Таблетки больше не помогают

Антон взял девочку за руку и нырнул с ней в переулок между домами, уходя от стаи собак, с которой они чуть было не столкнулись. Ребёнок испуганно оглянулся, и посмотрел на Петрова, уверенно идущего прямо. Что-то внутри девочки напряжённо сжалось, и она, чувствуя странную тревогу, остановилась, неловко выдергивая свою ладонь из чужой, странно горячей руки: -- Эм... спасибо за помощь. Я сама дальше дойду. -- Антон пожал плечами и поправил шапку, которую с утра надел чисто для вида, и теперь страдал от лишнего тепла: -- Ладно, -- Недалеко послышался лай, и Петров поджал губы, хмурясь, -- Острожнее только будь, а то собаки в последнее время... Он так и не договорил, исчезая в переулке, и девочка осталась одна. Она в нерешительности постояла на месте, но приближающийся лай собак заставил её двинутся вперёд. Она вышла на знакомую улицу, и быстрым шагом пошла в сторону своего дома. Заворачивая за угол одного из домов она резко остановилась и повернула обратно. Впереди была небольшая стайка собак, они нюхали землю, переодически крутя головами, словно что-то выискивая. Девочка сглотнула и сделав шаг назад, посмотрела в сторону улицы, с которой вышла. Скоро те собаки выйдут оттуда, и её зажмут. Единственным выходом было пройти по улице, расоплогавшейся посреди той, на которой она сейчас была. Но эта дорога вела к лесу. Она невольно сжала край куртки — уже темнело, и идти через лес совершенно не хотелось, но выбора не было. Девочка нахмурилась, и пошла в сторону деревьев. Ничего страшного, она просто пройдёт рядом с деревьями, и не будет заходить в глубь леса, зачем ей это? Нужно просто обойти крайние дома села, чтобы точно оставить собак позади. Почему-то, в последнее время, находясь рядом с лесом, она испытывала неясную тревогу. Девочка посмотрела в глубь чащи, и передернула плечами, быстро отводя взгляд. Между соснами, в далеке, клубилась темнота. Она шла быстро, стараясь, однако, не приблежаться к ëлкам, и недовольно поджимала губы, рассматривая свои валенки, тонувшие в, пока что ещё не очень глубоком, снегу. Среди домов мелькнул силуэт животного, и девочка сильнее сжала портфель. Лес конечно пугал, но она всё-таки зашла за ближайшее дерево, двигаясь между соснами, в надежде, что собаки её всë-таки не заметят. Откуда они вообще взялись? Всмысле, они конечно были, но никогда не бегали стаями, и не выглядели так... пугающе. Внезапно, слева от неё послышался звук применаемого чужим весом снега, словно кто-то большой прыгнул на месте. Девочка испуганно обернулась в сторону звука, но между деревьями никого не было. Она судорожно вздохнула, ругая себя за богатое воображение, ещё раз оглядела тихую чащу и развернулась, решив всë же выйти из-за сосен. И застыла, увидев перед собой лишь сплошной лес. Словно небыло никогда впереди никакой деревни. Сердце в ужасе забилось в висках, и она сглотнула, чувствуя, как сжимается желудок от страха. Она же только вот стояла перед полем, в конце которого начинались дома, до них идти было меньше минуты, а сейчас... Она покрутилась на месте, но лес так и оставался лесом, на который постепенный ложились вечерние сумерки. Девочка съежилась то ли от холода, то ли от давящего на горло страха, и быстро, панически сжимая края рукавов куртки, пошла в ту сторону, где несколько секунд назад видела дома. Она прошла буквально несколько метров, когда слева снова раздался звук чьих-то тяжёлых, грузных шагов. Девочка напряглась, кидая в ту сторону быстрый взгляд, ожидая опять ничего не увидеть, и резко остановилась, застывая на месте — между двух ёлок стоял тёмный силуэт человека. Она не знала что здесь, в такое время, делает человек, это пугало еë, и вообще всё что здесь, черт возьми, происходило, пугало, но она просто хотела вернутся домой. В тепло, к семье. Может этот человек... поможет ей? Могло ли такое произойти? Она, переборов оцепенение, и стараясь успокоиться пошла в его сторону, тихо начиная дрожащим голосом: -- Здравствуйте, а вы не подскажете как выйти из леса? Я немного за... блу... -- Она замедлила шаг, когда еë глаза окончательно рассмотрели стоящего впереди, и остановилась, ощущая как липкий ужас пронизывает всë её тело, пробираясь к сердцу и сдавливая лёгкие. В полной тишине зимнего леса, под пологом сгущеющейся темноты, между деревьями стоял... стояло что-то, отдалённо похожее на пропавшего осенью старшекласника, Семена Бабурина. Но то, как он выглядел... Её замутило. Вместо лица у него было голое мясо, с содранной кожей, и можно было увидеть все его зубы, и неподвижные, смотрящие прямо на неë глазные яблоки, без век, а из живота, с зияющей в нём дырой, торчали вываливающиеся кишки. Дикий крик ужаса застыл у девочки в глотке, неспособный вырваться наружу, настолько картина представшая перед ней была ужасна. Девочку затошнило, и практически вырвало, но в этот момент нечто издало жуткий, тихий булькающий вой и двинулось в еë сторону. И она, в попытке перебороть застывшее от ужаса тело, оторвав деревянные ноги от земли, побежала. Девочка не знала куда бежит, не знала убежит ли, и преследует ли её труп. Единственное что она знала, это то, что противный снег, лежащий, пусть и тонким слоем, мешал бежать. Её ноги, как и руки, замёрзли. По лицу побежали слезы и она почувствовала отчаянье. Всë вокруг выглядело совершенно одинаково, мимо пролетали ёлки и берёзы, а впереди был всё тот же лес. Было очень страшно, хотелось к маме домой, в тёплую кровать, к горячему ужину и купленным вчера вафлям. Она молила Бога о помиловании, обещала, клялась что всегда, всегда будет делать домашнюю работу, помогать маме, никогда не спорить со взрослыми и делать всё, что ей говорят. Только бы всё это закончилось! Пусть это всё окажется сном! Вот она сейчас откроет глаза, а рядом будет мама, разбудившая её, чтобы отвести из зала в кровать, мягко говорящая что не нужно спать на диване, пусть... Она споткнулась, и полетела в снег. Упав, девочка тут же перевернулась на спину, с ужасом смотря назад, но там уже никого не было. Монстр отстал. Девочка расслабленно откинулась на спину, вздохнула и громко, горько заплакала. А лес всë так же оставался естественно тихим, тёмным и совершенно одинаковым. Она не знака куда идти, руки и ноги замёрзли, хотелось есть, она очень устала, и казалось, что больше не сможет встать. На землю опустились сумерки. -- Ну и что ты так воешь на весь лес? -- Послышалось сбоку. Девочка вздрогнула, подавившись всхлипом, еë пробрало дрожю, и она резко повернуась в сторону голоса, отползая. На упавшей берёзе сидел парень. Темнота не сразу позволила рассмотреть его, но через несколько секунд на девочку нахлынуло облегчение — это был тот самый старшекласник, пытавшийся увести её от собак. Слëзы хлынули с новой силой, и девочка, неуклюже подскакивая, почти падая, кинулась на Антона, обнимая, и давясь всхлипами: -- Т-т-ам, с-страш-ный т-такой, а я-я заблуд-дилась, и-и... я х-хочу д-домой, к м-м-маме-е-е! -- Петров растерянно замер и неловко погладил её по голове, поправляя шерстянную шапку. -- Я тоже домой хочу, но у меня мамы нет. Есть только тупая сука за неё, -- Девочка, уставшая и переполненная эмоциями не заметила пугающую лёгкость в словах. Она наконец нашла самого надёжного, на данный момент, человека, который мог помочь ей выбраться из этого треклятого леса. Она боялась что он тоже исчезнет, как и дома впереди. Она сделала ещё один всхлип, и внезапно закашлялась, чувствуя как что-то горячее вытекает из еë рта. Противный привкус железа обжог язык, и девочка в недоумении сделала ещё один вздох, чтобы тут же, снова закашлялся, выпуская из рта сгустки тёмной крови. Она прижала ладошку к губам, и отняв, в ужасе посмотрела на собственные окровавленные пальцы, а затем как-то заторможенно перевела взгляд на чужую руку, торчащую из собственной груди. Ноющая боль начала приходить только сейчас. Антон продолжал гладить, её по голове второй рукой, и легонько стащил шапку, пропуская сквозь пальцы тонкие волосики. Оля вот любила когда её гладили. Он постарался успокоить ребёнка, ласково бормоча: -- Видишь, совсем не больно. Сейчас ты уснёшь, и встретишь маму, и папу, и вообще всех кого захочешь. -- Девочка, ослабевшеми ладошками схватила чужую руку, и попытались отнять её, но Антон только сильнее сжал пальцы на маленьком сердечке, чувствуя, как оно лопается, и мягкая плоть начинает сочиться кровью. Девочка зашлась в булькающем кашле, её ладошки окончательно потеряли силу, и она из последних сил, медленно подняла голову, смотря Петрову прямо в глаза. Всё было в этом взгляде: и ужас, и грусть, и отчаянье, и неверие. Антон печально улыбнулся: -- Нельзя подходить к незнакомым людям, я уверен, твоя мама так много раз говорила тебе это, -- По щеке девочки скатилась последняя слезинка и взгляд окончательно остекленел. Она замерла, обвисая мёртвым телом на руке парня. Петров вытащил руку и осторожно положил труп на залитый кровью снег. Справа послышался жалобный вой и Петров рыкнул на подошедшего Бабурина: -- Завали ебало блять, и свали в туман, а желательно туда, откуда вылез, -- Из-за ëлок, размахивая руками, вылетел Рома: -- Ну ëбаный свет, Тох, ну Алиса просила не убивать до конца! Она должна бродить по лесу, умирая, а не лежать трупаком! Зачем ты её порешал?! -- Антон грустно вздохнул и нахмурился, смотря на окровавленные руки, пытаясь отмыть их снегом: -- Мне её жалко стало, -- Пятифан сжал переносицу и глубоко вздохнул, устало бормоча: -- Жалко стало... меня пугает твоë понятие жалости, Тош, -- Он посмотрел на тело и цыкнул языком, смотря на замершего Бабурина, -- Ладно, надо у Алисы спросить что нам теперь делать. -- Ничего не делать, -- Раздалось сбоку, Антон нахмурился, смотря на Алису, подошедшую к Роме. Она выглядела недовольной, и посмотрела Пятифану в глаза, скалясь, -- Тебе что, так сложно последить за тем, чтобы Зайчонок никого не убил до конца? Рома передернул плечами, чуствуя себя неуютно рядом с созданием Хозяина леса, и засунув руки в карманы, подошёл к Антону: -- Да, сложно. Сама-то чего не проследишь? -- Алиса прищурилась и вздернула нос: -- Я не могу вмешиваться в ритуал по созданию нового хозяина, потому что я слуга старого. А от тебя должен быть хоть какой-то толк, помимо подставленной жопы, -- Петров спрыгнул с берёзы и зарычал: -- Заткни свой рот! Рома, в отличие от тебя, хоть как-то мне помогает! -- Лиса взмахнула руками и язвительно пробурчала: -- Ой, не надо только посвящать меня в подробности, кто кого трахает, уж спасибо и на том, что мне, в последние месяцы своего существания, приходится наблюдать мерзкое лобызание двух педиков, -- Антон, видит лес, похоже уже собирался оставить на снегу второй труп, но Пятифан, сжав зубы, остановил его, тихо шепча: -- Не надо Тош. Ты всё равно её не убьешь сейчас. -- Алиса была той ещё стервой, скрывающейся за маской милой девочки-лисички (хотя вообще-то, по мнению Ромы, человеческое тело с лисьей головой выглядело жутко). Однако, помимо отвратительного характера, она ещё и умудрялась каждый раз бить Рому по больному. Он очень переживал за свои отношения с Антоном, в плане их полового сходства. Всю жизнь проживший в окружении тех, кто геев ненавидит, слушая как отец презрительно выплёвывает "пидорасы, перестрелять их всех к чертям надо", а набожная мать поддакивает ему, говоря что такие грешники не могут жить на земле, он просто не мог не переживать. Чудом было уже то, что он каким-то непостижимым образом набрался смелости признаться Антону, и тем более начать встречаться. Первый их неловкий секс так вообще был тем, что окончательно разломило всë его прошлое мировоззрение. Однако мысли по поводу того, что он грязный, больной ублюдок, не достойный ходить по земле никуда не ушли. Тоша же был другим. Его это всё вообще не очень-то волновало, однако он был рациональным, и понимал что освещение подобной связи может вызвать очень большие проблемы. Он говорил что в городе, к этому относились куда проще. Однако он прекрасно видел страдания Ромы по этому поводу, и всегда старался ограждать его от плохих мыслей. Со временем Пятифан стал действительно легче относиться к себе, но полностью это не ушло. Алиса, первый посторонний, узнавший об их отношениях, совершенно внезапно очень отрицательно отреагировала на новость. И каждый раз старалась упомянуть этот момент, давя на больное. Антон сжал зубы и скрестив руки, отошёл к Роме, сверля лису хмурым взглядом. Девочка продолжила: -- А вообще — хозяин очень недоволен, Антон. Ты опять нихера правильного не сделал. Жалко ему, стало... а меня тебе не жалко? Меня, которую убили ни за что? Ты хоть знаешь... -- Рома закатил глаза. Он уже знал как долго она может болтать, раздражая своим нытьём. Успел познакомиться, пока они с Тошей четыре дня планировали план по заманиванию детей в лес. Слушать её упрёки и злобные слова совсем не хотелось, поэтому он схватил Антона за край расстёгнутой куртки, и потянул на себя, садясь на поваленную берёзу: -- Тош, я что-то так застыл стоять, согрей-ка меня, -- Петров понятливо улыбнулся и залез на Пятифана, огладил ладонями его лицо, и подхватил своими губами чужие, опаляя их горячим дыханием. Алиса на фоне что-то брезгливо завизжала. Рома запустил озябшие ладони под его футболку, но Антон лишь немного вздрогнул от ледяных рук. Пятифан застонал в поцелуй, прихватил чужую губу и прошептал: -- Господи, какой ты у меня горячий..., -- Он начал медленно мять чужие бока, ловя вздохи, прихватывая, и оттягивая кожу, спускаясь поцелуями-укусами по чужой шее, которую Антон так старательно открыл, откидывая голову назад. Алиса закрыла глаза и с криками развернулась, уходя в лес: -- Меня сейчас вырвет, что за гребанные игрища, мерзость! Какие же вы отвратительные ублюдки! Рома лишь усмехнулся на это, и уткнулся носом в чужую шею. Петров зарылся пальцами в его волосы, и тихо застонал, чувствуя, как его пробирает дрожь. Они не обращали внимания ни на что вокруг, их не волновал труп девочки рядом, Бабурин, замерший безвольной статуей, и даже окровавленные руки Антона были проигнорированны как что-то незначительное. Пятифан прикусил кожу на ключице, оставляя красный след и огладил ладонями чужую грудь, задевая соски, заставляя Антона вздрогнуть. Совершенно непонятно почему, но Роме именно сейчас стало совершенно необходимо сделать то, что он хотел: -- Тош, -- Слова вылетали с тихим хрипом, и горячим дыханием ложились на чужую кожу -- Будет очень холодно, если я тебе сейчас подрочу? Антон тихо засмеялся, довольно щурясь, смотря прямо в глаза Ромы. С неба посыпались крупные хлопья снега, окончательно стемнело, и именно сейчас, в мягкой темноте леса, под снегопадом, Пятифану показалось что у него на коленях сидит самый красивый человек на свете. Снежинки застревали в белых, растрепанных волосах Антона, он улыбался, и вокруг глаз появились милые морщинки. Рома издал измученный стон, и прижал его к себе, мягко целуя. Чужой язык скользнул по губам и легко проник в рот, оглаживая зубы. У Петрова даже язык был чертовски горячим, и Пятифан набрал носом воздух в лёгкие, оглаживая чужой язык своим, слегка прикусывая его зубами. Антон мило нахмурился, но не отстранился, только лишь погладил чужие руки, обнимающие его за талию, своими, и слегка потянул ладони Ромы вниз. Пятифан, не отрываясь от чужих губ, довольно улыбнулся и скользнул ладонями под спортивные штаны Тоши, приподнимая футболку, и дергая завязки, чтобы дать больше свободы своим рукам, не желая спускать одежду. Петров сморщил нос: -- Спусти... ниже, -- Рома выдохнул ему в губы: -- Нет, замёрзнешь... -- Он огладил зубы Антона языком и пробормотал, поглаживая чужой член сквозь ткань трусов, -- Не июль-месяц же... Антон хотел ещё что-то сказать, скорее всего про то, что он теперь не совсем человек, но только тихо застонал, когда Рома слегка сжал мазолистой ладонью головку и провёл кулаком вверх. Петров вздохнул и оторвался от чужих губ: -- Давай я... пальцы оближу, чтобы... скользило... -- Пятифан нахмурился, и поцеловал Антона в подбородок, затем в шею, оставляя засос: -- Нет... у меня... руки грязные, -- Петров захныкал, чувствуя что возбуждение становится практически болезненным: -- Да насрать, Ром, я просто хочу... -- Он тихо вскрикнул когда Пятифан резко встал, придерживая его, и посадил на своё место, опускаясь перед Антоном на колени. Петров рвано вздохнул, сжимая кулаки: -- Ох, бля... -- Рома закинул его ноги себе на плечи, пододвинулся поближе, и наконец, слегка спустив штаны, взял чужой член в рот. Петров издал громкий стон и откинул голову, прикусывая губу. Рома с упоением заглатывал плоть, оглаживая венки языком, и расслабляя горло. Он несколько минут то ускорял, то совсем замедлял темп, почти целомудренно вылизывая чужой член, и посасывая головку. Антон судорожно вздохнул, запуская ладонь в его волосы, заставляя шапку Пятифана свалиться на землю. Рома, словно только и ждавший этого, замычал, заставляя своё горло дрожать, и посылая вибрацию в чужой член. Петров вскрикнул, и тихо заскулил, с силой сжимая волосы Пятифана, пытаясь отстранить его. Рома, однако, был этому готов, потому что Антон всегда пытался отстранить его в преддверии оргазма, и сильнее сжал руки на чужих бёдрах, начиная двигать головой усерднее, втягивая щëки. Петров прикусил губу, сжался весь, задрожал и протяжно, тихо застонал. Пятифан, совершенно довольный, расслабился и прищурился, чувствуя как горячая сперма выплескивается в горло. Он вздохнул, и сглотнул, всё ещё с членом во рту, заставляя Антона, отходящего от оргазма содрогнуться всём телом из-за сверхчувствительности органа. Петров сорвался на сорванный скулеж, хватая Пятифана за волосы: -- Ром, Ром, у-уйди, я... м-м-м... -- Пятифан, улыбаясь, сглотнул ещё раз и Антон захныкал, -- всё, всё, ну Рома-а-а...! Пятифан всё же отстранился, разминая уставшую челюсть, быстро убирая чужой член в трусы, натягивая штаны сверху, но Петров всё же вздрогнул от внезапного холода и снежинки, попавшей на плоть. Рома стоял перед ним на коленях, облизывая губы, припорошенный снегом. Его штаны пропитались кровью девочки, разлитой на снегу, но Пятифана это, судя по всему, не шибко-то и волновало. Антон вздохнул, и сполз с берёзы к нему, обнимая. Он не верил что ему досталось такое сокровище, как Рома. Пятифан обнял его в ответ, и уткнулся носом во влажные от снега волосы. Но как бы хорошо им сейчас небыло, Рома всё ещё оставался человеком, и Антон слишком хорошо об этом помнил: -- Пошли домой, ты замёрз, -- Пятифан пробурчал ему в макушку: -- М-м-м... Не, -- Петров закатил глаза, легонько прикусывая кожу на чужой шее: -- Это не вопрос, Ром. Пошли домой.

***

О пропавшей девочке сообщили на следующее утро. Учителя собрали всех в классах, и опросили, но никто ничего не знал. Прошла неделя, и когда страсти немного поутихли, Антон завёл в лес первоклассника. Которого, наконец смог просто сильно ранить, и оставить в лесу. В этот раз о пропаже ребёнка почему-то сообщили не сразу. Скорее всего, чтобы не развивать панику среди детей и родителей. Занятия сократили, и теперь дети уходили в школу позже, и возвращались раньше. Рома работал, и когда появлялось свободное время, ходил с Антоном и Бяшей на турники. Обычно, во время таких совместных посиделок они разговаривали на отвлечённые темы, но спустя четыре для после исчезновение последнего ребёнка, Бяша поднял волнующую всех вокруг тему. -- Пацаны... -- Он сидел на скамейке, держа в руках сигарету, задумчиво рассматривая горящий кончик, и изредко кидая взгляды на Антона, ставшего в последние месяцы черезчур... странным. Страннее, чем был до этого. Рома с Петровым, соревнующиеся в том, кто больше подтянется, посмотрели на него, спрыгивая на землю. Пятифан размял ладони, с грустью отмечая, что Тоша, похоже, в отличие от него, даже не заметил сделанные двадцать потягиваний: -- Что? -- Булад Баранов — в простонародье звавшийся Бяшей — вздохнул тяжело, и замолчал, смотря на тлеющий кончик сигареты. Пятифан скрестил руки и оперся на туриник спиной, переглядываясь с Антоном. Бяша был... хорошим другом. Верным, понимающим, но со своими тараканами. Его родители друг-друга любили, но к детям готовы не были. Просто... у всех же дети есть? В каждой семье есть ребёнок, чем они хуже? По итогу получилось так, что ребёнкок для них стал чём-то вроде знака качества их брака. А вот любить его никто не собирался. У Бяши было много проблем в жизни, особенно сильные появились в школе. Его дразнили из-за странного имени, а он, не имея даже поддержки родителей, просто молча терпел издевательства. Рома был единственным кто пришёл к нему на помощь, принял его, и дрался за него, с ним под боком. Когда у Булада появилась кличка, он начал предпочитать ей своё имя, и вскоре, вовсе перестал откликаться на что-то помимо неё. Пятифан был единственным, кто мог называть его по имени, и расчитывать на ответ. Иногда только это обращение к другу, могло вытащить из него мысли и слова. Рома решил что разговор не стоит настолько сильных мер, и вздохнул: -- Бяш, колись уже, -- Булад вздохнул, и начал, смотря на парней хмурым взглядом: -- Дети исчезают. Херня какая-то просиходит пацаны, и непонятно что за херня. А мы даже сделать ничего не можем. -- Пятифан почувствовал как всё напряглось внутри. Было совершено легко врать милиционеру, учительнице и собственным родителям, но Бяша... Бяша знал его лучше себя самого. Разговор на эту тему мог вызвать у друга лишние вопросы. Кучу лишних вопросов. Рома подумал, что было бы хорошо, если бы Тоша сейчас каким-то мистическим образом стёр все его воспоминания. Но Антон пришёл на помощь другим способом: -- А почему мы должны что-то делать? Мы ещё дети практически, у нас нихера нет. Уж от милиции толку куда больше будет. -- С неба посыпался снег, и Бяша нахмурился, недовольный внезапными осадками: -- Ну блин, мы могли бы... не знаю... детей домой провожать? Кучками, пока все дома не будут. Хоть так? -- Петров взглянул на белое небо, и огляделся. Вокруг, кроме них никого не было. Он не хотел продолжать этот разговор, потому что Бяша начинал этим... напрягать: -- Не думаю что это хорошая идея для время провождения, я бы лучше своими делами занялся. За детьми родители могут приходить, -- И только сейчас, лицо Булада наконец-то исказилось в недопонимании настолько сильном, что он аж рот приоткрыл, и его рука с сигаретой замерла рядом с губами. На самом-то деле он не шибко волновался об этих детях. Жизнь отняла у него навык сопереживания к совершенно незнакомым людям, потому что зачастую они все были пропитанные гнилью, которую ему не было смысла терпеть. Потому что они не Рома. Не его лучший друг, и не его родители. Но с появлением в их компашке Антона, Бяше пришлось добавить в себя что-то похожее на сопереживание. Симуляцию доброты, так нужной вечно ласковому, и доброму Петрову. Он думал о том, что Антона, скорее всего, очень тяготит эта ситуация, но тот как обычно, просто не решается сказать. Однако... Что, блять, произошло за эти несчастные месяцы? С началом осени Рома и Антон отдалились от него как-то слишком сильно. До этого, после появления в их дуэте Петрова, Пятифан стал уделять время ещё и ему, но это Бяша прекрасно понимал, в конце-концов их теперь у Ромы двое, а не один. Потом, через несколько лет, взаимодействие этих двух резко сменило направление и пошло куда-то... куда-то вообще не туда. В голубые дали, мягко говоря. Но с этим он тоже смирился. Бяша видел как безумно друг-друга любили родители, и не смотря на то, что на родного ребёнка им было насрать, между ними всё было просто прекрасно. Младший брат, появившийся совершенно внезапно, должен был повторить судьбу первого ребёнка. Бяша старательно готовился к роли старшего брата, представлял что он сможет дать мелкому, то, чего небыло у него самого, но... его младшего брата родители обожали. Мелкого не нужно было спасать от горестей ненужного сына, потому что его любили. В отличие от Булада. Поэтому, Бяша привык, что внимание уделяют не только ему. Да, было немного больно, видеть как лучший друг плавно утекает от него, но главное что Ромка счастлив. Любовь действительно прекрасная штука. К счастью, Пятифан с Антоном помиловались друг с другом несколько месяцев, а потом их общение с Бяшей резко пришло в норму. И вот сейчас... он словно стал им чужим. Их совместные посиделки с сентября можно было по пальцам пересчитать. Да и парни всегда были какими-то... отстранёнными, далёкими от него. Антон, из доброго ко всем мальчика превратился в что-то молчаливое и необщительное. А ещё он совершенно внезапно прибавил к силе, и стал ощущаться каким-то... более опасным, что-ли? А Рома наоборот, из быстро раздражемого и грубого хулигана превратился в спокойного и расчетливого. А ещё зачем-то пошёл работать, копя хуй знает на что, потому что Бяше они нихера не рассказывали. Он сделал последнюю попытку воззвать к прошлому Антону, набирая дым в лёгкие: -- Ну... да, конечно. Но вас что, это вообще не напрягает? -- Рома внезапно резко отстранился от турника и посмотрел Бяше в глаза: -- Булад, всё. Давай не будем больше про это, лады? -- Бяша ошарашенно поднял брови, посмотрел на Антона, затем снова перевëл взгляд на Рому и поднял руки в извиняющимся жесте, неуверенно соглашаясь: -- ...Понял, уяснил... молчу, -- И передернув плечами, затянулся в последний раз, выбрасывая окурок в стоящую недалеко мусорку, полную снега. Он выдохнул дым, смотря на падающий снег, и посмотрел на молчавших парней. Может, Антон всё ещё переживал из-за Семëна? Или Катьки? А может последняя пропавшая девочка была знакома с его сест... Внезапная мысль посетила его голову, заставляя ком непонимания внутри немного распутаться: Антон ведь наверняка очень переживает за сестру. Вот и неприятная тема для разговора. Бяша знал Олю, виделся с ней летом, причём довольно часто, и она, в отличие от мелкого брата, не вызывала в нём желание совершить убийство. Младший брат в последние годы вызвал только жгучую ненависть, и зависть, душившую изнутри. Булад внезапно задумался, а что он почувствует, если узнаёт что его брат тоже пропал? Нахмурился, представляя, но точно понять так и не смог. И не шибко хотел знать, если честно. Слишком много проблем в его жизни, вызовет это исчезновение. Разговор больше не клеился, и парни просидели молча ещё некоторое время, а потом решили расходиться. Пока Булад шёл домой, в котором его никто не ждал, ему в голову пришла странная мысль: А чем Антон и Рома занимаются после школы? На турниках он их не видел, домой к Петрову они точно не пойдут, а дома у Пятифана родители, да и Бяша, сколько бы не ходил мимо окон Ромки, так и не видел чтобы в его комнате горел свет. Булад нахмурился, схватив мысль о родителях лучшего друга. Он очень надеялся, что эти два придурка думали не членами, а мозгами, и надеялся что они никогда не делали ничего... компрометирующего, пока родители Ромы дома, потому что если их застукают, то там уже, наверное, нужно будет гробы готовить. И это нихера не было шуткой. ㅤ