За северным сиянием

навстречу стуже кружим-кружим

я знаю я тебе не нужен

тебе никто ваще не нужен

и мне давно никто не нужен

(радиопомехи — танцует север)

***

пролог

— Почему зимой бывает северное сияние? — спросил мальчик. Дедушка улыбнулся, посадил внука на колени и поднёс свечу ближе, переходя на шёпот. — Легенда гласит, что где-то далеко в тундре живет царь всех оленей. Он похож на других оленей, но ни у кого нет таких ветвистых огромных рогов, как у него. Они обладают необыкновенной силой в зимнее время. Когда олень скачет над тундрой, то гордо вскидывает голову, а его рога задевают небо и оставляют на нем разноцветные всполохи. Люди называют это чудо северным сиянием. — А зачем он это делает? — переспросил ребёнок. — Зимой звери и люди скучают по солнцу, ходят в печали. А когда на небе появляется такая необыкновенная красота, то все начинают улыбаться. Олень очень любит приносить радость потому, что у него доброе сердце. На следующий день мальчик пошел в лес за хворостом. Вдруг он увидел, что за кустом кто-то шевелится. Подойдя ближе, он обнаружил оленя, попавшего в капкан. Ему стало жалко зверя, мальчик высвободил его и перевязал рану. И наконец заметил слишком большие рога животного. — Спасибо, человек, за мое освобождение. Что я могу сделать для тебя? Тут он догадался, кого пришлось спасти. Это был тот самый царь всех оленей из дедушкиной легенды. — Я хочу увидеть, как ты «зажигаешь» небо. — Тогда садись ко мне на спину и держись покрепче за мою шею. Мальчик вскарабкался на оленя. Тот разогнался, вдруг оторвался от земли и побежал по воздуху. Когда они поднялись выше, олень вскинул голову и стал трясти своими рогами. Мальчик увидел развевающиеся со всех сторон разноцветные ленты. Вскоре все небо переливалось разными цветами: виднелась россыпь звезд, а ближе к земле разгоралось зеленое пламя, которое постоянно меняло свою форму. Это и было северное сияние.

***

— Так, ты послушай внимательно. Маршрут «Москва — Мурманск» проходит по территории России через Ленинградскую область, Карелию и дальше. Расстояние — 1013 км. Часть Мурманской области находится за Полярным кругом, а это значит, что там уже фактически арктическая зона, — на другом конце провода послышался сдавленный кашель. — Ну прикинь, на самом севере даже деревьев почти нет: так, кустарники, да и все. Только бескрайняя тундра! — тяжелый вздох. — Еще написано, что «северные морские ворота России» круглогодично остаются для туристов зоной притяжения… — мужчина усердно изучал статью в газете и продолжал говорить по домашнему телефону. Конец января в Петербурге выдался таким же холодным, как и весь декабрь. Создавалось ощущение, что погода издевалась над горожанами, которые давно отложили свои шубы и бегали в пальто на подшерстке. Изменился климат — изменилась и сама жизнь. Но в этом году что-то пошло не так: то ли у вселенной, то ли у гидрометцентра, — но градусник выбивал стабильные минус двадцать, а на улицу не хотелось выходить ни при каких условиях. Вот и сейчас стоило только открыть форточку, как в комнату задувал мерзкий морозный ветер, разгоняя все накопленное тепло. Батареи почти не грели: приходилось надевать несколько пар носков, дедов свитер, а сверху — заворачиваться в одеяло, чтобы не околеть. В дверь постучали, и на секунду пришлось прервать разговор. Оставалось надеяться, что собеседник не положит трубку, и не придется снова перезванивать, тратя деньги на подключение. — Сенечка, — баб Вера держала в руках только что вскипевший чайник, поправляя фартук на своей талии, — у тебя тут это, чуть вода не убежала. Она передала парню чайник, включила свет в коридоре и облокотилась на шкаф: уходить не собиралась. — Спасибо вам, я совсем забыл. Совесть не позволяла захлопнуть дверь перед лицом женщины, но еще больше она не позволяла оставлять собеседника на том конце провода в полном одиночестве. — А ты чевой-то такой худощавый стал, — она приспустила очки на нос, разглядывая соседа. — Не ешь совсем? — Ем, Вера Александровна. — Так, если что, ты заходи, у меня супчик наварен, завтра борщ буду делать по нашему семейному рецепту, — улыбка расползлась по морщинистому лицу. — Ещё вот котлеты недавно Зинка привезла. Больше нечем тебя особо подкормить, но питаться-то надо, а то скоро под весом своих книг сломаешься. В коридор выглянула заинтересованная Катерина, всовывая ногу в теплых колготках в сапоги на шпильке. — Не переживайте, я не хожу голодный. — То-то он вам так и сказал, — послышался молодой женский голос. — Полка пустая в холодильнике, разве что лук валяется и засохшая гречка в кастрюле. Девушка прошмыгнула к зеркалу, надела меховую шапку и стала туго затягивать дублёнку. — Ты бы лучше так за графиком уборки следила, — в ответ баб Вере только фыркнули. — Меня там ждут, извините. На проводе друг висит, а минуты капают. Арсений нырнул в комнату, закрывая дверь на ключ. Из коридора послышалось шарканье тапочек и тихая ругань. — Ишь, что выдумала! На шпильках! Да в мороз! — из кухни вышел Лешка, держа в руках мытые тарелки, и недоуменно взглянул на Катерину. — Ты погляди чего делается… — Катьк, а, Катьк, — мужчина обошел девушку, открыл дверь в свою комнату и поставил посуду на тумбочку. Та нехотя обернулась, поправляя завитые локоны. — Чего тебе? — Сколько по своим свиданиям шастать еще будешь? — Алексей, Вас на вашей стройке уже заждались. — Ой молодежь, — женщина тяжело вздохнула, — все-то вам неймется! В коммунальной квартире на севере города снова стоял грохот: из одной комнаты доносились песни, играющие по радио, в коридоре препирались Катерина и Лешка, на кухне стучала половниками Вера Александровна, а остальные соседи в вечер пятницы только возвращались с работы. Где-то этажом выше Кеша опять устраивал квартирник, собирая толпу на культурные посиделки. Все давно привыкли, что перед выходными не стоило ждать тишины: в той квартире всегда много пили, пели под гитару, преимущественно Цоя, много говорили об искусстве, вспоминая, что Гофман, вообще-то, немец, а не еврей. А ещё кричали много, стуча барабанными палочками по батарее. Потом разбирались друг с другом, споря, прав ли был дедушка Ленин или «в жопу этих нэпманов». В особо бурные вечера на этаж выше поднимался Николай Николаич и пропадал в этой злополучной квартире еще на несколько часов. Его визит «по делу шума» обычно заканчивался тихими завываниями под песни бардов и рассказами о тяжелом преподавании в вузе. Ближе к ночи всей толпой выходили курить на балкон. Арсений на балкон выходил подумать. Курили вместе. И много молчали. Кеша каждый раз здоровался как-то между строк, тянулся пожать руку и протягивал куртку, если сосед выходил в футболке. Кроме балкона они больше нигде не встречались. Разве что иногда пересекались в гастрономе под домом, насмешливо поглядывая на суповой набор друг друга. Продукты на полках наконец-то были, но вот в корзинах — нет. — Какой Мурманск, ты совсем с ума сошел? — из трубки послышался громкий осипший голос. — Я понимаю, что ты расстроен, что мне не вырваться никак, но что это за отчаянные решения? Куда ты один собрался? — Почему же с ума сошел? Поеду, посмотрю, что там, в Заполярье… — парень мечтательно задумался, облокачиваясь на хлипкую спинку стула. На том конце продолжали читать лекцию о безбашенности, а Арсений поджигал сигарету, отчего-то улыбаясь. — Это же крайний север, что ты там делать будешь? Ты же знаешь, что я не смогу сейчас взять отпускные. Повисло секундное молчание. — Фотографировать буду. — Мы планировали весной съездить в Карелию, почему не подождать? Я защищу докторскую, ты наконец-то сможешь выставляться, и поедем, отпразднуем, но сейчас-то куда? Не занимайся ересью. Ты меня слышишь? Алло? Парень уже не слышал, что ему говорили. — Алло? Слышишь? И гудки. Он уже был не в промерзшем Петербурге. Затягиваясь сильнее с каждым разом и стряхивая пепел на скомканную газету, Арсений почти смеялся, представляя, как проедет половину России, как увидит оголенные деревья, как вдохнет морозный северный воздух. Как ощутит слияние с природой, может быть найдя ответ на свой единственный вопрос.

***

Проводница сжимала сигарету своими накрашенными губами и нервно потирала виски, поглядывая на большие вокзальные часы. — Витек, у нас во сколько отправление? — она достала зеркальце из кармашка, подтерла слегка размазавшиеся синие тени и окинула взглядом толпу. — Я успею сбегать в киоск? С пятой платформы отходил поезд в Москву, и несколько вспотевших лиц бежали за ним вслед. Сложно было понять, гнались они, чтобы последний раз помахать сидящим внутри родственникам или чтобы впрыгнуть в последний вагон. Они знали, что уже не успеют вскочить, но все равно бежали. И это почему-то сильно удивляло. Люди бегут, зная, что это бесполезная затея. Парадокс. Стук колес поезда отдалялся с каждой секундой. Где-то звенел гудок, плакали дети, искали друг друга семейные пары. Каждый чего-то ждал на этих перронах: конкретный вагон, сигнал о начале посадки, заветный номер состава, объявленного мерзким голосом. В руках одни держали цветы, другие — записки от тех, кто неминуемо покидал вокзал. Пока одни расставались друг с другом, другие ждали встречи. И вокзал этот напоминал жизненный круговорот: здесь просыпались, здесь завтракали и ужинали, здесь отдыхали в зале ожидания, здесь покупали сувениры, здесь курили и выпивали, знакомились и обещали встретиться на том же месте в то же время. Но, как следовало, никогда не встречались. — Может вы билеты посмотрите наконец? — какая-то бабушка недовольно потрясла паспортом. — Мы здесь уже полчаса мерзнем. — Вам че, больше всех надо? — Хамка! Парень оглядел стоящих в очереди пассажиров. Кто-то только вышел из вагона на перекур, кто-то, еле вытягивая чемоданы из поезда, уже приехал и теперь пытался отыскать такси в центре Петербурга, а кто-то, кутаясь в шубу все сильнее, ожидал отправления по заданному пути: в Мурманск. — Ну куда вы лезете, куда вы все претесь! — мужчина пожилого возраста что-то крикнул, глядя на женщин с большими клетчатыми сумками, которые тащили товары на торговлю в Москву. Они толкались, проходя со своими тюками к поезду на соседней платформе. — А нечего стоять на дороге, — бросили очаровательные дамы вслед, оставляя после себя протоптанную дорогу. Снег покрывал перрон, не защищенный крышей, в считанные секунды. Люди не смотрели на начинающуюся метель: они ворчали и тряслись от холода, ненавидя каждую снежинку, падающую им на лицо. Арсений достал видеокамеру, проверил пленку и направил объектив к желтому фонарю, надеясь поймать нужный ракурс. Он чуть отошел от толпы, попросив какую-то девушку с собачкой последить за сумкой. — Надеюсь, что это еще имеет смысл, — пар от теплого дыхания быстро растворился на морозе. — Смотри, это вокзал, — он улыбался, шепча слова себе под нос, — тут начинается мое путешествие, — проходящий мимо парень толкнул его — изображение на камере дрогнуло. — Вот кошка пробегает, — по краю платформы деловито шел черный кот, — а это наша проводница, — женщина красила губы жирным слоем блеска. — Мы хотели посмотреть Карелию вместе, но ты учишься. Я надеюсь, что совсем скоро вернусь обратно и покажу тебе то, что понравится тебе значительно сильнее водопадов и пещер. Если ты, конечно, найдешь время. Камера снимала происходящее еще несколько минут до отправления поезда: шныряющих мимо пассажиров, работников вокзала, животных в сумках, детей в колясках, ноющих из-за мороза, и толстых дядек, тащащих за собой всю свою семью. Когда проводница начала наконец-то проверять билеты, сьемку пришлось закончить. Арсений перевел объектив на себя, вытягивая руки на максимальное расстояние. — Мы должны были быть рядом, в нашем купе у тебя должна была быть нижняя полка, мы должны были пить чай, смотря на пейзажи за окном. Там должны были быть разбросаны твои носки, и обязательно бы валялся твой дурацкий серый свитер, — от улыбки в уголках глаз появились морщинки. Девушка, обещающая посторожить вещи, громко крикнула, прося парня вернуться обратно, — но ты выбираешь карьеру, и, наверное, это правильно, — изображение снова дрогнуло. — Прости, мне надо бежать. Откидной экран камеры захлопнулся.

***

— Купе номер шесть, купе номер шесть… — Арсений бубнил что-то про себя, проходя мимо чужих дверей: откуда-то раздавался детский крик, где-то ругались пассажиры, а ближе к шестому купе слышался только звон стаканов. На нижней полке сидел слегка подвыпивший мужик, покуривая сигарету в полуоткрытое окно. На столе стояла банка с малосольными огурцами, бутылка водки, и где-то с краю валялась фольга от курицы. Мужик обновлял раскладной стопарик, параллельно кидая сахар в чашку с чаем, и наблюдал за новым соседом, который только что зашел в купе. Поезд тронулся, и сбежать из него уже было невозможно. — О, я уже думал, что один буду всю дорогу, — он развел руками в приглашающем жесте. Арсений молча скинул куртку, надеясь, что парень, оценив его безразличие, просто отстанет. Но тот только изучал его мутным взглядом. Рюкзак был быстро заброшен на багажную полку, а куртка — на крючок. Хотелось спокойно почитать книгу. Любой бы понял: этот человек на разговор не настроен. — Какой-то ты не дружелюбный, — в чашку упал ещё один кубик сахара. В целях хоть какой-то вежливости пришлось поднять глаза. Сосед даже не старался выдыхать дым в окно, но ради приличия поднялся и приоткрыл форточку чуть шире. Выглядел попутчик, как типичный русский работяга: недавно отросшая щетина скрывала его морщинки у уголков губ, а на лбу выступала испарина от духоты. Эти пшеничные волосы отдавали неприятной желтизной при тусклом освещении. Он продолжал заливать в себя чай, изредка стряхивая пепел на салфетку и протирая глаза от въедавшегося в них дыма. И Арсению в эти глаза смотреть не хотелось. Поезд набирал скорость, а минуты, будто бы наоборот, замедляли свой ход. Человек без имени не казался лучшим в мире собеседником: он развязано расставлял руки, когда облокачивался на стенку, и активно жестикулировал, когда собирался что-то спросить. Да и его резкий тон вызывал только отторжение. Такие мужики априори вызывали отторжение. То ли воспоминания из детства расплескивались серой краской, то ли общее нежелание разговаривать давало о себе знать. Может, молчание стало настолько незыблемой константой, что заводить диалог с новым человеком уже казалось испытанием. Этот странный, не особо трезвый человек, не вызывал никакого доверия. — Может ты немой, эй! — он слегка ударил Арсения в плечо, заставляя того подвинуться ближе к стенке. Не то чтобы было страшно, но общее состояние дискомфорта росло с каждой секундой. Хотелось сойти прямо на следующей станции. И осознание того, что придется провести два дня в такой обстановке, совсем не радовало. Только вот денег на второй билет не было, а из таксофона пришлось бы услышать знакомое: «Помнишь наш разговор? Ничему жизнь не учит. Сто раз об этом говорили, и ты всё равно совершаешь какие-то поступки, потом жалеешь, плачешься мне, и все заново». — Не немой. Пришлось натужно улыбнуться. Любой человек, сидящий напротив парня в очках, сразу бы почувствовал отталкивающий холод. То ли алкоголь, то ли просто недостаток знаний не позволял соседу адекватно воспринимать ситуацию. Мужик продолжал докапываться, размахивая сигаретой прямо перед чужим уставшим лицом. — Че ты как баба? Тоже, блин, надо уламывать на «поговорить», — он достал маринованный огурец из полулитровой банки и наклонился ближе, переваливаясь через столик. Оставалось только закатить глаза, поправить очки и снова уткнуться в книгу. Но у попутчика были другие планы. Он с грохотом поставил чашку на стол, от чего ложка, болтающаяся туда-сюда, звякнула с такой громкостью, что на секунду в ухе раздался звон. В лицо дыхнул неприятный сигаретный дым, а за ним — мерзкий алкогольный шлейф, смешанный с одеколоном «Красный октябрь». Мужчина оперся на локоть, стремительно сокращая расстояние. Он выхватил книгу, отбросив рассохшегося Ремарка в сторону, и постучал пальцем по стеклышкам чужих очков. Не то чтобы Арсений был интеллигентом, но впечатление он производил именно такое: выглядел, как тот тип людей, который кроме как в музеях, больше нигде не бывает, водку не пьет, а вечерами выгуливает свою кошку на балконе. Уж слишком аккуратно парень пытался выпутаться из этого диалога. Но человек напротив него видел цель и не видел никаких препятствий. — Да ладно тебе, все равно никто уже не сядет до Петрозаводска, не строй из себя хер пойми что, — он снова ударил ему кулаком в руку и неприятно потряс за плечо, вызывая у соседа единственное желание: закрыться в туалете и сидеть там всю ночь. Но за такие авантюры можно было получить не только от проводницы, но и от остальных пассажиров. Пьяные люди у Арсения давно вызывали внутренний страх, который нарастал с каждой минутой, когда они начинали вести с ним разговоры. У него иногда в мыслях проносились воспоминания о том, как и он сам в одну из зим не вылезал с квартирников. Это нескончаемый ужас мог и не закончиться — он это четко понимал. В какой-то период жизни вино стало только стартовым напитком, а дальше — мозг отключался, и жидкости, вливаемые в организм, уже не имели названий. Потом происходило то, что парень больше всего пытался забыть: пьяные разговоры и поступки, совершаемые на нетрезвую голову. Он слишком многое помнил и видел, как угасали сначала его родственники, а потом его друзья. Видел, как талантливые люди переходили с одной зависимости на другую, обещая «завтра бросить». Сейчас, сидя в этом прокуренном купе и смотря на мужика напротив, Арсений думал о том, что происходящее походило на абсурд. Почему-то его руки подрагивали. Все вечера на тех «сабантуях» заканчивались одним: балкон, набережная и несколько однотипных мыслей. Шаг, за ним второй и балкона нет, зато есть ты, и под тобой — фантомная пустота, которая обнимает, ловя в свои ладони. Она сжимает крепче и крепче, что приходится закрыть глаза. А потом наступает долгожданная темнота. Ему рассказывал один писатель, что он однажды, перепив, решил, что асфальт не имеет плотности, и шагнул со второго этажа. Не сломал ничего — только получил трещину в руке. Только тот этого не знал и, открывая глаза под истерические вскрики знакомых, думал лишь об одном: «не может же так глупо закончиться жизнь». Ему было не так страшно падать, как после осознавать произошедшее. Писатель больше не пил, а Арсений частенько думал об этой истории. Он ведь не знал, откуда у него возникали подобные желания. Но знал, что темнота его манила и пугала одновременно. Перед ним сидел человек, не похожий на пьяницу, но знающий, для чего водка применяется. На первый взгляд — хамоватый и развязный мужик, на второй — уставший от жизни молодой парень. — Че завис-то? — все тело дрогнуло от резкого звука. — Ебать, красавица, открой сомкнуты негой взоры, или как там у вас. Какого хуя молчим-то? — попутчик усмехнулся и откинулся к стене, сербая чай. Арсений забрал книгу, залез на свою полку с ногами и наконец выдохнул: собеседник перелез через стол обратно. — У нас — никак. Парень тихо прошептал пару слов и снова отвернулся к окну, молясь, что попутчик просто уснет на целую ночь, больше не донимая своими расспросами. Но мужчина только посмеялся. Он потер подбородок, включил лампу: свет в коридоре уже выключили, — и сложил руки на животе, отрешенно поглядывая на соседа. — Похуй, — Арсения аж передернуло. — Может, того-этого, познакомимся, а? Двое суток так-то ехать. В ответ — отрицательно покачали головой. А настроение еще больше упало от осознания, что с этим мужиком им ехать аж до Мурманска. — Не канючься ты, ну, — он обтер руку об штаны и протянул ее для рукопожатия. — Я Антоха, — жест показался нетипично вежливым. — Блять, че ж с тобой так сложно, — он почесал затылок, снова переваливаясь через стол. — А ты… — ему не дали закончить. — А я ухожу. Арсений подорвался со своего места, оставляя Антоху в полном одиночестве. Уже в дверях послышалось характерное цоканье, а за ним — звон бутылки. И все, как много лет назад: тот же знакомый звук, доносящийся из пакета, когда кто-то из семьи приходил «с покупками». Арсений помнил свой дом, где алкоголь был константой: эдакий пир на тонущем корабле под названием «СССР». Он думал об этом, когда приезжал в отцовскую квартиру, садился за тот же стол на кухне и наливал себе что покрепче. Он сидел в полной тишине, глядя на опустевшую квартиру. И будто не верил, что лампе в гостиной больше не суждено загореться. Он не верил, что звон склянок однажды будет напоминать ему о том, что в этом доме когда-то была жизнь, что в нем когда-то шумно праздновали Новый год, а в гости заглядывали родственники. Тогда кто-то обязательно играл на фортепиано: все пели, смеялись. Арсений открывал дверь в подъезд: соседи ходили по квартирам поздравлять друг друга. И дома обязательно стояла живая елка. А утром, проснувшись раньше всех, он шел в гостиную, чтобы распаковать подарки. Когда дом стал пустеть, а Новый год перестал быть праздником, Арсений возненавидел знаковую дату на календаре. Он помнил, как приезжал последний раз, зная, что приезжает попрощаться: многих соседей уже не стало, друзья семьи уехали, и все, что осталось, — последний разговор с подругой на лавочке у дома. Тогда он случайно записал его на диктофон. Больше он никогда его не переслушивал. Он помнил, как с той девочкой они мечтали о большом. Когда-то они играли в карты, гуляли допоздна, а потом юность прошла. Жизнь от лета до лета закончилась. Десять лет дружбы — столько выдержало испытание временем. И вот сейчас, стоя в коридоре вагона и наблюдая в отражении окна странный изучающий взгляд соседа, Арсений думал лишь об одном: в своем возрасте он не понимал, куда идти и что делать, но ясно чувствовал, что оставаться на жутком разрыве между прошлым и будущим больше нельзя. Прошлое затягивало: фотографиями, которые он хранил, открытками, которые ему подписывали друзья, письмами той девочки, которые она старательно ему вырисовывала. Он надеялся, что и она хранила его письма. Это была их традиция: обмениваться конвертиками перед отъездом Арсения. Он всегда уезжал ночью, а она всегда ждала полуночи и не ложилась спать, чтобы обнять. Они прощались тихо. Обещали вернуться на то же место в то же время в следующем году. В последний вечер между ними уже не было ничего: оба выросли, оба поменяли круг интересов, но что-то еще плотно связывало. Теперь они были почти чужими людьми, не знающими, о чем говорить. Тогда они думали лишь о том, что она уедет в столицу поступать, а он — обратно в Петербург продолжать жить. Они любили друг друга, как любят друзья, которые росли вместе — какой-то очень глубокой, родственной любовью. И смотря на поросшую травой детскую площадку они вспоминали свое детство, будто осознавая, что это — конец. Они смотрели на срубленную берёзку напротив окон квартиры детства и говорили о будущем, а в груди сжималось тяжелое «прощай». Больше они никогда не общались. Парень смахнул неожиданно выступившую слезу и пошел к проводнице, надеясь договориться о «переселении» в другое купе. Его безрадостно оглянули и продолжили заниматься пересчетом постельного белья. — Извините, пожалуйста, — женщина отсчитывала комплект за комплектом, — простите? — она хмыкнула, но так и не повернулась. — Я не могу ехать так. Почему-то предложение не формулировалось, и нужно было повторить его, перефразировать, но проводница только приподняла бровь и усмехнулась. — Как так, молодой человек? — в ее голосе звучал мерзкий сарказм. На секунду показалось, что еще немного, и она засмеется с нелепого выражения лица парня. — Я имел в виду, что не могу ехать в своем купе. — А у тебя, что, есть выбор? — она отвратительно улыбнулась, оставляя Арсения наедине со своими мыслями. Ему было предложено место в плацкарте у туалета, но, пройдя туда и осмотрев весь народ, собравшийся на боковушках, он быстро переменил свое решение. Нужно было добраться к вагону-ресторану, надеясь, что денег хватит хотя бы на цикорий. Есть не хотелось, но в купе не хотелось еще больше. Проходя по своему вагону, он и не заметил, как за ним юркнул его попутчик. Людей за столами сидело немного: кто-то пил кофе и ел бутерброды, кто-то уплетал салат не первой свежести, дети ныли, просясь на руки, а уставшие матери не обращали внимание на их заскоки. Арсений уселся за свободный столик у окна, вежливо попросил у официанта меню. Все, что ему смогли принести, — салат из капусты и горошка и какой-то остывший чай, который больше походил на воду из-под выжатой заварки. Антон, чуть покачиваясь, приземлился на диванчик с другой стороны прохода. Туда-сюда ходили пассажиры и официанты. Их слегка раздражала наклоненная пшеничная голова — мужик упорно не хотел пересаживаться за стол к Арсению, с которым он пытался заговорить. — Выбрали что-нибудь? — Да ни хрена я не выбрал. Он забрал меню и вернулся с салатом для другого столика. — Такой серьезный всегда, — Антон изучающе оглядывал попутчика. — Скоро состаришься и будешь весь в морщинах. — Спасибо, я знаю, — донеслось откуда-то слева. — Да я так, чисто просто сказал, — и пожал плечами. — Ну эй, — скомканная салфетка пролетела мимо чужой тарелки, а сосед только молча отвернулся. — Чего хоть ешь? Арсений закатил глаза, думая исключительно о том, что тупее предлога для разговора он еще не слышал. — Салат, еще вопросы? Какая-то женщина с детьми повернулась вполоборота, ласково улыбаясь. — Он у вас вкусный? — к ней быстро подошел официант. — Вкусный, — попутчик и тут вставил свое слово, глядя на мадам в блузочке, которая состроила непонятливое лицо, — не видите что ли? — Ой, а мы не заметили, что тут сидит ваш друг, — она неловко улыбнулась, но грубость проигнорировала. — Он не друг, мы соседи по купе, — раздалось из-за спины. Дальше ели молча, но недолго. — Ну ты до Мурманска, да, значит? — мужик не унимался. — А че? Зачем? — Антон снова наклонился, облокачиваясь на край стола. — Рисунки смотреть. Он скорчил такую ошарашенную мину, что Арсению пришлось отвернуться. Они говорили сухо, изредка поднимая друг на друга глаза. Однако сосед время от времени его разглядывал, не прекращая попытки выпытать ответы. — Тю, рисунки? Это через всю Россию что ли ради рисунков? Ты типа, ебене, ценитель искусства? — он усмехнулся, не замечая, как на него зыркнула женщина с детьми. — Можно и так сказать. Арсений уже понял, что от него сегодня не отцепятся. — А че значит «можно и так сказать»? Это не ответ, — Антон его определенно начинал раздражать. — Какой нормальный человек попрется ради рисунков в Заполярье, вот скажи мне. Разве что… — его снова перебили. — Художник я. Он снова засунул в рот вилку с салатом и продолжил смотреть на пролетающие мимо деревья. Антон еще более внимательно взглянул на соседа. В проходе уже толпились люди, прося официантов скорее найти им место. — Ну нихера себе! И че рисуешь, рисовальщик? Уже даже салат с капустой не спасал эту ситуацию. — Уже давно не рисую. Дальше говорить не было смысла. Но попутчик не унимался, оглядывая только что подошедшую семейку, пытающуюся залезть на его диван. — Странный ты. А в Мурманск тогда зачем переться? — парень двинулся к окну, игнорируя, что вокруг него уже рассаживались люди. — Хочу увидеть петроглифы. — И на хрена? Арсений потягивал горький чай, думая о том, что покоя ему сегодня не дадут. — Никто не знает, сохранились ли они, но говорят, что в Териберке еще есть, — он в секунду осекся, когда понял, что начал вдаваться в подробности, которые знать соседу было не обязательно. Тот оживился, подтянулся на руках, пока дети усаживались на диван с другой стороны стола. — То есть ты хочешь сказать, что едешь в жопу мира, точно не зная, сохранились ли эти твои рисунки, чтобы просто на них поглазеть? — он рассмеялся, запрокидывая голову. — Вопрос всё ещё актуален — на хрена? — Потому что я думаю, что нам нужно знать наше прошлое. Нужно знать, откуда мы пришли. Это естественная потребность человека. Тогда легче понять настоящее, если знаешь прошлое, — Арсений хмыкнул, снова отворачиваясь к окну. — Нифига загнул, — послышался сдавленный смешок. — Ты реально сел в этот поезд, едешь туда, чтобы посмотреть… — строчка «осознание» пробежала по лбу. — Охренеть. Антон рывком пересел к своему соседу за стол, заставляя того съежиться. — Все или что-то еще? Тот поднял на него тяжелый взгляд, ожидая, что попутчик направится в тамбур и больше не будет его трогать. Но и здесь планы поломались. — А ты типа такой весь независимый, что посередине года один едешь? — мужчина скрестил руки и вопросительно повел бровью. Парню уже было тошно не только от этого общения и мерзкого чая, но и гогота за соседними столами. — К работе не привязан, — он осекся. — Или что ты имеешь в виду? — Да так, — Антон собрался уходить, но на секунду задержался, изучая подрагивающие пальцы соседа. — Что еще? Говори уже. Попутчик уже не бесил — просто выводил из себя и невыносимо нервировал. — А че девушка у тебя есть? — Какая разница? — Значит, нет. Он ухмыльнулся. — Есть. — Иностранка? — Русская. — Кем работает? — Писательница, собирается защищать докторскую. На Арсения посмотрели два удивленных глаза. — Врешь, — мужчина прокрутил какую-то мысль в голове, ухмыляясь, — точно врешь. — Чего ты хочешь, Антон? — Арсений стал нервно постукивать пальцами по стакану с чаем. Тот задумался и направился к дверям в тамбур. — Никакая телка не отпустит своего мужика в жопу мира изучать какие-то надписи на картинах. — Она должна была поехать со мной, но не смогла, — бросил Арсений вслед уходящему соседу. Тот только прошептал свое «понятно» и удалился на перекур. До следующей часовой остановки оставалось больше трети пути.

***

тесно в городе,

мир — большая тюрьма.

кутерьма.

лето в холоде, танцы в холоде,

кто на проводе?

на проводе тьма.

тишина.

(машина времени — брошенный Богом мир)

Объявили стоянку, и проводница своим мерзким голосом произнесла, что есть время, чтобы выйти на привокзальную площадь, купить что надо и покурить. Вернуться нужно было минут через сорок. Она продолжала красить губы отвратительным розовым блеском и, причмокивая, рассасывала конфету. Антон больше лишних вопросов не задавал — молчал, завалившись на свою кровать. Теперь, когда поезд остановился, в прокуренном купе было невозможно находиться, но этот мужчина продолжал дымить, как паровоз, лишь изредка выходя в тамбур под недовольные взгляды проводницы. Найдя первый попавшийся таксофон около вокзала, Арсений быстро набрал знакомый номер, дожидаясь ответа. Ему плохо верилось, что в глубокой ночи кто-то поднимет трубку, но, на удивление, трубку подняли, а оттуда послышался веселый голос, смешанный с общим шумом. — Алло? — прозвучало недоверчиво. — Алло, вы меня слышите? Это кто? Хотелось сильнее зарыться в шарф, укрыться от падающего снега и просто молчать, слушая вопрос за вопросом. — Арсений, ты? Тот зачем-то кивнул, улыбнулся и устало прикрыл глаза. Дозвонился все-таки. На заднем фоне шумели люди, и человек по ту сторону постоянно отвлекался, чтобы им что-нибудь ответить. — Да, я. — Как дела? У тебя все хорошо? — и снова послышались какие-то перешептывания. — Сейчас, иду, налейте там себе чего-нибудь, я подойду. — Все нормально, — он тяжело вздохнул. — Как соседи в купе? Неплохие? — слышался звон бокалов, а какая-то девушка упорно упрашивала собеседника пойти на балкон. — Там бутерброды с икрой принесли, передай всем, — послышалось шепотом. — Да, я сейчас, — Арсений сжал телефонную трубку сильнее. — Слушай, мне надо будет идти, у тебя еще что-то? — Ну, пойдет, — он понизил тон, словно боясь сказать лишнего. — Да просто я как-то подумал… — его перебил чей-то звонкий смех в трубке, а следом — такой же смех собеседника. — Только не говори, что хочешь вернуться в Питер, — человек говорил мягко, покладисто, но одновременно нервно, будто желая поскорее отключиться. — Тот салат с кальмарами захвати из кухни, — в этом диалоге кто-то точно был лишним. — Нет, точно нет. Просто тебя тут не хватает. Арсений чувствовал, что все это — ненужное и уже, наверное, пустое. Но почему-то все никак не мог закончить диалог. — Отдыхай, расслабляйся, — и было непонятно, кому собеседник адресовал эту фразу. — Переключи песню, она по второму кругу играет, — в груди тяжело стучало сердце. — Приедешь из Мурманска, расскажешь, что там нашел, — голос дрогнул, растворяясь в шуме. — Мне правда надо бежать, еще созвонимся. А дальше — только гудки. В вагон парень заходил со странным ощущением неправильности всего, что уже произошло. — Я Арсений, — произнес молодой человек, плюхаясь на свою полку и протягивая руку соседу. Тот разлепил глаза, но руку в ответ пожал, как-то заманчиво улыбаясь и передавая почти законченную бутылку водки. — Вот и познакомились, Арсений. Они улыбнулись друг другу, а по колесам стали стучать осмотрщики вагонов. Дзынь. Потом ещё раз. И осталась только тишина, застывшая в холодном морозном воздухе, проникающем в купе номер шесть.