Трубелекабрь.

- Князь... - Рылеев медленно входит в спальную комнату в доме в глубине Сибири, глядит на (уже не)князя, застывшеого на кровати, скованного кандалами и собственным стыдом, страхом и чувством вины. И, наверное, им обоим уже давно известно о том, что у Сергея бесконечно тяжело на душе от того, что было несколько лет назад на площади, он не гордится своим поступком, но понимает, что иначе было нельзя, и Кондратий уже отпускает злость и обиду, не прячет важные Трубецкому бумаги, не передвигает мебель на несколько сантиметров, чтобы тот от непривычки бился об неё, больше не мстит и принимает всё, что произошло, хотя справедливое возмущение в нём, наверное, совсем угаснуть не способно. Трубецкой беспомощно поднимает взгляд с деревянного пола на Рылеева, смотрит глазами, полными влаги и желания бесконечно много говорить и одновременно бесконечно много молчать, выражая чувства в действиях, лёгком тактильном контакте, потому что так лёгче, но понимает, что ему нужно сказать, поговорить, и з в и н и т ь с я. Понимает, что давно пора. Что без этого он продолжит просыпаться почти каждую ночь в холодном поту, что не сможет спать спокойно, хотя когда в последний раз в ссылке он спал спокойно? Он не помнит, но очень хочет заново узнать, хорошо ли это, а может быть ежедневные муки лучше и приятнее? - Господин литератор... - он обращался так к поэту до сих пор, когда в редкие моменты спокойствия и общего... Комфорта? Тот читал ему отрывки своих новых стихов, ничего перед и после не произнося, сидя на подлокотнике кресла, на котором расположился Сергей, держал в руках книжку с пожелтевшими страницами, одолженную у кого-то из жителей деревни и любовался огнём в камине. Да, это, наверное, комфорт, насколько он вообще возможен при их отношениях, после восстания и казни строящихся в основном только на вине и обвинении, на не(поломанной)любви и усталости, на недосказанности, на боли, на тревоге, на стыде, на мести, выражающейся в мелких кознях и редких острых словах, в напоминание о т о м разговоре на площади, на правде и нежелании эту правду принимать, потому что б о л ь н о. И Сергей от этого устал. Очень. Настолько, что когда-то хотел прекратить это или попытаться разрушить хотя бы атмосферу закрытости и съедания самих себя, мук и сильных тихих страданий, которые оба замечали друг за другом, тем, чтобы в полумраке комнаты неторопясь, осторожно подойти к господину литератору со спины и приобнять за талию, носом осторожно, но с огромной любовью уткнуться в, наверное, тёплую, шею, неспециально проехаться по ней губами и прижаться щекой, почувствовать запах мягких волос и самому быть мягким и открытым, очень сильно любящим и взаимно так же сильно любимым, Прямо Как Р а н ь ш е. Но он забыл, что Рылеев с недавних пор призрак и почти не осязаем, его прикосновения и прикосновения к нему едва ощутимы, отдают по коже скорее лёгким-лёгким холодным ветром, а значит, на такую нежность, на такой жест и раскрытие себя ему через него можно было не рассчитывать даже в теории. И по-другому показывать свою любовь и желание поговорить, желание перестать мучаться и мучить Сергей не хотел и не мог, ему было страшно и сложно. И очень-очень больно. - Простите меня... Пожалуйста... - на последнем слове Сергей сорвался на отчаянный, рваный шёпот, его сухие, потрескавшиеся губы задрожали, а глаза потонули во влаге, которая ещё не хотела падать на щёки. Рылеев застыл, словно скопировал выражение лица Трубецкого и едва заметно облегчённо и быстро вздохнул, резко бросившись (не)князю на шею, крепко сжимая в объятиях, и шепча рваное и едва различимое "Серёжа... Серёженька... Господи... Серёжа...", до тихих слёз любимое и родное. И почему-то больше не было холодно, было очень тепло, очень хорошо, было очень мягко и настолько по-родному, с такой любовью, что на рылеевскую рубашку упало несколько чужих слёз, а его самого стали нетерпеливо и стастливо, очень осторожно покачивать. Всё Прямо Как Р а н ь ш е. И от этого в сердце расцветают одуванчики, ромашки, цветут пышные яблони и светятся яркие маки, несмотря на то, что за деревянным окном такой же деревянной избы в глубине Сибири сугробы и тихо метёт метель. И теперь, наверное, всё хорошо. Прямо как раньше.