Сложности наших отношений

      Сокджин листал мои конспекты, переворачивая шершавые страницы одну за другой, закусывая губу и усердно выписывая ещё более кратко в свой толстый оранжевый блокнот. Я наблюдал за ним с получаса, мы редко перекидывались мимолётными фразами, не холодно ли, он спрашивал, что за слово написано, если почерк не разбирал. За окнами, как всегда, темно, зимой стало темнеть гораздо раньше. С одной стороны я радовался, скоро Рождество, но с другой, с каждым годом огонёк потухал, чем мы старше, тем меньше нам нужно, так говорили воспитатели. Все подарки должны уходить детям, а таковыми, как мы с Сокджином, по 17 и 16 лет, уже не считались. Оставалось радоваться только новогоднему меню, фруктам, конфетам и красивым, закрученным в красно-белые спирали, леденцам.       — О чем задумался? Я из мыслей вышел под голос Джина и передернул плечами.       — О Рождестве.       — Ещё пол месяца, — он захлопнул блокнот и я инстинктивно спрятал свои конспекты в деревянный ящик под кроватью, где мы и сидели, у маленького напольного столика. Для пятой группы обучение индивидуальное, нам всем наказали не помогать им и не обучать самостоятельно, но Джин же другой, он порой говорит о таких вещах, после которых я могу долго лежать с открытыми глазами и глядя в потолок, со своими трещинами, думать. Его в нашей четвёртой учили хорошо, мы же здесь обычные, идём по такой же программе, как в школах рядом, я узнал это от Хëка и Джэ, им ещё удалось первые три класса пройти за пределами, там, где кипит обычная человеческая жизнь.       — Ты последние дни ходишь, как не свой, не заболел? Я отрицательно закачал головой. Сокджин явно не поверил, о чем говорила его левая вздернувшаяся к верху тёмная бровь. Но он по своему характеру не любопытный и не считает нужным лезть в чужие дела, от того, засунув блокнот в потрёпанный рюкзак, поднимается и обходит стол, ещё несколько секунд глядя на меня пронзительно. Поспрашивай он немного, и я бы точно выдал всё накопившееся, про Хёка, смастерившего на днях куклу вуду одного воспитателя, и про Чонгука, от которого вестей больше недели не было, а я какой-то неизведанной частью души и сердца ждал его. Странно. Вот есть Сокджин, для меня — единственный друг и брат в этом захолустье, тихий по себе, любит учиться, только недавно начал крышей ехать из-за своих подопечных, а есть он, буйный парень с цепким взглядом, говорящий всё с подряд, нахальный, но от того интересный, новый и неизвестный. Его хочется узнавать, учить и писать конспекты. Всё в жизни обманчиво и он может оказаться обычным нарциссом, но сейчас до того всё это интересно, что мои ступни нервно дергаются, когда свисают с кровати, и я чаще начала хрустеть пальцами, дурацкая привычка здешних ребят.       — Ну тогда до завтра, увидимся вечером. Сокджин шмыгнул носом и негромко топая вышел за дверь, тихо её прикрыв, я успел махнуть на прощание ладонью и поднялся, чтобы собраться в библиотеку, ведь время поджимало, скоро с кружков вернутся близнецы, а Джэ я избегал, как мог.       Около двери стоял насыщенный запах мандаринов, скорее даже настолько насыщенный, что казался специфическим и искусственным, но не менее желанным, хоть я не любитель зимних фруктов, но запах шлейфом тянулся к носу и я вдыхал, поджимая пальцы на ногах, а не удержавшись оглянулся. Рядом с подсобным помещением, где я проходил, никого не было. Дернув ручку, дверь с глухим скрипом раскрылась, являя режущую глаза темноту.       — Здесь кто-нибудь есть? — мой шепот почти хрепел, на него не ответили. Пришлось войти, осторожно прихлопнув дверь. Тем временем запах, пока я будто не ощущая боязни, шел дальше в комнату, становился приторным, но настоящим. Где-то глубоко, но будто совсем перед носом, послышался глубокий вдох, а затем краткие выдохи.       — Кто здесь?       — Это я должен спросить, не думаешь? Меня обдало, как из ведра, будто ледяной водой, потом. Это он, точно он. Я услышал шаркающие шаги, а совсем рядом стало так тепло и волнительно. Я думал, что сейчас уткнусь носом в его шею или, более того, ресницами достану до подбородка.       — Привет.       — Привет, — и он молчал, стоя в полной темноте, хотя я ощущал его взгляд, словно материально, я видел его ухмылку на губах, видел игривые глаза с лёгким прищуром, я его чувствовал, и казалось, по-настоящему раскрыл глаза.       — Соскучился?       — Ещё бы, — я отпустил голову, мои мысли улетучились на полторы недели назад, разбитая губа, локоть, перевязанная голова, — Как ты? Но, видимо обладая пристрастью к тактильности или контролю, как и в первый раз, он удержал меня за предплечье. Его ладони холодные, обжигали мою накалившуюся кожу, я только ощутил, как же сильно, чертовски сильно горели мои щеки, пальцы, губы, всё тело. Чонгук не спешил убирать ладони, он только склонился к уху, его волосы щекотали мою щеку.       — Мне всё ещё нужно отблагодарить тебя.       — Достаточно простого «спасибо», — вырвалось тихо, так, будто здесь был десяток людей, а мои слова, самое сокровенное, личное и тайное, только для него.       — Подними голову, пожалуйста, — тихое, секретное, только для меня. Я послушался, и никогда в жизни не был так уверен в своих действиях, только не тогда, когда его губы легли на мои, когда ощущался огонь, везде, загребуще вокруг нас, интимно на губах, на моей спине, которую охватили большие ладони, на щеке, в наших, сильно бьющихся в желании, сердцах. На языке смаковалась кислинка мандарина. Кто же такой этот Чонгук, почему так волнует сердце, почему без слов говорит, что я нуждаюсь в нем, что в нём будто нуждается весь мой мир? Свои пальцы, что интуитивно рыскали по его груди и шее, я упокоил на широких плечах, оторвавшись от распухших губ первым. Парень бережно, без напора, подтолкнул меня ещё ближе к себе руками, что всё ещё обнимали за спину, будто мы обязаны сейчас слиться в одно целое, и коснулся подбородком моего плеча. Шум в ушах и лёгкая боль в висках не давали мне рассудить, что сейчас произошло, почему я так спокойно поддаюсь ему, почему я так хочу ему поддаваться? Возможно, это ложные эмоции и чувства? Мне, вероятно, просто не хватает человеческой любви, хоть чьей-то, и моя душа льнет к любому, кто хоть каплю её волнует, даже тогда, когда я совсем ничего не знаю об этом человеке? Я отпрянул к стене, скинув его ладони со спины.       — Ничего не было, — вырвалось мгновенно, вперёд мыслей, но повернуть время вспять я уже не мог. Подбежал к двери не думая, — Мне пора. Я трус, раз испугался своего истинного «я».       После этого я много расспрашивал о Чонгуке, узнал, что он действительно занимался боксом, умел рисовать, часто его картины возили на детские выставки, он хорошо пел и играл на инструментах, но плохо сочинял музыку. Любил животных и таскал котят в комнату, даже в тот день, как оказалось, он притащил котёнка. А ещё, в тот день я видел его в последний раз.