За северным сиянием

с каждым днём открываются новые двери, все меньше тех, кому случается верить. я и себе не доверяю, но не считаю, сколько теряю.

(19:84 — зима)

***

По-настоящему страшно одно — каждая мысль упирается в «но».

До Петрозаводска оставалось не больше часа — поздняя ночь подкрадывалась всё ближе. Соседи практически не разговаривали. Арсений пару раз выходил в тамбур перекурить и зачем-то таскал с собой камеру, заставляя попутчика удивленно на него коситься. В задымленном купе находиться невозможно, а оставлять открытую форточку казалось глупой идеей. Но выхода здесь другого не было: либо мерзнуть, укутываясь в теплую куртку, но со свежим воздухом, либо задыхаться перегаром и нюхать ароматы маринованных огурцов. Антон особо не донимал парня после того, как выведал у него имя. Как только состав стал замедляться, проводница грациозно пошла по коридору, стучась в каждую дверь и сообщая, что поезд подъезжает: при желании можно выйти в город, а отправление будет рано утром. Кто не успеет — тот не успеет. Арсений вернулся, когда одна часть людей уже завязывала шарфы и натягивала на уши шапки, надеясь найти продуктовый у привокзальной площади, а вторая зарывалась в подушки и накрывалась одеялами, молясь, чтобы этот гомон поутих. Он облокотился на стенку, скрестил руки и стал молча наблюдать за проносящимися мимо фонарями. Платформ ещё не было видно, но леса уже медленно сменялись на дома. На камеру хотелось запечатлеть каждый пейзаж: от Петербургских голых деревьев уже не осталось ничего. В тускло освещенном коридоре иногда показывались женские фигуры с растрепанными прическами, а в тамбур выходили мужчины, закладывая сигарету за ухо. Хотелось снять и того маленького мальчика, которому родители всучили зубную щетку и отправили в туалет. Он, потирая глаза, сжал на плече полотенце и зашаркал тапочками по ковру. Услышав характерный скрежет дверцы, Арсений быстро убрал камеру и приоткрыл форточку, чувствуя, как щеки начало покалывать из-за мороза. Челку развевал холодный ветер: поезд сбрасывал скорость. Антон протер глаза, подтянул за собой простынку, обернулся в нее и остановился в дверях, глядя на своего попутчика. Теперь в ладони он держал горстку семечек. Этот звук щелканья скорлупы стал раздаваться где-то возле уха. Арсений даже не обернулся. — А че думаешь делать в Петрике? — Где? — тот продолжал смотреть на проносящиеся мимо домики. — Ну, в Петрозаводске. Мы там ночь стоим, ты в курсе вообще? — В курсе. — В город пойдешь? — Нет. Пойду спать. — Офигенный план, — он на секунду ретировался в купе. — А то смотри, у меня там человек есть, можем зависнуть, если хочешь. — Спасибо, нет, — Арсений покачал головой, словно игнорируя происходящее. Теперь попутчик стоял прям за спиной парня, луцкая семечки. — Так а че сразу нет-то? Она тебе понравится. Ты же любишь древнее, она знаешь какая древняя. Почти как твои эти… Арсений обернулся. — Петроглифы? — Во, они да, — он в очередной раз усмехнулся. Повисла секундная пауза: пассажиры продолжали ходить туда-сюда, кто-то сидел на откидном стуле в коридоре. В этом вагоне своим чередом шла какая-то своя, отдельная жизнь. — А она — это кто? — он резко обернулся, заглядывая в глаза Антону. — Твоя мама? — и отошёл к другому окну. — Лучше мамы. Взгляд попутчика моментально стал каким-то задумчивым. — Ну, — Арсений хмыкнул, — все равно не хочу.

***

Они вышли из вагона под изучающий взгляд проводницы. Люди двигались в сторону выхода с перрона, и соседи медленно встраивались в это течение. Арсений быстро прошел вдаль, не замечая рядом с собой попутчика в смешной шапке. Никотиновый дым смешался с морозным воздухом, а кончик сигареты, загорающийся ярко-красным цветом, стал похож на фонарик на неосвещенной платформе. — Реально будешь в поезде ночевать? — Антон шел за Арсением, смоля окурок. — Или на вокзале? — Да. — Капец ты скучный, — он сделал затяжку. — У нее есть самогонка, у нее есть печка, у неё есть кошка! — последнее мужчина проговорил еще с большим энтузиазмом. Парень повернулся на него, как-то устало улыбаясь. — Бабушка, печка и кошка… — бровь сама собой приподнялась, — и балалайка? Они остановились на путях, глядя друг на друга. Тот снова затянулся и как-то слегка помрачнев, выдохнул. — Не, балалайки у нее нет. — Без балалайки не поеду. Арсений ухмыльнулся и, докуривая сигарету, поспешил прямо в город. — Спокойной ночи! — крикнул ему вслед раздраженный голос. А в ответ ему прилетел только средний палец.

***

Арсений нашел будку с телефоном и набрал единственный номер, надеясь, что ему ответят. Но по ту сторону слышались только гудки, а какой-то мужик начинал барабанить в дверь, прося скорее выйти. Парень несколько раз оборачивался, показывая, что он звонит, но ответа все не было и не было. — Да сколько можно стоять-то там, имей совесть в конце концов! — ручку двери снова дернули. В эту секунду стало не по себе. Со своим столичным личиком Арсений больше походил на типичного интеллигента. И шанс получить кулаком в лицо был слишком высок — мужик на улице уже собирался бить ему морду. Минут через пять постоянного стука в стеклянную перегородку у ворот вокзала показался Антон, который теперь шел еще быстрее, вглядываясь в фигуру у аппарата. — Проблемы? — он подошел к мужику, ловя перепуганный взгляд Арсения. — Трубку никто не берет, а телефон занял. Стоит тут блин. Парню пришлось сделать вид, что ему ответили. — Алло, это я. Я в Петрозаводске, — двое с улицы синхронно приблизились к запотевшему стеклу. — Ты меня встретишь? — Все нормально, разговаривает. Но мужик не унимался, размахивая руками из стороны в сторону. — Ага, нормально вообще, стоят по полчаса, потом разговаривают еще… — Антон зыркнул на него и подался вперед, задевая своим плечом. — Так, давай пиздуй отсюда. — Что грубо так? — телефонный разговор у мужика успешно отменился. Он молча пошел на переход, что-то бубня себе под нос. Антон снова вгляделся в грязное стекло. Арсений повесил трубку, слушая такие же длинные гудки, которые срослись в один непрекращающийся писк. Сосед открыл дверь, оглядел выходящего из будки парня и пошел вслед за ним. — Че, нормально все? — Все очень нормально, — молодой человек поправил сумку на своем плече. Антон поскользнулся, поправил шапку и подался вперед. — Короче, последний раз спрашиваю. — ответом на его вопросы было чужое молчание. — Погнали, у меня там все схвачено уже, — на него изучающе посмотрели. — Да погнали, ну! — он широко улыбнулся. — Ща поймаем машину, туда-сюда, приедем. Арсений не знал, в какой момент сошел с ума и согласился пройтись по морозной улице, даже не спрашивая, а какого черта вообще происходит. Сосед свистнул какому-то парню на «жигулях», и тот уверенно заявил, что нужно «пошататься минут двадцать», пока он купит блок сигарет в соседнем магазине. На вопрос, откуда взялась машина и знакомый, попутчик ответил ему простым: «связи». Оглядывая пустынные улицы, на которых, помимо людей с чемоданами, никого не было видно, Арсений думал только о том, что ему уже было нечего терять. Не о таких приключениях мечтал парень, когда покупал билет на поезд. Из размышлений его выдернул рев мотора «ласточки» одного из таксующих мужиков. Они с Антоном забрели в бистро за привокзальной площадью. Уже даже не хотелось выяснять, почему его попутчик был знаком с Людочкой у кассы. Женщина что-то рассказывала, жаловалась на то, что постояльцев из соседнего мотеля никак не выселят, и они там живут, как в общежитии. Она много болтала о жизни, о происходящем за окнами бистро и попутно подпевала играющему по радио Бутусову. Арсений вытащил сигареты, закутываясь в шарф, взял стаканчик с чаем и вышел на крыльцо, надеясь хотя бы на пару минут остаться в одиночестве. Но у соседа были другие планы. Антон выглянул сразу же, как попрощался с Людочкой — на его щеке красовался красный след от чужих губ. Увидев его, Арсений лишь ухмыльнулся, чем вызвал у парня легкое смущение. Тот даже не пытался объясняться — молча перенял чужую сигарету и так ничего и не сказал. В этом жесте заключалось многое. Для курильщиков он всегда много значил: вот так передать свою сигарету другому. Сосед в приглашающем жесте проводил Арсения к черному входу, где стояла одинокая лавочка с горсткой окурков вокруг. Такой себе андеграунд по-русски. — Сильву пле, получается, — он улыбнулся, смахивая снег с деревяшек и подкладывая целлофановый пакет. — Мерси боку, наверное. Арсений чихнул, слегка отворачиваясь от попутчика. Тот вытянул из кармана куртки носовой платок и протянул ему. Вежливость это была или формальность — оставалось под вопросом. — А во суэ, — и ухмылка расползлась по красному от мороза лицу. Нужно было бы ответить: «спасибо, буду здоров», — но иногда саркастичность брала верх. — Ву парле франсе? — он засмеялся, не думая, что Антон что-то сообразит на иностранном языке, помимо фразочек из разговорника. — Нон. Дэзоле, же нэ парль па франсэ. — А ты не так прост. Попутчик ухмыльнулся, гордясь знанием пары фраз. Но этого хватило, чтобы впечатлить молодого человека напротив, который согревался остатками теплого чая и докуривал сигарету. — Хуе-мое, разве не очевидно? Они посмеялись с этой нелепой ситуации и со странного перебрасывания французскими словечками у бистро в Петрозаводске. Дальше сидели в молчании. Докуривали. Говорить не хотелось, но нужно было чем-нибудь разбавить возникшую тишину. Знакомый соседа обещал выйти на проспект и махнуть рукой, когда машина будет готова. Но пока оставалось только ждать, слушая гудение фонарей, нарастающий скрежет колес от проезжающих мимо машин и гул, доносящийся с вокзала. — Антон? Тот обернулся, откидываясь на спинку скамейки. Он бросил простое «угу» и задрал голову, придерживая шапку. Казалось, что он упорно высматривал звезды на черном небе. — Ты так и не сказал, зачем в Мурманск едешь, — теперь и Арсений поднял глаза, пытаясь понять, что такого интересного его попутчик увидел на небе. Все в секунду затихло. Он медлил, не торопясь с ответом. — Ниче важного, так… — но по его тону было понятно, что важного было достаточно. — Пофиг короче. — Я же про петроглифы рассказал, твоя очередь. Бесспорный аргумент. Антон перехватил сигарету у соседа под удрученное «эй!». — Говорю же, херня. Но Арсений не унимался: теперь его распирало от любопытства. Он выхватил окурок и кинул его в снег, придавливая ногой. — Криминал что ли какой-то? — в голову стали лезть странные мысли. — Дачи грабить собираешься, небось? — Работать, епта. Антон точно хотел сказать что-то еще, но осекся. И парень в шарфике это заметил. — И кем ты работаешь? — В Териберке твоей судоремонтная мастерская есть. Вот туда мне. — Судо-что? — Арсений повел бровью. — Ну, это, лодки там, ремонт, ну… — он первые пять минут пытался объяснить, а потом забил. — А похрен, я так чисто, бабла поднять, цель вообще другая. Потом свою контору открою с пацанами. — И какая цель? Попутчик стушевался, вгоняя своей реакцией парня в смущение. — Странная. — А честно? Если не только работа, то что? — Да за северным сиянием я еду туда в первую очередь, че. Повисла неловкая пауза. — Это в смысле? — В смысле посмотреть его еду. На перекрестке показались знакомые «жигули», и на этом закончились все разговоры. Арсений так и поплелся вслед за этим человеком, который только вчера недоуменно реагировал на рассказы о петроглифах, а сегодня выдавал ошарашивающие вещи. Работа в судоремонтной мастерской казалась отличным предлогом, чтобы и «бабла поднять», и цветные разливы в небе понаблюдать. В этот момент Арсений решил, что странным здесь был не только он.

***

В машину они садились в полной тишине. Мужик за рулем оказался Костиком — больше информации о нем не дали. Антон залез на заднее сидение, и под уверенное «да не боись, доедем» газанули по ледяной дороге. Мимо стали пролетать елки, а потом показались маленькие деревянные домики. Арсений вспомнил все молитвы, которые знал, потому что прекрасно понимал, что вписался в мутную историю. Его сосед разглядывал что-то в темени за окном и иногда стучал ногой в такт песне по радио. «Voyage» играл уже по второму кругу, но это мало кого волновало. Костик вел одной рукой, заставляя парня на заднем сидении вжиматься в кресло. Иногда он еще успевал высунуть руку с сигаретой в окно и затянуться. — А ты реально знаешь французский? — Антон вывел петербуржца из транса, в очередной раз надеясь начать диалог. Тот не то чтобы был против разговаривать, но его смущало и происходящее, и дорога, на которой резко исчезли все фонари. Теперь приходилось гнать по сплошной темноте окольными путями, да еще и по кочкам: нужно было держаться за ручку в машине, чтобы не улететь на поворотах. — Типа того. — Ну, охуеть, — опрометчиво. — Я уже забыл все, что учил. — А ты учил французский? Тот в ответ ему только кивнул. — Что-то все же остается в памяти. Ты вон даже правильно предложение построил, — Арсений хмыкнул, кутаясь в шарф сильнее. — Это тебе не немецкий. Попутчик заинтересованно посмотрел на него, по-доброму улыбаясь. — А ты че и немецкий знаешь? — И английский. У Антона глаза полезли на лоб. — Жесть ты, этот, — он задумался, — эрудит, во! — ему одобрительно кивнули. — Скажи че-нибудь на немецком. — Что сказать-то? — такие просьбы всегда заставляли забывать даже базовые выражения. — Да стандартный набор какой-нибудь: там привет-пока, как дела, всякое-такое… — сосед воодушевленно приготовился слушать. — Грюс гот или гутен таг… — парень вспоминал все приветствия, которые помнил. — Жестко, — попутчик шепотом повторил набор слов. — И че это значит? — Это «привет». Просто более вежливая форма. Антон так и не понял намека на «более вежливую форму общения». — А «пока» как будет? — Ауфвиедерзейн, тщус, вир зеен унс. Арсений говорил с правильным акцентом — это удивляло. — Не, это ваще язык сломать можно. — Еще можно спросить «как дела» — ви гейтс? — он решил больше не забивать голову соседа лишней информацией. — Так вот че эта фраза-то значит! — мужчина развел руками. — А если на свиданке, например, телке надо сказать, что люблю ее не могу? — Девушке? — Да, да, мадмузеле. — Фар цу хелле. — Звучит красиво.

***

Попутчиков высадили возле дома, который был обнесен покосившимся забором. Калитка была открыта нараспашку, а в окнах горел свет. На порог вышла женщина пенсионного возраста, ласково улыбаясь. Она не пыталась узнать имени Арсения — только перебросилась парочкой фраз с Антоном. Что их связывало и в каких отношениях они состояли — оставалось загадкой. Но парню не то чтобы это было интересно. Он действительно был готов поверить в Бога, когда понял, что его привезли не в лес, чтобы расчленить и убить, а в нормальный дом, пусть и слегка потрепанный жизнью. На столе возле окна уже стояли рюмки, несколько бутылок самогонки, трехлитровая банка с закрутками, а сама женщина уже доставала лучок к селедке. Антон кинул продукты на стол, которые Костик специально покупал, пока прогревал машину, и быстро удалился на задний двор, обещая поколоть дрова. Печка уже топила, но мороз за окнами пробирался во все щели деревянных стен, расходясь сквозняком по комнатам. — Добрый вечер, — бросил парень, оставшись в полном одиночестве. — Да и ты не хворай. Она прошла мимо, будто и не обращая внимания на нового человека. Где-то в гостиной бубнил телевизор, а сквозь открытую форточку слышалось, как завевал ветер. В ногах у Арсения стала крутиться серая кошка, которая терлась о холодные брюки. Через полчаса все сели за стол, и разговор зашел хоть о чем-то поверхностном, но вполне любопытном. Антон курил прямо в доме, иногда поглядывая на соседа. — А я ваш преподаватель статистики, да. Хотите я вам посчитаю население Китая, и оно будет намного больше населения Ирландии, — она сложила руки, внимательно рассматривая гостей. — В смысле, как это? — мужчина выпустил дымок. Арсений почему-то улыбался, чувствуя странное тепло. То ли от нагревающегося чайника, то ли от самогонки на столе, то ли от этих бесед в глубинке Петрозаводска. — Очень просто, — он внимательно смотрел на даму с поседевшими волосами, затянутыми в гульку. — Я буду считать основополагающим фактором количество брюнетов. На лице попутчика появлялись морщинки, стоило ему улыбнуться. Антон протянул своё «хм» и повернулся к женщине. — Почему? — вырвалось у него. — А вот, например. Я так хочу, — все за столом синхронно засмеялись. — Я буду считать человеком только человека с коричневым цветом волос. В Китае все брюнеты, а в Ирландии их намного меньше, — последние слова женщина в халате проговорила в сторону Арсения. — А он тоже брюнет, — Антон указал пальцем на своего соседа, перенимая сигарету второй рукой. — Вот он и человек. Я ж говорю. — Ты — человек, — мужчина засмеялся, так по-доброму и совершенно искренне. — Китай, Петербург… — голоса соседа и женщины смешались воедино, и где чьи фразы уже было не различить. По дому снова прокатилась волна смеха, и под антоново «ну, давайте» все опрокинули стопки. — Ладно, я пойду, а вы разговаривайте.

***

После выпитой бутылки наливки и выкуренных сигарет Арсений накинул на себя теплую куртку, которую любезно ему предоставила хозяйка дома, и вышел на задний двор, чтобы подышать свежим воздухом. Антон уже сидел на покосившейся скамейке, продолжая устало пинать жестяную банку. Сколько он просидел на холоде — никто не знал. — Ты чего тут? — Арсений уселся рядом. — Да так, херней маюсь. — Типа думаешь? — Типа пытаюсь. Мужчина передал соседу почти допитую бутылку крепленого и натянул шапку на уши, ежась от холода. Повисла странная тишина. Такая, что не похожа на тишину крупных городов: обычно где-то сигналят машины, разговаривают люди, кто-то проходит мимо и болтает по телефону. В этом поселке создавался вакуум — только гудела ночь. Арсений редко сталкивался с таким звенящим молчанием. По ощущениям — как из детства: когда из дома слышится потрескивание дров и одинокий шум телевизора. А во дворе так тихо, что, кажется, можно услышать свое сердцебиение. В кромешной темноте, разбавленной только светом лампы, все мысли смешивались. Здесь вряд ли можно было что-то разглядеть, и сохранялось ощущение, что даже думать тут — это уже громко. Попутчики сидели на лавочке, разглядывая черное небо. Оно манило своей пустотой и необъятностью, лишь изредка заставляя обратить внимание на елки, разрезающие ночь. Антон повернул голову и почему-то улыбнулся. Может, алкоголь в крови делал свое или излишнее ощущение усталости, но хотелось ни то говорить — скорее слушать. Услышать. Почувствовать человека рядом. Иногда это щемящее желание «почувствовать кого-то рядом» настолько душило, что сердце начинало ныть. А всего-навсего нужна была горстка тепла. Жаль, что от одной лампы не согреешься. — А если честно, — Арсений даже не взглянул на парня, — ты зачем едешь в Мурманск? — Я же говорил: смотреть петроглифы. А глаза начали бегать. Наверное, хорошо, что в темноте этого было не видно. В разморенном ощущении спокойствия все затихало, и только мысли продолжали громко стучать. Вот и Антон, сидя совсем рядом, казался теперь другим. Таким ребенком в телогрейке, укутанным в теплый свитер и улыбающимся так не кстати. Причина была одна: с неба сыпался снег. — Может, я че-то путаю, но рисунки твои в этом селе, вероятно, круглогодично существуют, и ради них необязательно ехать в хуево-кукуево в самую зимнюю жопу, — он перенял бутылку и сделал глоток. — Люди просто так не уезжают на дальний север. Последнюю фразу попутчик бросил шепотом, не рассчитывая на ответ. Сейчас он говорил с собой, и Арсений это чувствовал. — Просто удачное время подвернулось. А ведь сам не верил ни одному своему слову. — И надолго рисунки изучать? — Около пяти дней. — Хочешь за пять дней смотаться туда и вернуться? Почему-то сосед хмыкнул. Чувство, что вранье враньем погоняло, пробило потолок ветхого дома. — Ну да, а что? — Арсений состроил глупый взгляд. Но Антон вряд ли был из тех, кто заканчивал, не договорив. — Трассу в Териберку закрывают из-за метелей. Я, может, не гений, но и ты вроде не совсем идиот, чтобы ехать хрен пойми куда, не зная того, что там вместо дороги — щебень, и зимой нихеровая такая колея в снегу, — брови на его лице изогнулись в недоумении. — Асфальтом покрыто меньше десяти километров участка. Дохуя ты недоговариваешь, умник. Этот парень видел чуть больше, чем планировалась. — И что я недоговариваю? — это прозвучало скорее, как просьба: «добей уже, если все понял». — Зачем ты прешься в Мурманск? Ну, помимо своих рисуночков. — Перестань называть картины петроглифы рисуночками. — А ты заебал пиздеть. Так и порешали, замолчав на несколько минут, глядя на тихо падающий снег. Пили из одной бутылки, наблюдая, как она медленно опустошалась. — Ну, а в Питере-то что? — послышался тяжелый вздох. — Здесь будет хоть маленький, но шанс найти что-нибудь интересное. В точку. Антону большего и не надо было знать. — И от чего ты бежишь? Коротко, емко и, наверное, прямо в местечко около сердца. — Почему это «бегу»? — Бля, как же много пиздишь, — мужчина усмехнулся, поджигая сигарету замерзшими пальцами. Курили много, часто, отравляя дымом организм. Курили при каждом диалоге. Пили тоже по назначению. — Не, подожди… — он не успел закончить. — Если ты типа художник, живешь в Питере, наслаждаешься своей жизнью, то какого хрена тогда улепетывать в Мурманск посредине зимы искать рисунки? — на хмуром лице появилась улыбка. — Странная хуйня, да — искать смыслы в наскальной живописи… — Искать новые смыслы — это здорово. — Были бы найдены старые. Было сложно понять, с кем разговаривал Антон: с собой, со своими мыслями или просто в полупьяном бреду нащупывал почву для диалога с соседом. — Что ты хочешь от меня, Антон? — вопрос прозвучал в лоб, чтобы как можно скорее закончить этот диалог. Арсений до этого дня не знал, что можно пытать искренностью. — Поебать вообще, — и врал сам себе. — Зачем тебе чужая правда? — парень теперь не находил себе места. — Ведь лишнее. Он на секунду задумался, а потом повернулся к соседу вполоборота. — Че произошло, что ты решил бросить все, что у тебя там было? И снова попал в точку. — Почему ты решил, что я бросил? — По тебе видно. — Банально: просто умер последний близкий мне человек. Арсений не знал, зачем упомянул этот и без того болезненный факт. Словно вскрыл рану, которая время от времени ныла и требовала спирта. — Переебало? — может, это и была лучшая характеристика того состояния. А Арсения и правда переебало. Смерть ведь дело такое: оно поселяется в квартире и коварно поджидает, разгуливая из комнаты в комнату. Кого-то забирает быстро, не давая отдышаться, — заставляет всех близких выть от резкой потери, а кого-то томит, предупреждает, насылает болезни и потом заставляет выкарабкиваться, напоминая, что «еще подождет». Если она пришла в дом — ее присутствие невозможно не почувствовать: появляется странное ощущение, что ты здесь давно не один, что кто-то бродит рядом. Не с косой, как из известных фильмов, а простой черный фантом с глазами, заставляющий дыхание переходить в хрипы, а разговоры — в коротко брошенные фразы. Арсений знал: все, что ему осталось, — разбитое зеркало, которое уже будет никогда не собрать. Он знал, что так и не сказал: «а знаешь, я люблю тебя» — тому, кто воспитал его и очень просил быть счастливым. Антон этим вопросом вернул парня в тяжелые воспоминания. Он плохо помнил, что тогда происходило: врачи, кучи таблеток, снова врачи, переполошенная семья, тихие истерики при выключенном свете. Зато хорошо помнил похороны, черные одежды, прощания и дождь тем же днем. Дождь, омывающий всю землю и смывающий всю боль. «Как раньше» с того момента больше не было никогда. Больше никто не играл на баяне, больше никто не играл с Арсением в шахматы, и больше никто не рассказывал сказки. В воспоминаниях застряло одно чувство — осознание. То осознание, когда заходишь в квартиру, а там пустота — вот и наступает конец всему. Смерть принимает в свои объятия, бросая вслед: «до новых встреч». Арсений увез с собой домой несколько старых рубашек. Возможно, носить вещи тех, кого не стало, — неверно, но в этом вопросе не может быть правил. Ведь так души продолжают жить. Он привык прощаться, но не привык отпускать. Когда-то этот мальчик пообещал заниматься тем, что любил, но уже несколько лет не исполнял этого обещания. И сейчас, сидя на скамейке с этим странным попутчиком, он видел не сожаление на чужом лице, а простой страх — Антон спросил то, чего спрашивать было нельзя. У Арсения в глазах стояли слезы, но списывал он это на чрезмерный мороз. — Арсений, эй, — сосед потряс его за плечо, — слышишь? — тот практически не реагировал. — Але-але, приходим в себя… — он пощелкал пальцами перед его лицом. Парень поднял на него глаза, наполненные осколками, — сосчитать количество битого стекла было невозможно. Штука ведь очень простая: боль никуда не уйдет, а лишь потупится со временем, оставаясь внутри навсегда. Как говорят: «случившегося нельзя изменить, но с ним можно научится жить». Может, смерть и правда играет в шахматы, частенько побеждая. Только вот далеко не всегда она помнит, как ставится шах и мат. — Да? — он попытался продолжить диалог, но парня слегка потряхивало, и шокированный вид Антона об этом напоминал. — Все нормально? — тот коснулся чужого шарфа — А, я, — Арсений стал заикаться, — к-конечно, просто, ну, вспомнил, и как-то э… — предложение больше не формулировалось. — Прости. Больше ни о чем не говорили, зная, что любые слова сейчас будут лишними. Заходя в дом, Арсений остановился выкурить сигарету и не нашел, что сказать. Но хотелось задать один вопрос. — А ты, Антон, — тот уже открыл дверь, притормаживая на пороге, — от чего бежишь ты? — Несчастная любовь с трагическим финалом, — он посмеялся, ласково улыбаясь. — И что это значит? — парень озябшими руками пытался поджечь сигарету, но сосед, черкнув спичкой, опередил его, поднося огонь ко рту. — Это значит, что за любовь ты можешь получить от бати того, кого любишь, пулю в лоб, — и снова хмыкнул. — Простреленная башка мне бы не пошла. Арсений удивленно выгнул бровь. — А северное сияние тогда тут причем? — Это была мечта того человека. — Увидеть его? — Да. Сухо и понятно. Из-за хлопка двери с деревянной крыши посыпался снег.

***

В поезд возвращались под утро, судорожно собираясь. Обратно их должен был везти кто-то из поселка, как понял Арсений, проснувшись от шороха и гудения двигателя. В вагон заходили тихо, придерживая в руках еще две бутылки наливки, курицу, завернутую в фольгу, и пытаясь не разбить банку с маринованными огурцами и помидорами. В купе на верхней полке уже сидела женщина с ребенком. Она только спросила, поедет ли с ними еще один сосед по купе. Парни сразу напряглись, не совсем понимая, о ком идет речь, — нехорошее предчувствие прокатилось по телу. Антон быстро разложил на столе продукты, переоделся и улегся, пытаясь доспать пару часов. Полдня Арсений просидел в вагоне-ресторане, молча выводя карандашом рисунки в своём альбоме, а потом еще около часа бродил из тамбура в тамбур с сигареткой, иногда заходя в купе, чтобы налить чая и согреться. Мужики к вечеру задымили весь тамбур, и находится там стало невозможно — Арсений вернулся в купе под вечер, когда за окном уже стемнело. Ему до безумия хотелось поделиться мыслями, записав видео на камеру, и сфотографировать пейзаж за окном. Только вот камера куда-то завалилась. А спустя пятнадцать минут поиска он подумал о том, что ее стоило хотя бы убрать в сумку, а не оставлять на видном месте. Так странное предчувствие и оправдалось: «сосед», зашедший в вагон на остановке, оказался обычным карманником. Разбираться было бесполезно, и все это понимали. Антон, проснувшийся от громкого шума, откинул простынь, оглядывая суетящегося соседа. — Че случилось? — он еле разлепил глаза. — Да где камера… — парень шептал, пытаясь собрать себя в кучу. Арсений шарился по вещам, еще не осознавая, что ему придется смириться с пропажей. В какой-то момент он оставил все попытки ее найти и теперь бил подушку, стуча по ней кулаками. Его все так же оглядывали сонным непонимающим взглядом. — Че с камерой-то? Но попутчик в своей истерике почти ничего не слышал. — Блять, тот сосед, о котором говорила женщина, просто забрал ее, — он закрыл лицо ладонями, а Антон резко подорвался с постели, садясь напротив парня. — Этот мудак… — и фразу договорить не получилось. — Украл что ли? — Да, — казалось, что еще немного, и по щекам реально польются слезы, — на этой пленке был весь мой Питер. — Поубивать бы всех на хрен, — устало подытожил попутчик. И почему-то они оба синхронно рассмеялись.

***

Перекурить в тамбур вышли уже в глубокой ночи, когда женщина с ребенком легла спать, а проводница ушла к себе. После произошедшего оба решили, что выдохнуть было бы неплохой идеей. Точнее, решил Арсений, а Антон просто поплелся за ним. Поезд подъезжал к станции и замедлял свой ход, отчего колеса стучали все тише и тише — соседка выходила здесь. На память на столе она оставила копченную рыбу — вот такая поездная романтика. — И какой он был? — Что? — Питер на кассете. Парень помедлил, вглядываясь в запотевшее окно. Сейчас его рассматривали чужие добрые глаза, а в руке маячил огонек. — Люди, вечеринки, квартиры, смех, музыка… — Арсений подбирал первое, что приходило в голову. — Я любил все это, а теперь все потерял, — грустная улыбка расползлась по лицу. Он продолжал смотреть на медленно движущийся пейзаж за окном под тихое покачивание в тамбуре. — Так а че с девушкой-то? Антон смотрел внимательно, иногда затягиваясь тлеющей сигареткой. Тот вздохнул. А потом, как ни в чем не бывало, вкинул: — Мою девушку зовут Сережа, — Арсений не знал, почему сказал это, — Один из самых хороших людей, кого я знаю, — а сосед смотрел в пол, раздумывая о чем-то. — Мы планировали поехать вместе, но ему надо было работать, готовиться к защите докторской. А я все равно поехал, — послышался тихий вздох. — Я не знаю зачем. У него красивая жизнь, красивая квартира, как в книгах. Я так хотел тоже быть в этой жизни. В этой квартире. На него перевели глубокий пронзительный взгляд. — Расскажи про квартиру. — Там старый красивый деревянный пол, высокие потолки… — теперь оба смотрели в окно, провожая деревья. — И, знаешь, рисунки на стенах, узоры. — Обои что ль? — Обои, да. Антон усмехнулся, снова затягиваясь. — И старая мебель. Она очень много лет у него дома стоит, — сосед фокусировал взгляд на пустоте, куда-то уплывая в своих мыслях. — По выходным мы часто гуляли, иногда ходили по музеями, вечером, бывало, приходили гости: пили, смеялись, говорили. — Клево. — Думал, что буду сильнее скучать по нему, но, честно говоря, я скучаю только по тому, как он смотрел на меня. Наверное, я ужасный человек. — Ну ладно че, скоро уже Мурманск, давай отпразднуем? — Как? Где? — Как — в вагоне-ресторане, где, — он затянулся и ласково улыбнулся Арсению, — пошли? И почему-то они пошли.

***

потерялся я, прекратился бег. перестал и снова сыпет снег.

(торба-на-круче — друг)