За северным сиянием

давай негромко – неловко это нарушить словом такой покой несложно вспомнить, забыть непросто

север не отпускает а юг мне не греет рук и тот, кто об этом знает – мой друг

(полюса - север не отпускает)

***

Арсений плохо помнил, что было потом. Вроде бы еще какое-то время стучали колеса, звенели рюмки в купе на двоих, и несло ароматами из прокуренного тамбура. Висело кислое молчание. Соседи по купе переоделись во что-то посолиднее и по плацкартным вагонам пошли в вагон-ресторан, преодолевая лабиринт из свисающих с полок ног. Антон достал свою лучшую рубашку, Арсений — нашел на дне сумки свитер. Так и завалились за стол, встречая уставший взгляд официанта. — Слушаю вас, — тихо произнес он. — Так а че слушать, нам бы чего-нибудь поесть. Пока один изучал меню, другой в упор глядел на официанта, который держался из последних сил. Ему казалось, что этот поезд никогда не доедет до конечной точки. — Шампанское, и… — раздалось сбоку. — О, давай! — Антон быстро поймал настроение соседа. — И курица с картофелем. — Закончилась. — А лосось… — И он закончился. Конец маршрута… — мужчина тяжело вздохнул. — Ну что у вас есть? — снова раздалось сбоку. — Икра? Арсений чувствовал, что все в этом трясущемся вагоне-ресторане начинали закипать, поэтому выбрал усмирительную тактику, где лучше найти компромисс. Официант под тихое «я уточню, минуточку» удалился. Дальше соседи долгое время просто молча смотрели друг на друга. Кажется, слишком долго для того, чтобы не задаться вопросом, что тут происходит. Но официант вернулся с подносом, предложил бутерброды, поставил бокалы и поскорее ушел, надеясь больше не возвращаться к этой компании. Антон хотел сказать какой-то тост, но запнулся и закончил свою речь на простом русском «ну, давай». Бокалы звякнули — шампанское из них быстро растворилось. И если Арсений, в целом, выпил его и не поморщился, то Антон быстро метнулся к импровизированному бару и организовал коньяк на двоих. «Эту парашу» пить он не мог. Так и повысили градус за несколько минут. Он пил за «эти твои, как их, рисунки…». А ему улыбались, аккуратно поправляя: «за петроглифы». Соседи просидели так еще какое-то время, но на коньяк больше не налегали, хотя соседство коньяка и шампанского и без того не внушало доверия. Арсений в какой-то момент достал блокнот, выдернул оттуда листок и передал его Антону. Тот долго смотрел на изображение, недоверчиво разглядывая знакомый портрет. Молчал, молчал, а потом спросил: — Я что ли? — стоило услышать «да» и голос пропал. На рисунке был изображен мирно спящий мужчина. Послышалось неуверенное: — А похоже… — Ты можешь тоже меня нарисовать, — тут же подхватил Арсений. — Не, не, ты че, я не умею. Но ему просто протянули листок, ничего не спрашивая. Антон сделал пару штрихов, потом еще пару, но в конечном итоге просто скомкал бумагу, нервно отнекиваясь от того, чтобы показывать, что у него получилось. Только Арсений, то ли повеселев от шампанского, то ли опьянев от коньяка, зачем-то протянул еще один листок, прося «написать адрес». На что ему закатили глаза. — Типа будем дико дружить? — раздалось эхом. — Нет, просто… — Да не надо. — Чего не надо? — Ничего не надо. И весь его запал как рукой сняло. Он смотрел своими голубыми глазами на этого странного парня в дедовской рубашке, который вдруг занервничал, и не мог понять, в чем было дело. Вроде бы не произошло ничего, но одна простая просьба моментально списала на «нет» все настроение. — Почему? Никогда не знаешь, как судьба сложится… — хотя было очевидно, что на этот вопрос никто не получил ответ. — Ничего не надо, забей. Дурацкая идея. Арсений толком и не понял, что произошло: Антон опрокинул еще один стакан коньяка и пошел обратно в купе. Если бы кто-то здесь понимал, что происходило, всем было бы легче. Но Арсений просто рванул за своим соседом, оставляя на столе и шампанское, и бутылку коньяка. Стоило ему вылететь из вагона-ресторана, как официант принес бутерброды. Те так и остались лежать на тарелке в гордом одиночестве.

***

Снова пролетев плацкартный вагон, тамбур, еще один длиннющий коридор и оказавшись в своем купе, соседи даже не переглянулись. За окном продолжали мелькать желтые фонари, люди продолжали громко о чем-то разговаривать, а Арсений больше ничего не говорил — он без спроса попытался обнять Антона. И тот неожиданно не стал отнекиваться. Сначала застыл, не понимая, что происходит, а потом робко протянул руку на чужую спину, утыкаясь носом в горловину колючего свитера. Так они и простояли в полной тишине какое-то время, прижавшись друг к другу и слушая гул поезда. Все так же мерцали фонари, все так же говорили люди, а они стояли в полуосвещенном купе, игнорируя снегопад за окном. Арсений сразу не понял, скорее почувствовал: зеленые глаза вдруг налились еле видными слезами. Суровыми, мужскими слезами простого работяги. Он знал, о чем они были: ни дома, ни прошлого, ни будущего. Все, что осталось, — неустойчивое настоящее, в котором даже адрес свой другому человеку не передашь: нет никакой гарантии, что не сменишь его завтра. И нельзя давать надежд, нельзя думать о завтрашнем дне, нельзя верить в иллюзорное будущее. От этих мыслей только и остается, что открещиваться. Только вот иногда они берут верх, раня в самое сердце. Сам Арсений уже не пытался думать, куда его завела кривая, и он решался на необдуманный поступок, за который в любом из сюжетов должен был получить по морде. Он отклонился, чтобы лишь на секунду поймать взгляд уставших глаз. А потом взял чужие щетинистые щеки в свои ладони и на пробу коснулся губами шероховатых губ Антона. Обветренные, покусанные, но все же ужасно теплые. Антон долгое время, кажется, просто стоял солдатиком, пока Арсений нервно целовал, так и не встречая ответной реакции. С таким он раньше не сталкивался. Да и вообще это было не совсем в его антураже: целовать малознакомого человека, да еще и первым. Потом он уже не помнил, что происходило: повисла неловкая тишина, он отошел за чаем, вернулся — Антона в купе уже не было. Через пару часов проводница сообщила, что поезд подъезжает к Мурманску. И, наверное, так было правильно: просто потеряться, забыть друг друга, как те самые случайности, которые столкнулись в неудачное время в неудачном месте. Было просто правильно ничего не говорить, не ставить точек, а вот так разойтись, как расходятся все, кому не суждено. Арсений, садясь в автобус до отеля, думал лишь о том, что в его жизни происходило много странных вещей, но еще никогда два дня в поезде не переворачивали в нем все с ног на голову. Он заселялся в отель — думал об этом неловком поцелуе. Переодевался — думал о разговоре в Петрозаводске. Только теперь ему вспоминалось, что он напрочь забыл о том, что в Петербурге его вроде бы ждали. Сейчас ему казалось, что «вроде бы» было ключевым словом в этом предложении. У стойки администратора Арсению сообщили, что поехать посмотреть на петроглифы действительно невозможно: дороги нет. Потом была странная экскурсия по Мурманску, попытки найти гида, чтобы он довез его в Териберку, разговоры с местными, которые сообщили, что дорога полностью занесена снегом. Отчаяние в какой-то момент достигло пика. Все шло не так и не туда. Телефонный звонок в Петербург только подлил масла в огонь — ему сказали простое: «ну да, обидно». А больше разговор и не клеился. Там снова напомнили, что «надо бежать» и времени на разговор совсем нет. Арсений подумал, что бежать нужно было ему еще несколько лет назад. И теперь ему ничего не оставалось — он садился в машину к первому попавшемуся таксисту, чтобы тот довез его до Териберки. Только чуда не случилось — рабочие, которые что-то строили на трассе, окончательно дали понять парню: туда не проехать. Потом была бессонная ночь, звонок администратора и Антон в фойе отеля. Все же, Мурманск — город небольшой. Он стоял в своей смешной шапке и каким-то отчаянным взглядом смотрел на парня: — Ну че, поехали? — Куда? — ответили ему в замешательстве. — Хери твои смотреть эти. — Они сказали, что это невозможно, — Арсений пожал плечами, показывая на стойку администратора. — Да они скоты ленивые просто. Оба рассмеялись, широко улыбнувшись. Так и стояли в пустом коридоре, глупо глядя друг на друга. Арсений, осознав, что происходит, все-таки выдал что-то вроде «хорошо», вспомнил, что ему нужна куртка, и быстро пошел обратно в номер. А Антон за ним. И никто не знал, чем оба руководствовались. Но стоило двери закрыться, а свету так и не включиться, как Антон молча коснулся чужого локтя. План был совсем другой: забрать куртку, сесть в машину, поехать в Териберку. Но куртку пришлось вернуть на место, уже не понимая, не было ли это все температурным сном. Почему-то казалось, что галлюцинаций могли появится и без температуры, потому что Арсений чувствовал, как робко к нему подошли со спины, наклонились к уху и обняли, касаясь щека щеки. Чужие щеки по ощущениям так и не успели согреться после мороза. Они не сказали друг другу ни слова — Антон снял шапку, куртку и аккуратно стянул чужой колючий свитер. В этом человеке не осталось ничего от того пьянчуги, которым он показался при первой встрече. Он провел своими шершавыми губами по теплой шее Арсения, и тот просто позволил себе растворится в странном чувстве. Ни в поцелуях, ни в целомудренных касаниях, ни в еле слышном шепоте не было ничего от простого желания телом приблизиться к телу. Все происходящее объяснялось лишь одной потребностью в тепле. Простом, человеческом, когда другой человек под одеждой увидит сначала нервно бьющееся сердце, а только потом — оголенное тело. Арсений знал: это никогда не повторится. Арсений чувствовал: каждое прикосновение, каждое движение в темноте навсегда останется в его воспоминаниях. А еще он знал, что он что-то почувствовал к этому несуразному человеку, который никогда не сможет оставить ему свой адрес. И правда, парадокс: он чувствовал что-то непознаваемое к тому, с кем никогда не будет будущего. Потому что и настоящего у них не было. Но оба отчаянно за него цеплялись: лежали на краю застеленной кровати в обнимку, будто боясь потревожить атрибут советского счастья, хаотично изучали тела друг друга и ничего не говорили. Как будто говорить здесь было нельзя. Как будто разговор мог бы все разрушить. Вот и все, что им оставалось, — темнота, скрипучая кровать, родом из семидесятых, сбивчивое дыхание, шепот рот в рот и нервные сбивчивые движения — все, как в последний раз. Потому что это он и был — первый и последний. Арсений знал, что ему чертовски будет не хватать этих прохладных рук, курсирующих по его спине от лопаток до поясницы и обратно, что ему будет не хватать горячего дыхания в подбородок и что еще много лет он будет вспоминать эту улыбку. Антон улыбался каждый раз, стоило им встретиться взглядами. В темноте сложно было увидеть чужие глаза, но им удавалось. И Антон всегда улыбался, целуя еще отчаяннее. Оба знали — они пронесут это через всю жизнь. Поэтому просто давали себе какое-то время побыть в настоящем, где все может быть хорошо: где можно дышать полной грудью, обнимать того, кто внезапно стал тебе дорог, и чувствовать чужой пульс, прижимаясь телом к телу. Уже вечером все должно было кануть в бездну. А пока — они были друг у друга. Вспотевшие, раскрасневшиеся, не думающие ни о чем, кроме как о том, что в Мурманске неожиданно стало очень тепло.

***

В Териберку ехали долго, по заснеженным дорогам и слушали магнитолу. Какой-то друг Антона отважился их отвезти. На подъезде к деревне соседи спали, облокотившись друг о друга, а, когда приехали, Антон долго беседовал в богом забытом рыбацком домике с рабочими. Арсений смотрел на это все и не находил, что сказать. Те убеждали, что по воде никто не повезет и что другого пути нет. На аргументы, что человек ради петроглифов тащился из Петербурга, мужики отнекивались. — Вот я реально говорю, вот если я щас всех начну возить кому куда, я те отвечаю, вот прямо завтра… Как понаедут чебурашки эти сраные… туристы, нахуй… Вези, корми, фотографируй… — Да, епта, поехали, говорю. Нам че, туда-сюда, вернемся быстро. Оставалось загадкой, как Антон уговорил этих рабочих, но двое из них согласились повезти их на остров. Переплыли реку быстро, а дальше им открылись бескрайние зимние ландшафты. Они просто шли по снегу, любовались бескрайним Баренцевым морем: Арсений — изучал петроглифы, Антон — долго курил, сидя на холодных камнях. На этих заснеженных равнинах внезапно появилась жизнь. Волны бились о скалы, Арсений наблюдал за каждой, что разбивается о выступы, и все вставало на круги своя. — Все? — спросил Антон. — Все, — ответили ему. Возможно, только ради этой широкой улыбки, красных от мороза щек, ради слезившихся глаз и белых ресниц — только ради чужого счастья Антон проделал этот путь. Может, все, что он хотел, — это сделать хотя бы одного человека счастливым, если уж себя не смог. В какой-то момент началась метель, и дорога обратно стала напоминать кадры из старых научно-популярных фильмов про Арктику. Только их ничего не смущало: они играли в снежки, таскали куски льда, бегали друг за другом и возвращались в то состояние, которое давно потеряли — оба снова становились детьми. Соседи, не зная зачем, залезли на старый корабль, свесили ноги и долго ими болтали, сидя на холодных досках. — Ты «Титаник» смотрел? — вдруг спросил Антон. — Да, — раздалось сквозь пургу. — Вот мы щас, как они. — А мы тоже скоро умрем? — Ну Роза-то выжила, — он тихо усмехнулся. А Арсений печально опустил голову, прижимаясь плечом к Антону. Тот еле ощутимо обнял его, давая понять: здесь все давно очевидно. — Все равно она умерла потом, в каком-то моменте. Они рассмеялись, прощаясь с Териберкой навсегда. Их уже ждали рабочие, но почему-то парням было совсем не до них: они спрыгнули с корабля, пробежались по берегу Баренцева моря и упали в снег, извалявшись в нем с ног до головы. Так и лежали: холодные, замерзшие, но такие счастливые. Антон смотрел на Арсения, а тот смотрел в ответ. Последний раз они поцеловались здесь, в Териберке, лежа на снегу, продрогшие до нитки. И ведь все правда так, как пели классики: север не отпускает, а юг не греет рук. Жаль, что отпустить Север они были обязаны.

***

Когда Арсений проснулся в машине, за окном уже ходили рабочие — Антона, там, видимо, ждали. Водитель спросил, куда его вести, и тот сказал, что надо бы в гостиницу. В салоне больше никого не было, кроме них двоих. На сиденье осталась какая-то бумажка. Стоило Арсению ее развернуть, и он увидел там свой портрет, который Антон так и не показал ему в вагоне-ресторане. Сзади — надпись: «фар цу хелле». А еще номер телефона, написанный где-то в углу. В машине продолжали играть «Земляне», а Арсений прижимал рисунок к сердцу, глядя в окно. Он смеялся и никак не мог остановиться. И никто не знал, что ждало его дальше. Почему-то Арсению в тот момент особенно хотелось верить, что и Антон исполнит свою мечту — увидит северное сияние. Теперь было совсем неважно, будет ли у этой истории продолжение. Важно было совсем другое: Север расставил все на свои места, и теперь «ледяная синева» обещала только сниться. Ему хотелось верить, что в Мурманске будут рады, если раздастся телефонный звонок. Возможно, в следующий раз стоило бы приехать летом, чтобы посмотреть петроглифы не в метель. Возможно и правда стоило бы.

31.12.2024