Таблетки больше не помогают

Антон посмотрел в сторону заснувшей на диване матери и повернул голову к отцу, который очень увлечённо рассказывал что-то сестре. Парень вздохнул и тихо сказал: -- Пап, я это... пойду гулять сейчас. Мы с Ромой так и не посидели толком. -- Мужчина отвлёкся от Оли. Лицо его было освещено улыбкой, он ответил: -- Давай. Только мать не разбуди, -- Антон кивнул, осторожно вставая, внезапно отец продолжил, -- Слушай, залезь в верхний шкаф на кухне, к стене который. Там бутылка вина стоит, еë возьми. Парень в недоумении наклонил голову, мужчина улыбнулся: -- Вы же наверняка пить будете, я тоже молодым был, знаю. Так лучше хорошее вино, а не бурду какую-нибудь. -- Антон улыбнулся: -- Мама тебя прибьёт, если узнаёт. -- Отец махнул рукой: -- Да что, в первый раз что ли? -- И вернул своё внимание к Оле, перелистывая страницу книги, показывая ей что-то на картинке. Сестра слушала его с горящими глазами. Парень улыбнулся, качнув головой, и зашёл на кухню, залезая в шкаф. Бутылка выглядела дорогой. Он наклонил её, всматриваясь в этикетку. Да чёрт его знает. Ладно. Он присел, открывая дверцу нижнего шкафа, и достал старые судочки с росписью. Быстро сбегал в зал, нагребая остатки салатов, поднялся наверх, взял портфель и сложил в него и салаты, и вино, и лежащие в холодильнике голубцы. Антон надевал валенки, когда отец вышел в коридор: -- Когда вернёшься? -- Парень пожал плечами, закидывая рюкзак за спину и сильнее натягивая на уши шапку: -- Не знаю. Утром, может. Часов в восемь, не уверен. -- Мужичина вздохнул и посмотрел на потолок со странным выражением тревоги, словно бы не зная, куда девать взгляд: -- Я знаю, что ты слишком взрослый для таких разговоров, но ты всё ещё ребёнок. У тебя мало рациональности и чувства самосохранения... Антон, -- Отец наконец посмотрел ему прямо в глаза, -- не подходите к странным людям. Старайся не ходить один. Лучше вообще из дома никуда не выходите. Страшные вещи творятся, ты и сам знаешь. Олю никуда не отпускаем, она не знает почему. Но тебя дома мы закрыть не можем. Будь осторожнее, хорошо? -- Парень грустно хмыкнул: -- Мне кажется, что мама не шибко расстроится, если я исчезну. -- Отец очень тяжело вздохнул и скрестил руки, опираясь на дверной косяк, словно весь этот разговор давил на него: -- Твоя мама... Ей вообще нельзя было иметь детей. Я узнал об этом слишком поздно. И это не моё субъективное мнение, а рекомендации психиатра. Но знаешь, я не жалею. Я люблю вас с Олей. И я буду переживать. -- Антон почувствовал, как на глазах предательски выступают слезы. Он тихо вздохнул и, сглотнув, стараясь отвлечься, спросил: -- Ты был с ней счастлив? Хоть когда-то? -- Отец устало улыбнулся и погладил переносицу: Да. Вначале всё было прекрасно. Да и сейчас... Ладно, сейчас уже всё гораздо хуже, но я... Я всё ещё люблю её. По-особенному, не так, как вас. Я провёл с ней так много времени... Больше, чем вы. Не злись на неё так сильно. Я правда подвёл вас, когда нам пришлось переехать. Это сильно сказалось на твоей маме. Антон поджал губы и слабо кивнул: -- Ладно. Я... пойду. Хорошего нового года. Отец кивнул ему и исчез в зале, возвращаясь к Оле. Парень вышел из тёплого дома на мороз, прикрывая дверь. На чистом небе ярко горели звёзды и месяц, освещавший всё вокруг своим холодным светом. Антон стянул шапку и, расстёгивая куртку, пошёл в сторону леса. Снег скрипел под его ногами, а дом становился всё дальше с каждым шагом.

***

Рома поёжился от холода и сильнее натянул шарф на нос. Димка, барахтавшийся возле него в снегу, подошёл к нему и сел, обнимая ноги. Тепла от разгорячённого мальчика было много. Пятифан довольно вздохнул и погладил ребёнка по голове: -- Спасибо, так гораздо лучше. -- Внезапно из-за деревьев выбежал взъерошенный Алёша. Его глаза горели, он запрыгал на месте, оборачиваясь. Следом за ним показался Антон. Петров улыбнулся, что-то говоря ему, и, увидев Рому, махнул ему рукой, подходя ближе. Пятифан шмыгнул носом, вздыхая: -- Холодрыга — кошмар. -- Антон обнял его, целуя в щёку: -- Рядышком сядем, обнимемся, и ты у нас не замёрзнешь. -- Петров достал из портфеля небольшое покрывало, свёрнутое в несколько раз, и, поджав губы, сказал: -- Дим, Алёш, разгребите снег на полянке немного, чтобы мы сесть смогли. -- Дима в недоумении наклонил голову, но, увидев, как Алёша начал откидывать снег в стороны, побежал повторять. Мальчики справились очень быстро. Антон расстелил покрывало на землю и начал доставать притащенную еду. Со слов Алисы он знал, что его обращённые чувствуют вкус еды, поэтому идея накормить их салатом показалась ему не такой уж плохой. Рома неловко уселся на покрывало, надеясь, что не отморозит себе всё, что только можно. Алёша снял с себя куртку, протягивая её Пятифану: -- На, сядь, -- Антон улыбнулся: -- Видишь, как о тебе заботятся. -- Рома взял чужую куртку, и сел на неё, с благодарностью кивая: -- Спасибо, так определённо лучше. Он старался не думать о том, что куртка эта была насквозь пропитана кровью, потому что, конечно же, никто её не стирал. Петров открыл один из судачков с салатом, достал из портфеля ложки, и протянул всё это детям: -- Алёш, ложкой ешь. И за Димой смотри. Алëша очень сосредоточенно посмотрел на ложки и, взяв их, протянул одну Диме, убеждаясь, что тот помнит, как её нужно держать. Потом поставил салат на землю и зачерпнул ложкой. Дима повторил за ним, радостно качаясь из стороны в сторону. Антон вздохнул и повернулся к Роме: -- Чувствую себя многодетной матерью. Пятнифан фыркнул: -- А я тогда — многодетный отец? -- И, не дожидаясь ответа, подобрался ближе, забираясь ледяными руками под чужую футболку. Зажмурился от наслаждения. Это ощущение горячей кожи стоило того, чтобы отморозить себе все пальцы. Петров улыбнулся, и лёг на землю, втягивая Рому за собой. Пятнифан не шибко взмутился, послушно укладываясь на чужую грудную клетку. Антон раскрыл куртку шире, и от него практически пар повалил — настолько горячей стояла его кожа. Градусов сорок пять, не меньше. Рома взволнованно поднял голову: -- Ты это сам делаешь или мне переживать? Петров улыбнулся: -- Сам. Пятифан вздохнул, укладываясь обратно: Эта потусторонняя херь всё ещё удивляет меня. Петров тихо хмыкнул. Они замолчали, смотря на звезды и полную луну. Дети, закончившие с салатом, тихо подползли со стороны Ромы и прижались к нему, словно действительно понимая — он, в отличие от них, мёрзнет. Пятифан, согретый телами, невольно начал закрывать глаза, думая о том, что это самый странный и самый лучший Новый Год в его жизни. Они лежали так, не желая говорить. Где-то вдалеке тихо, тоскливо, прощаясь, зазвучала дудочка. Рома вздрогнул было, но Антон положил ладонь ему на спину: -- Хозяин прощается. Его время вышло. Деревья задрожали, постукивая голыми ветвями. Ели зашуршали иголками, поднялся ветер, нагоняя на чистое небо тучи. Дудочка пела надрывно, далеко совсем, периодически прерываясь. Ветром в воздух подрывался снег с земли. А они всё лежали, не двигаясь. И Пятифан, под боком Тоши, чувствовал, как с каждой минутой тоскливой игры дудочки, с каждым порывом снега и тихим постукиванием дерева, человек рядом с ним всё меньше был человеком. Антон наполнялся какой-то невидимой, неосязаемой силой. Принимал наследие. Спокойно и уверенно. Словно уже давно знал, что будет именно так. Знал, что делать. Со стороны леса послышались тяжёлые, натруженные шаги. Словно кто-то из последних сил передвигал ногами. Жалостливо скрипела кора деревьев, когда существо из последних сил хватались за неё. Рома открыл глаза, рассматривая пришедшего. Лиса Алиса. Но ни на лису, ни на что-то, напоминающее человека, она уже не была похожа. Кривые, длинные и острые зубы вылазили из её челюсти неровными рядами. Морда была перекошена из-за множества тёмных отростков, напоминающих сучья деревьев, с которых капало что-то чёрное. Всё тело её было бесформенной, неясной грудой... чего-то. Из щелей или ран на её теле текла вязкая тёмная жидкость, окропляя собой белоснежный снег. И единственный глаз горел белым, прерывистым светом. Она шагала к ним. Шептала из последних сил жутким раздвоенным голосом что-то уже не совсем осмысленное: -- Мама... мы не хотели... не пойдём... -- Ковыляла к ним, словно пытаясь от чего-то спастись, -- Больно... помоги мне... Дудочка зазвучала совсем раздроблено, тяжело. Алиса упала на колени: -- Помоги... мне... Прошептала, смотря на отростки вместо рук, и было в её голосе что-то безумно отчаянное: -- Я ничего не хотела... больно... Дудочка издала последний звук. Её белый глаз начал тускнеть, прерывисто мигая. -- Помоги... мама... Она упала. И больше не двигалась. Рома почувствовал слезы, бегущие по щекам, но не из-за увиденного. Что-то, лежащее сейчас рядом с ним, было настолько пробирающе жутким, что всё его жалкое человеческое существо находилось в леденящем душу ужасе. Было страшно поворачивать голову. Но страшно только телу. Пятифан понял, что оцепенел от страха. Не мог даже слова вымолвить. Антон зашевелился. Его тонкие пальцы поднялись и осторожно погладили Рому по щеке. Медленно. Спокойно. Рома сглотнул, издавая задушенный вскрик. Антон прошептал ему на ухо: -- Я люблю тебя. Погладил пальцами скулу. Дети рядом заворочались, приподнимаясь. Лица их были фарфоровыми. Недвижимыми. Неживыми. В глазах — пустота. Горячая рука Тоши почти ласково схватила Пятифана за горло, сжимая. -- Я люблю тебя. Прозвучало над ухом. Но Рома уже не мог ничего ответить. Не мог дышать. И сердце, кажется, больше не билось. ㅤ