Я отвлёкся, тревожность дала о себе знать нелепыми мыслями, я втиснул ноги в резиновые тапочки, шаркая ими к двери, в пол головы выглянул в коридор — никого. На второй этаж желания идти не было, да и никто бы не сунулся к старшим, разве что самоубийца, но я предпочёл бы остаться со здоровыми конечностями и каким никаким желанием жить дальше. На мне была местами дырявая тельняшка и растянутые спальные штаны, чуть взлохмаченные кудри волос спадали на лицо, а кожа почти медовая, но когда я тихо прикрыл дверь и обернулся к кровати, оттуда на меня глазел некто в белой рубашке и джинсах, с перевязанной головой. Свет лампы хорошо лёг на его бледные, но на вид сильные руки, пока он молча смотрел на меня, или не на меня, но точно в сторону двери, я даже слабо кивнул и ткнул в неё пальцем. — Подопри чем-нибудь. Спорить с амбалом, у которого рука шире собственного бедра я счёл слегка неуместным и скинув со стула Дже одежду, подпер ей ручку двери, проверил, надёжно, но плохо это или хорошо говорить было рано, амбал всё ещё неподвижно стоял позади меня и лишь когда я обернулся, он как отмер, упал на колени и захрепел, откашливая густое месиво, я зажмурился с такой силой, что перед глаза звезды вспыхнули, прикрыл глаза ладонями. — Почему ты не в медпункте?? — Крови боишься, славно, — сорванный смех будоражил внутренности, мне самому хотелось выблевать весь ужин после увиденного, я жмурился и на ощупь дёргал за спинку стула, пока на меня не навалилось тело и руки не были сжаты чужими, — Стой ты, я все объясню. — Только после того, как я выплюну свои органы.