Трубелекабрь.

Дверь в квартиру тихо скрипнула, кто-то вошёл внутрь и осторожно завозился в тёмном коридоре. Понятно было, кто конкретно вошёл и кто конкретно завозился, но от усталости и, кажется, начинающегося выгорания думать и размышлять, называть про себя имя и представлять этого человека не хотелось. И в принципе не хотелось никого видеть даже в мыслях, но одновременно было очень важно почувствовать, что кто-то рядом. А ещё хотелось много есть, чтобы притуплять активность мозга, при этом хотелось ещё и есть очень мало, потому что... Потому что много есть было сложно. И вставать из-за стола, чтобы идти на кухню за едой было сложно. И занимать себя чем-то другим было сложно. И наоборот легко, просто как-то нехотелось. Или хотелось, но не получалось. Или хотелось так, что вроде бы и получалось, но не так, как хотелось изначально. Или... Или... Или Кондратий просто запутался в себе, в своей жизни, в чувствах, в мыслях, в людях, в эмоциях, во всём. Ему казалось, что всё это никогда не закончится, это продолжалось уже несколько месяцев. И от осознания этого хотелось кричать, злиться, расстраиваться, бить посуду, чтобы разбиваясь, она забирала с собой всё плохое. И всё. Никаких "или". В этом Кондратий уверен точно. Он устал и не вывозит. Ему одновременно хочется всего и не хочется ничего. И всё это он озвучивал Сергею, который вошёл только что в квартиру и очень тихо раздевался в тёмном коридоре, гремя разве что железными пугавицами пальто и шурша тканью ковра. - Кош... - так Трубецкой ласково называл Кондратия. Он показался в дверном проёме и очень осторожно заглянул в комнату, освещённый одними лишь тусклыми свечами, которые Рылеев поставил себе на стол для теплоты (буквально) и хотя бы слабого ощущения уюта и комфорта. Серёжа было приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но слова сейчас стали настолько неуместны и грубы, рушить ими это всё, что происходило в квартире так сильно не хотелось, что тот просто вопросительно кивнул, таким образом спрашивая, можно ли войти. И получил уставший, но полностью доверчивый кивок. Вот, что между ними было - доверие. Всегда. В любых ситуациях. Когда Кондратий играл на сцене и/или дирижировал оркестром, он доверял съёмку мероприятия Серёже, каждый раз находил на фото какие-то совсем маленькие или просто не бросающиеся обычно в глаза детали, долго хвалил за них Трубецкого, целовал его руки и нежил его всего в знак любви и благодарности. И когда сам Серёжа старался что-то у них дома сыграть сначала на гитаре, а потом на фортепиано, конечно, много где фальшивя, потому что он всё-таки фотограф, а не дирижёр и композитор, как Рылеев, он доверял свой фотоаппарат Кондратию, просто снимать и фотографировать, восхищался живыми, но, конечно, непрофессиональными снимками. И искренне любил их, крепко, но осторожно, любовно и тепло обнимая дорогого музыканта. И сейчас ему хотелось сделать так же, Он присел перед креслом, на котором сидел Кондратий, нешироко расскинул руки, приглашая в объятия. И Кондратий недолго думая, накинул на себя покрывало (ему не всегда нравилось касаться своей голой кожей чьей-то голой кожи, пускай даже условных рук. Для него это очень лично и интимно, и Сергей его за это не осуждал, наоборот, очень любил оглаживать плечи дирижёра в широких шарфах или в покрывалах) и плавно спустился на пол, ныряя в объятия горячо любимого фотографа. От него пахло зимой, его тёплый зелёный свитер с высоким горлом был местами в снегу, но это хорошо бодрило. - Ты будешь чай? - бормочет Рылеев. - Кондраш, ты справишься, всё будет хорошо, это пройдёт. Я печенье купил к чаю. Будешь? И пастилы ещё. - они как-то одновременно решили крепче прижаться друг к другу, Рылеев спрятал своё лицо в шее Сергея, в его высоком воротнике. Откуда-то оттуда почти сразу же стали доноситься тихие всхлипы. - Хочешь, вместе сходим чайник поставить? Да, всё точно будет хорошо. Теперь Кондратий уверен.