Глаз Зауна

Заун — кипящий котел химикатов, переполненный до краев. Стальные жилы гудят над головой Джейса, под сапогами скрипит пыльный гравий. Стоки льются по линиям, пронизанным сетью трубопроводов и тросами подвесных мостов. На уровне Променада улицы приветливы к гостям: торговцы не похожи на спекулянтов, а витражи окон технохирургии ещё пропускают свет, но знакомых с изнанкой не подкупить пейзажем. Лоск быстро слезает, обнажаясь грязью, лязгом старых подъемников и звоном монет в протянутых ладонях бродяг. Копотью фабрик, чьи трубы заменяют Нижнему шпили высоток. Джейс проверяет обойму ружья, снимает с предохранителя, перехватывая выше. В подсумке на шаг позвякивают патроны. Оружие непривычно легкое и кажется ненадежным, но брать молот в Заун — значит нарисовать на лбу мишень. Рисковать ни к чему — миссия не карательная. Там, куда он спускается, лучше оставаться незаметным. Миротворцы следуют за Джейсом молчаливыми тенями, создавая иллюзию безопасности: иногда в спину летят не только ругательства. Он сворачивает в сторону лестницы, засовывает монету в приемник станции перевозки и дергает за рычаг — ржавая кабина нехотя трогается. Ползет в сторону Антресолей с пугающим скрежетом, рискуя не выдержать веса нескольких человек. Остается надеяться, они не застрянут на пол пути — канатную дорогу давно не смазывали. Джейс делает глубокий вдох и проверяет фильтр респиратора: неисправность грозит недельным кашлем — к воздуху, тяжелому, как топочный мазут, легкие так и не привыкли. Советнику не пристало появляться ниже вылизанных кварталов Антресолей, ученому — держать оружие. Но с тех пор, как Виктор сбежал, многое изменилось. По эту сторону моста нет титулов и званий, плакаты с «лицом прогресса» не купить в сувенирных лавках. Лишь один человек отличил бы его от миротворцев, не снимая шлема: Виктор всегда умел подмечать детали. Запоминать незначительные штрихи образа вроде подписанных книжных страниц, нарочитой непринужденности позы и чернильных пятен на манжете. Думается, он знает больше, чем положено коллеге с приставкой «бывший» — Джейса выдает походка без выправки. Сердце работает в унисон металлическому перестуку ролика. За решетчатым окном плывут огни: от флуоресцентных ламп фонарей смог приобретает ядовито-зеленый цвет, просачиваясь сквозь зазоры петель. Облизывает ботинки, сбитые по носкам. Под нагрудником холодит кулон на цепочке — последний подарок Виктора. Он носит его с собой, как путеводную нить, и надеется вернуть владельцу. Спросить, что означает грубая геометрия бронзы: единственное напоминание о прошлом. — Мы зациклились на ударной силе, но она не основной показатель. — Виктор постукивает механическим пером по верстаку, рассматривая чертеж кулаков Атласа. Второй час он хмурится, многозначительно молчит и склоняет голову к плечу, словно пытается поймать ускользающую мысль. — В шахте пространство рабочего ограничено, а мы не учли габариты. Форму нужно упростить. — Снять защитные пластины? — без энтузиазма спрашивает Джейс. Вслушивается в ритмичные удары ручки и подавляет зевок: примелькавшиеся чертежи не занимают. Его мнение по вопросу Виктор уже выслушал — прототип пора отлить для теста — и, конечно же, не разделил его. Застой в процессе нагоняет дрему — Джейс подпирает щеку рукой. Время идет, а подвижек нет, как нет и единого мнения. Виктора смущают детали, Джейса смущают ползущая минутная стрелка и урчание в животе. До презентации на Дне Прогресса остается меньше недели, ничтожно короткий срок для идеи. После успеха врат права на ошибку нет: люди ждут свершений, нового слова технологий, а они топчутся на месте, если не ходят кругами. Джейс не помнит, когда последний раз высыпался. Виктор, кажется, не спит вовсе — синяки под глазами повторяют отпечатки бинокулярных очков. — Убрать дополнительный поршень. Здесь, — он делает беглые пометки поверх чертежа — И здесь. Пожертвуем частью мощности, уменьшив размер перчатки. Придется сделать перерасчет, но это легче, чем собирать конструкцию с нуля. — Мощность важна для захвата твердых пород. Какой смысл от кулаков, если они пригодны лишь для глины? «Твои суждения однобоки», — написано у Виктора на лице и читается яснее чертежей. — А какой смысл долбить камень, который невозможно забрать с собой? Сила без маневренности — бесполезный балласт. Я предлагаю компромисс функций, — он встряхивает перо, задерживая пытливый взгляд. — Ты согласен? Мысли движутся стройным потоком, словно Виктор нашел способ конвертировать усталость в энергию, и Джейс соглашается. Сейчас пользы от упрямства нет: голова отказывается думать, а уйти не позволяет солидарность — без фоновой болтовни в лаборатории порой совсем невыносимо. — Да, иначе мы проспорим до заката. — Утомляет моя компания? — улыбается Виктор, подначивая вялое противостояние. Монотонность работы плохо влияет на Джейса, и он прекрасно об этом знает — непохожесть характеров давно обтесал Хекстек. — Отсутствие результата. Сколько еще ты планируешь ковырять чертеж? — Отрицание изъянов — признание в беспомощности изобретателя, мистер Талис. Джейс закатывает глаза, роняя голову на руки. Моментами Виктор напоминает ему Хеймердингера, только поучать не пытается и тон совсем иной — ироничный, будто старые постулаты не заслуживают и капли серьезности. Лицемерие Академии не налезло на них, как ни старались примерить. Сроднило, само собой. В тихом смехе Джейса скрадывается правда: с Виктором не тесно ни в спорах, ни в лаборатории. — А как же «смелые идеи не покоряются боязливым»? — Не тот случай. Между слабоумием и решимостью все же есть разница, — Виктор перехватывает улыбку, делая очередную пометку. Смотрит, не забились ли прорези на наконечнике пера. — Кажется, чернила закончились. — Я принесу. Он хватается за трость, но Джейс встает раньше. Помогать без просьб — естественное течение процессов, как перестук металла в цедящем свете Хекстека и тепло от жала паяльника. В кивок Виктора благодарности помещается с избытком: они могут не соглашаться во многих вещах, но в одном сходятся всегда — недуг Виктора не поле для споров. — Посмотри в моем столе. Улыбка трогает губы — в столе Джейса чернильницу не найти, там царит хаос из кружек, запасных рубашек и запчастей. У Виктора хаос упорядочен: в первом же ящике зубчатые колеса разложены по видам передач и размерам. Джейс хмыкает, отодвигая следующий. Чернильницы нет, но глаз цепляется за другое: поверх инструментов лежит кулон, аккуратно обернутый цепочкой. Виктор не носит даже наручных часов, зачем ему кулон? Любопытство расцветает вопросами. Вещи Виктора имеют сугубо практическое значение, к украшениям и безделушкам он равнодушен. Джейс бросает взгляд через плечо, словно его перехватят и подтвердят: кулон подкинули. Но Виктор занят чертежами, и Джейс позволяет себе размотать цепочку. Кулон увесистый, в половину ладони. Бронза потемнела от времени, в местах сочленения завитков видны огрехи спайки и остатки ручной шлифовки. На работу ювелира не похоже, скорее, любителя. Узор сколот, будто кулон уронили с большой высоты, в центре пустует крепление под камень. Виктор носил его? Почему не починил? Конструкция простая, справился бы даже ребенок. Джейс трет пальцем линии, перебирая варианты: возможно, его сделал родственник. Кто-то очень близкий и важный для Виктора, иначе он, не склонный к сентиментальным настроениям, не стал бы хранить его. Приносить из дома в лабораторию, ближе к себе. — Тебя только за смертью посылать, — голос звучит за спиной вместе с постукиванием трости, и Джейс вздрагивает, будто его поймали за чем-то непристойным. Прячет кулон в ладони. — Что-то случилось? Виктор пытается уловить перемену настроений, смотрит в упор, и оправдаться нечем. Брать чужие вещи без спроса — дурной тон. Спрашивать, что они значат, — дурной тон вдвойне. Но раньше, чем Джейс вычисляет грань дозволенного любопытства, цепочка свешивается между пальцев, позвякивая в тишине. Притягивает взгляд. По лицу Виктора будто пускают рябь: брови сходятся к переносице странным изломом. — Прости, я… Случайно нашел его. Джейс чувствует кожей — он прикоснулся к чему-то личному, не предназначенному для чужих глаз. Влез без стука. Глубокая тень ложится на Виктора, гасит блеск зрачков, прежде чем исчезнуть. — О, вот как… И тебе интересно, откуда у меня подобная вещь? — вопрос риторический: его проницательность всегда опережает на шаг. В другой ситуации Джейс бы отшутился и перевел тему, но решает рискнуть. — А ты расскажешь? Должно быть, со стороны он выглядит глупо: столь ребяческий интерес не солиден ученому. Виктору не солидны секреты. Джейс пытается разгадать их все, распутывает по нитям едва ли не с большим энтузиазмом, чем магические руны. Маленькая слабость первооткрывателя. — В детстве я много времени проводил на свалке, — медленно начинает Виктор, облокачиваясь на стол. Плечи почти соприкасаются, когда он тянет за цепочку, возвращая кулон себе: в тонких пальцах он кажется огромным. — Искал маховые колеса и мотки проволоки, все, что мог унести и использовать. В основном, туда сгружали ржавый хлам и брак с фабрик, но однажды я нашел кулон, — он прерывается, потирая узор в ладони. — Обычная безделушка: продать нельзя, а переплавить негде. Ничего ценного, но я решил взять её домой. На обратном пути кучка детей вытряхнула мою сумку и забрала найденное себе, а кулон остался. Видимо, они хотели унизить меня таким образом или посчитали его недостойным внимания — после падения часть откололась. Стоило давно выбросить, но, наверное, он напоминает мне о корнях. Когда он замолкает, Джейс осознает — он ни разу не моргнул. Не оторвал взгляда от поникших плеч Виктора, вслушиваясь в каждое слово. Рука сама тянется накрыть выпирающую лопатку, смахнуть невидимый отпечаток прошлого и обманчивую полуулыбку с лица. Безразличие, с каким он говорит о прошлом, пугает своей неправильностью: в коротких историях нет ностальгии, лишь изложение фактов без оттенков. Фоном сквозит тоска. Джейс ощущает её морозными иглами, пропускает через себя и зажимает в кулаке. Смотрит на острый профиль лица: в морщинках и родинках прячется отпечаток боли. Но сочувствие лишнее, как жест, и он натягивает маску веселости. — А я думал, ты украл его у какого-нибудь химбарона. — Разумеется, нет. Как ты себе это представляешь? — сухо смеется Виктор, заматывает цепочку, пряча в нагрудный карман жилета. — Просто символический сувенир. Пожимает плечами, словно подчеркивая неважность разговора, и Джейсу кажется: меж строк застряло что-то важное. Личное, спрятанное маленьким Виктором под подушку, куда ночами он запускал пальцы, мечтая о лучшей жизни. В витиеватый узор впряли смысл, недосягаемый Джейсу, но ковырять дальше по шрамам значит предать доверие. Шрамов у Виктора в достатке, для новых места нет. Может, Джейс расспросит его позже: иногда Виктор бывает особо восприимчив к откровениям. Бок обдает холодом, когда он разрывает дистанцию, отворачиваясь к столу. В руках откуда-то берется чернильница. — Продолжим? Только полный дурак бы не понял — тема закрыта. Когда кабину подбрасывает на повороте, Джейс выныривает из воспоминаний. Убежав, Виктор забрал все: заметки, чертежи рунной матрицы, инструменты и Хекскор. Не забрал лишь кулон, сиротливо лежащий на дне ящика. Не забытый — оставленный. О вопрос: «Зачем?» Джейс истер сознание до мозолей, перебирая записи в пустой лаборатории, но не приблизился к разгадке. Задача оказалась не под силу — не хватило ума. Или однобокость Джейса не поспевала за Виктором, как и все года ранее. Кабина тормозит у платформы. Здесь красота «стекла и металла» заканчивается, теряясь в густом дыму индустриального сердца Зауна: его стоки-артерии наполняют отходы, бары — дешевое поило и суррогаты. Где-то в отравленных клапанах прячется Виктор. Пальцы тянутся огладить кулон по привычке: Джейс выучил рельеф, рассмотрел на свету узор, но так и не понял значения. Послания? Он разворачивает мятую карту — пересечение линий. Улица упирается в бывшую стекольную фабрику, ныне заброшенную, за ней обозначена серым свалка. Если верить записям, ловить там нечего, пустырь да развалины, но он кивает отряду продолжать путь. Половины существующих районов на карте нет: Заун достраивают и перестраивают, он ветвится муравьиными ходами и тайными тропами. Возвышается мусорными бастионами. Никто не знает, сколько линий скрывается в скалах: Джейс дополняет карту сам и штрихует места. Затопленные коллекторы, склады и мастерские. Разговаривает с часовщиками, скупщиками в ломбардах и барыгами всех мастей. Ищет среди тысячи лиц одно — непохожее. Улица быстро пустеет: завидев миротворцев торговлю сворачивают, в домах гаснет свет, а пьянчуги стараются убраться подальше. Прохожие опускают головы, попадаясь ему на глаза. От брезгливых взглядов отделяют стекла шлема, от ядовитых паров — респиратор. От молчаливой ненависти не отделяет ничто. Каждый знает: пилтоверцы не спускаются вниз без дела, жди рейды и аресты. Слухи разносят вести о незваных гостях раньше, чем Джейс пересекает мост и перед носом захлопываются двери с табличками «Закрыто». Им есть что прятать, только Джейс ищет не контрабанду и химтек. Не трясет доходяг с фиолетовыми венами и запавшими глазами. Кучка шпаны носится на фоне монолитного здания фабрики, похожего на склеп: дым из труб не идет. Хозяин «Мисс Фортуны» навел на неё, ткнув в карту узловатым пальцем. Якобы он видел на неделе щуплого мужчину с металлической рукой, похожего по описанию. «Место гиблое, зуб даю. Лучше в линиях не сыскать, если хочешь спрятаться». Зубов у старика не было, в отличие от деловой хватки. «Его ищете, да? Поговаривают, один из ваших. Только не похож он на преступника или убийцу, поверь моему опыту, солдатик. Глаз наметан». Джейс не ответил, отсыпав нужную сумму, — откровенность в неё не входила. То, что в Зауне своих не сдают, он понял давно. Просто так, разумеется. Разумеется, Виктор преступник. Он выкрал Хекскор и предал идеалы прогресса. Поступился путем ученого и опорочил Академию, подарившую заунцу без рода приют. Так писали в газетах — Джейс кидал их в печь. Не тяга к правосудию привела его в Тлеющий переулок, заштрихованный дрожащей рукой. Заставила сесть на скрипучую кровать, сваренную из обломков труб, и взять с полки остатки фанерного параплана. Из историй Виктора он запомнил место, дом в тупике вечного тумана, и вычислил на путанных картах. Пришел, желая поговорить. Тогда казалось, за дверью его ждет знакомый ссутуленный силуэт. Виктор вскинет голову, разогнет спину, лишенную былой хрупкости, и протянет ладонь. Или спрячется за безразличием. Ядро высветит его усталое лицо, и Джейс позволит себе сесть рядом. Обменяться скомканными приветствиями, прикоснуться к живой, извечно холодной, руке. Сделать вид, будто его позвали: взаимная неловкость с невзаимным раскаянием. Они бы поняли друг друга. По отблескам танцующего Ядра, мельчайшим импульсам энергии, по памяти пройденных лет. Дешифровали взгляды. Но никто не ждал. Стены хранили призрачный отпечаток присутствия: вещи Виктора, детские рисунки, короткую трость. Ржавые отвертки в единственной тумбочке. Только самого не было — покинутый дом разваливался. В оседающей золе дотлевало несказанное, обжигая язык, — Джейс растер надежды пылью на перчатке. Должен был вернуться в Пилтовер и запереть лабораторию на ключ. Но он не умел сдаваться. Или не умел прощать. Нагрудный фонарь освещает путь, когда Джейс протискивается через проем фабрики, оставляя отряд снаружи. Правое крыло обвалилось и поросло. В полумраке балки кажутся паучьими лапами, топки чернеют зевами — дверцы с них сняли на переплавку, станки растащили на металлолом. Крысы снуют под ногами, вороша стекло и бумажки. Джейс высвечивает одну — листовку. Собственный черно-белый портрет с издевательской надписью: «Палач завтрашнего дня». Такие пачками кидали через баррикады, и ветер разметывал их по округе, припечатывая к фонарным столбам. Виктор тогда сказал: «Им стоит найти другого художника. Ты совсем не похож». Тогда они ещё были на одной стороне. Улыбка выходит болезненной. Если Виктор и был здесь, то давно ушел — слишком сыро для мастерской. Джейс идет по невидимым следам, но всегда отстает на шаг. Гонится за силуэтом, а когда находит, оказывается, зрение подвело, дорисовав несуществующую картинку. В который раз? Он сбился со счета. Карта хранит попытки в косых линиях — Джейс заштриховывает здание фабрики, покидая своды с тяжелым сердцем. Зацепок не осталось. Серое Небо нависает над головой бессменным куполом, обнимает здания: к вечеру оно становится непроглядным, как мутное зеркало, скрывает любое уродство в сумерках. Пора возвращаться. Джейс сворачивает карту, коротко кивнув остальным.

_______

Мэл сидит за туалетным столиком в полурасстегнутом платье и не оборачивается, когда Джейс тихо прикрывает дверь спальни. Благотворительный прием закончился два часа назад. А он так и не успел обменяться любезностями с гостями — на обратном пути кабина застряла, отняв драгоценное время. Джейс ослабляет ворот, включает торшер, следуя заученным действиям. Бросает взгляд на кровать, расправленную с одной стороны, и внутри подъедает предчувствием неприятного разговора. — Как прошел вечер? — спрашивает, растирая шею под цепочкой. Перед ноксианской делегацией Мэл пришлось отдуваться в одиночку, и промах явно не простили: в полумраке не видно её лица, но видно напряжение позы. — Без эксцессов, — она вынимает шпильки из высокой прически, втыкая в подставку: бесцветный голос ровнее осанки. — Торговые поставки увеличат к зиме, но посол остался разочарован. Он надеялся встретиться с советником Талисом лично, мне с трудом удалось сгладить ситуацию, уступив в цене. Довольно трудно объяснять инвесторам выгоду вложений, когда не можешь даже организовать аудиенцию. Джейсу хочется оборвать диалог. Проглотить осуждение и разойтись без ссор: одним поражением больше. Но что-то мешает. — Твои навыки дипломатии куда лучше моих. Ничего страшного, если пара толстосумов получит кружки с портретом, а не мое словоблудство. Цена одинакова. — Дело не в них, — она бросает короткий взгляд через зеркало, жалит напоминанием: Джейс проштрафился не в первый раз и не в первый Мэл притворилась слепой, защищая общую репутацию. — Нас всех беспокоит твое поведение. Меня оно беспокоит. Затертая пластинка встает в граммофон — Джейс дергает щекой. Жалеет, что не отправился к себе, завидев в окнах горящий свет. Разговор предугадан до каждой интонации и фразы: Мэл не повышает голос ни на тон, но упрек в словах тяжелый, как заунский смог. Она единственная знает, где пропадает советник вместо светских приемов, и догадывается почему. Только стыд Джейс успел переварить. — Виктор — преступник, я не могу просто отпустить его гулять на свободе с Ядром. Неизвестно, что он способен создать с ним и как применить. Мой долг советника… Решительным жестом Мэл прерывает заготовленную тираду. — Твой долг советника — быть в совете. Перед ним у тебя долга нет, — когда она оборачивается, кудри рассыпаются по плечам, обрамляя лицо львиной гривой. Мэл похожа на свою мать больше, чем хочет казаться: за утонченностью кроется жесткий стержень, за выдержкой — бескомпромиссность. Взгляд высверливает дыру. — Ты гоняешься за призраком. — Я защищаю Пилтовер. Отступать поздно: не Джейс гоняется за призраком — призрак ходит за ним по пятам, и заученные черты лица мерещатся в окнах вместе с тихим постукиванием трости. Виктор забрал с собой больше, чем планировал. — Год прошел, Джейс. Если бы он хотел, то давно бы связался с тобой. Нелегко пережить предательство, но пора двигаться дальше. Мы даже не знаем, жив ли он… — она осекается, задерживая взгляд. В золотых сферах отражается разочарование, осевшее в стенах фабрики. Он придумал сотню причин для своей бесполезной погони, перебрал шестеренками, и ни одна не встала в пазы. Оправдаться перед ней проще, чем перед собой: правда колет, как шпилька, зажатая в чужой руке, но Джейсу она не нужна. — Виктор столько лет обманывал смерть, и ты думаешь, Заун добил его? Мэл качает головой, смотрит так, будто сочувствует им обоим: скорбный вид человека, который не может помочь. С таким Джейс сидел у больничной койки и смазывал вязкую кровь с перил. Когда ночью веки тяжелеют, этот взгляд преследует его, наслаиваясь виной поверх спутанных мыслей. — Может, и нет, но он изменился. Это больше не тот Виктор, которого ты знал. — Семь лет, — продирает Джейс цифры через сухое горло. Они встают комом, густеют у солнечного сплетения, словно мысли не хотят обретать словесную форму. — Я провел с ним бок о бок семь лет, Мэл. Он спас мне жизнь. Некоторые вещи невозможно забыть, что бы ни случилось. — Мне жаль, — медленно говорит она спустя мучительные секунды тишины. — Жаль, что ваши пути разошлись так трагично. Но, если ты продолжить пропадать, совет сместит тебя с должности. Ты можешь потерять не только его. Джейс давит раздражение выдержкой, но оно выходит из берегов. Пузырится вместе с ощущением вторичности: подобное он слышал в высоких сводах Академии. Чувствовал себя безумцем, одержимым идеей, и виновато опускал глаза, прячась от слепящего света прожекторов. Глупый, наивный мальчик, решивший прыгнуть выше головы. Растратить потенциал. С тех пор сменились декорации, но не суть: Джейс по прежнему ходит в должниках, раздаривая фальшивые улыбки, и пытается соответствовать образу не по плечу. Виктор не стал ни тогда, ни после — долг перед ним Джейс обязан закрыть. — Вот как. И кто из вас займется Хекстеком? Ты или, быть может, кучка разодетых бюрократов, неспособных собрать детскую головоломку? Без меня у Пилтовера не было бы этого, — он взмахивает рукой в сторону окна, где за стеклом возвышается мерцающая башня врат. — И без Виктора тоже. Вместо того, чтобы попрекать меня, лучше напомни совету, кто дал им настоящий прогресс. Глаза Мэл ширятся удивлением, вбирают тусклый свет ламп, отраженный зеркалами. В них Джейс видит себя: злого и одновременно жалкого, словно помолодевшего на несколько лет. Тогда контроль слетал с него так же быстро, как слова с горячего языка, и жалеть было не о чем. За правду не извиняются, её таят, переиначивая на удобный лад — кое-чему он успел научится в совете. Мэл размыкает губы, будто хочет что-то сказать, но не решается. «Значит, настолько далеко ты готов зайти?» — озвучивает за неё внутренний голос. Подначивает или предостерегает? Джейс отворачивается с окрепшим желанием уйти: от себя и чужого пристального взгляда. Едва ли она или кто-то другой сможет понять, а оправдываться он чертовски устал. Но прежде, чем успевает сделать шаг, в спину догоняет голосом со странным надломом. — Что ты скажешь ему, когда найдешь? Джейс вздрагивает — меньше всего он ждал от Мэл чего-то столь откровенного. — Попросишь вернуться, извинишься? Ты ведь наверняка заготовил речь, раз считаешь, что сможешь его переубедить. Вопрос простой, но ответа не находится. Джейс столько раз прокручивал в голове встречу, собирая Виктора из обрывков фраз и жестов, что успел запутаться в сценариях. В одном он извинялся сам, в другом прогонял взашей. В самом невозможном — ждал. Фантазия без воплощения, проекция, снятая с бледного отпечатка воспоминаний. Эгоизм ведет Джейса, словно его часть противится принятию очевидного: Виктор разменял его на идею. Никакая речь не проймет его и не заденет по нервным струнам, срощенным с холодом искусственного — Джейс уже пытался. Не хватило красноречия. Отводит взгляд, словно боится обнажить хоть край мыслей, и молча дергает дверную ручку. Прислоняется затылком к стене, оставляя Мэл с горьким послевкусием от встречи. Что-то обламывается внутри, ноет незажившей раной, а приложить нечего. В сбитом дыхании отстукивает невпопад сердце. «Скажу, что скучаю» так и не слетает с губ.

_______

Ноги приносят Джейса в Антресоли на следующей день. «Оплот несбывшихся надежд» — легло бы верным названием поверх штриха, но он не брал карт и охрану. Спонтанное решение, опасное и безрассудное, родилось под утро и показалось единственно верным: вернуться к последней точке бесконечного пути. Вылазка не числится в бумагах с печатью, а постовые поразительно слепы к делам советника. Лицо стесняет респиратор, у ребер стесняет что-то иное: наверное, надышался парами в кабине. Джейс стоит возле фабрики по-глупому долго. Смотрит на исполинские руины, подсвеченные горизонтом заунских огней, будто из контуров сложится подсказка. Стискивает кулон под нагрудником. Путеводных звезд нет, как нет ориентиров, — небо и то не на двоих. Шпана бегает по пустырю, вклиниваясь криками в тишину. Кто-то замечает его, тычет пальцем, и по сигналу дети бросаются в рассыпную. Страх на уровне рефлексов: форма — маркер опасности и пугает сильнее любого ружья. Джейсу нет до них дела. За время поисков он насмотрелся на заунят вдоволь: все они похожи на недоверчивых волчат. Носятся стаями, играют с чем придется и по волчьим принципам живут. Убитый им мальчик наверняка тоже — Джейс отгоняет образ прочь, оставаясь безучастным наблюдателем. Один из шайки спотыкается на полпути, падая ему под ноги. Испугано озирается в поисках своих, но пустырь обезлюдел за какие-то пару минут. На вид пацану не больше двенадцати, под челкой не разобрать, а взгляд такой же как у других — злой. Подставишь спину и он непременно кинет вслед камень. Джейс смотрит, как пацан отряхивает колени, задирает голову и следом поднимает руки в защитном жесте. Замирает, словно ждет расстрела. На чумазом лице читается немой ужас осознания: его бросили одного. Дальше смерть или опыты — кто знает, какие страшилки дети пересказывают друг другу про миротворцев. Джейс убирает ружье с тяжелым вздохом. — Опусти руки, никто не будет стрелять. Респиратор искажает голос до неприятно-скрипучего — мальчик повинуется. Наверное, воспринял просьбу как приказ. Пыльные лохмотья болтаются на худых плечах, коленки сбиты после падения. На земле поблескивают фальшивые самоцветы, выпавшие из сумки. Нелепая сцена — палач и жертва. Джейс хочет развернуться и уйти, но запоздало замечает странную деталь. Что-то в груди болезненно ёкает: вместо правой руки пацана поблескивает протез, непохожий на те грубые заглушки, которые он видел у других калек в линиях. Джейс опускает на колено, желая присмотреться поближе и убедиться — глаза вновь лгут. — Можно взглянуть на твой протез? Пацан косится с опаской, переминается на месте, но спустя пару секунд раздумий вытягивает руку — ружье весомый аргумент. Джейс берет маленькую кисть в свою. Гладит сквозь перчатку с противоречивым чувством узнавания. Она полностью подвижна: фаланги скрепляют звенья, явно подогнанные вручную, сустав плавно ходит на сгибе, позволяя вращать запястье. Пальцы сжимаются в твердый кулак: такие удержат и ложку, и перо не хуже настоящей. Умельцев в линиях хватает, но только один ощущает потребности тела так чутко, будто собственное подводило не раз. Воссоздает утраченное по наитию и форме. — Искусная работа. Должно быть, рука удобная, — когда Джейс говорит, голос предательски вибрирует от волнения. Никогда до он не был так близко к Виктору, не чувствовал обманчивую связь, соприкасаясь с создателем через творение. Пока другие имитировали, Виктор изобретал. — Вам-то что? — огрызается пацан, но, взглянув через двойные стекла, мгновенно теряет спесь. — Удобная, можно даже по крышам лазить, если правильно схватиться. — Кто ее сделал? Я хотел бы познакомиться с мастером, — Джейс старается скрыть интерес, замаскировать под праздное любопытство — ниточка, пойманная случайно, тонкая и может оборваться в любой момент. Пацан больше не трясется от страха: разглядывает в ответ с прищуром, потирая синяк на щеке. Только ослабь хватку, и даст деру. — Он не любит гостей. И вообще, зачем вам протез? Руки на месте, ноги, вроде, тоже. — На месте, — Джейс улыбается сам себе: Виктор не изменяет привычкам. — Но мне действительно нужна его помощь. — С чего бы ему помогать таким… как вы. — Враждебность вколочена в насупленное, не по возрасту серьезное лицо: Заун отобрал у своих детей не только чистый воздух, но и наивность. В округлых чертах без труда узнаются другие. — Хотите арестовать его, да? Было бы правильно. Наверное, Джейс бы поколебался, разрываясь между личными мотивами и обязанностями, если бы не знал заранее, какая чаша перевесит. — Я не собираюсь никого арестовывать, только поговорить. Капля лжи для успокоения совести. В кармане находится пара монет, и Джейс выуживает их свободной рукой как последний аргумент: может, хоть деньги заслужат немного доверия. Блеск гипнотизирует пацана, манит выгодой, он испуганно озирается по сторонам. За сделку с миротворцем другие дети осудят его, если примут назад, но свидетелей нет. Он несмело тянет грязные пальцы. Распахивает глаза, полные сомнения — суммы хватит кормиться несколько дней. — Когда меня придавило подъемником, у матери не было денег заплатить мастеру. Никто не хотел возиться с моей рукой: отрезали, и дело с концом. Я думал, останусь калекой… — пацан поджимает губы, будто сам не уверен, стоит ли говорить больше. — А он сделал протез и даже денег не взял. Сказал, мол, работа не сложная, но я то знаю, что это вранье. В чужом голосе сквозят знакомые ноты самоторга. — Он хороший человек. Убеждать нет нужды: альтруизм Виктора всегда выходил за рамки простой доброты, словно, избавляя других от страданий, он избавлял от боли себя. Топил в безотчетной помощи, и Джейс наивно думал, ресурсов хватит на двоих. — Я знаю, — тихо говорит он, отгоняя назойливые тени прошлого. Хоть кто-то из них остался верен принципам. Когда секундной слабости пальцы разжимаются и теряют контроль, пацан выскальзывает из хватки. Петляет зайцем прочь. — Постой! А как же уговор?! Джейс тянет ладонь, будто может уцепиться за край куртки, нелепо дергается на месте. Форма сковывает движения, ружье мешает сорваться с нужной прытью, догнать и прижать пацана к земле. Получить ответ, необходимый, как воздух. Джейс слышит отрывочные слова, брошенные на ходу: — Ищите там, где глаз Зауна встречает рассвет. — Что это значит?! — кричит вслед до звона в ушах. Но ответа нет: маленькая фигурка скрывается среди руин, будто и не было. Оставляет наедине с бессмыслицей. Джейс запрокидывает голову, промаргивает соль в глазах и сжимает кулак до онемения пальцев. Травится бессилием, как травился кислотными парами. И ради чего? Очередной шарады без ключа? Смешок застревает в глотке: Виктор издевается над ним, водит кругами и лабиринтами по тупикам, и пропасть между ними шире химтекового шва. Серое Небо дробится сквозь влагу в глазах. Джейс вглядывается в него: на полированной глади ни контура, ни проблеска в мутном и плотном, залитым от края до края. Солнце не восходит здесь. Здесь нет солнца.

_______

Ключ в замке идет туго. Джейс не был в лаборатории полгода, с того дня, как Виктор сбежал и она утратила формальный статус мастерской. Оборудование перевезли по просьбе в другое крыло, остальное бросили собирать пыль. Работать здесь дальше было бы кощунством (не большим, чем трусливая попытка Джейса спрятаться от реальности в других стенах). Когда дверь поддается, вязкая темнота схлопывается за спиной, растревоживая призраков. Они прячутся под серые простыни, накинутые поверх меловой доски, забиваются под диван и половые щели — каждая деталь здесь хранит иррациональное число ассоциаций. Джейс делает пару несмелых шагов. Удивительно, как быстро из второго дома место превратилось в тюрьму разума и как подходяще он вписывается в обстановку. Вместо звуков машинерии висит тишина вставших часов. Джейс смахивает слой пыли с верстака, подтягивает стул и дергает выключатель единственной лампы. Склоняется над столом, как склонялся еженощно несколько лет подряд, сталкиваясь с чужими локтями и взглядами. Гладит царапины (помнится, у Виктора дрогнула рука) и накрывает книгой поверх. Обложка выцвела, но по контурам букв можно прочесть название: «История Зауна». Бездумно листает оглавление. Какая-то часть сознания верит: среди потрепанных страниц найдется подсказка, если «Глаз Зауна» не плод детской фантазии или название борделя. Другая убеждает — здесь он оставит остатки рассудка. Пацан мог соврать, а мог ошибиться. Мог и то, и другое. Стоит дописать про Виктора пару строк на полях: «Он был причиной моей самоненависти и хорошим человеком», только карандаша под рукой нет. Сошло бы за эпитафию. Эхо возвращает Джейсу горький смешок. Если тайным планом Виктора было свести его с ума, эксперимент можно считать удачным. Стал бы спасать сейчас? Сквозь закольцованные мысли пробивается шуршание страниц, отматывая время назад… — Мы зашли слишком далеко. Мы оба, — решительно говорит Джейс, складывая руки на груди. Закатное солнце погружает лабораторию в полумрак, и только Ядро пульсирует в установке, переливаясь сине-фиолетовыми жилами непонятной материи. Нагнетающий свет искусственного. Джейс отводит взгляд — смотреть в бездонную сердцевину физически неприятно. После вмешательства Виктора оно напоминает орган, вырванный у живого существа: кровящий сгусток пустоты. Что именно он сделал с Хекскором, Джейс предпочитает не спрашивать, как предпочитает не спрашивать зачем. Достаточно того, что Виктор сделал с собой. Позади него пляшут кривые тени, вычерчивая знакомо-незнакомый силуэт, и по позе понятно: Джейса не ждут здесь. На обобщенном «мы» он поджимает губы. — Напротив, не сняли даже верхов. Странно слышать подобное от человека с молотом: помнится, ты неплохо с ним управляешься. Он скрещивает ноги, опираясь бедрами на столешницу: шелест металла едва различим за дыханием Джейса. Он упустил момент, когда их споры перешли в открытую конфронтацию, а из лаборатории исчез костыль и незримая целостность. Но он много чего упустил в погоне за амбициями и новыми шевронами не солдату, но полководцу. Кажется, наверстывать поздно. — Так что считай, мы оба перевыполнили план, — пожимает плечами Виктор, глядя в раскрытый блокнот без капли интереса к разговору. — И это твой ответ? — А чего ты ждал? Потери — неизбежная часть любого эксперимента, — когда Виктор поднимает взгляд, по радужкам бликует Ядро, делая их непроницаемо темными. Он больше не гнет спину в приступах кашля. Вместе со свободой движений пришел странный холод, будто Виктор успел обить себя железом изнутри. По правде, Джейс понятия не имеет, что ещё он успел: от прежнего осталась бледность кожи и решимость, с какой он выверял реагенты и объяснял, почему Джейс не прав. — С каких пор ты называешь смерть человека потерями? Очки Скай лежат на столе, аккуратно завернутые в платок. — С тех пор, как ты перестал считаться с моим мнением. — Я всегда был на твоей стороне, — цедит Джейс, подавляя импульсивное желание подойти ближе и смахнуть окоченение с Виктора. Задеть за живое, встряхнуть и вытряхнуть эмоции по заученным схемам взаимодействия. Но в алгоритме закралась ошибка, и вина мешается со злостью в отвратительный коктейль. — Ты убежден в этом, как и в прочих вещах, в которых нельзя быть уверенным до конца, — флегматично и сухо. Виктор откладывает блокнот, трет виски, будто от разговора ноет голова. Дистанция в несколько шагов кажется непреодолимым препятствием, ответной баррикадой, вытроенной для него лично. — Видишь ли, пока ты играл в героя, я много думал о будущем Хекстека. Одна жизнь — ничто на фоне спасения тысяч других. Ни моя, ни чья-то ещё. Я совершил чудовищную ошибку, но сожаление не вернет Скай, как не вернуло ничего, о чем я жалел… Он осекается, смотрит сквозь Джейса со странной безучастностью. Складка между бровей становится глубже. Губы почти не шевелятся, когда Виктор продолжает мысль: — Кощунство — лишать людей потенциала Хекстека из личной слабости. — Должно быть, ты сошел с ума. Ядро трепещет у него за спиной, расходится острыми пиками и собирается воедино вновь. Противится чужой воле, как противится сам создатель. — Отнюдь. Но если тебе легче обвинить в своих промахах меня, пусть так, — Виктор оживает, разгибает колени, будто думает подойти ближе и заглянуть в глаза. Теперь не снизу вверх. — Ты хочешь принимать решения, но не хочешь — последствий, а теперь пришел учить меня? Взаимный упрек отзывается болезненным тычком под ребрами. Чувство знакомо: на мосту и после Виктор не произнес лишнего, смерив тяжелым взглядом, но сейчас не станет щадить. Джейс расправляет плечи, одергивает рукава: готовился к диалогу, а вышла дуэль. Кто в ней безоружен, не понять. — Можешь ненавидеть меня за молот, совет, Заун и все, что считаешь нужным, но признай: то, что ты сделал, аморально. На этой фразе Виктор хмыкает с несвойственным пренебрежением и подходит вплотную, склоняя голову к плечу. Изучает от корней волос до ладоней, сжатых непроизвольно в кулаки, будто видит впервые. Ждет удара? В его задумчивости Джейс узнает отголоски чего-то старого, дружеского, и китель жмет в груди, а тело горит до кончиков пальцев. — Точка зрения зависит от перспективы, мистер Талис, — размыкает он сухие губы, сотрясая воздух, застывший в промежутке лиц. — Мораль — удобный костыль для закона, но ты ведь никогда не опирался на настоящий, сравнивать не с чем. — Поверить не могу… Я хочу найти общее решение, а ты читаешь мне лекцию? Виктор проглатывает вопрос, не вникая в суть. Встречный застает врасплох. — Ты готов пожертвовать другими, находя удобное оправдание, но готов ли мной? Сквозь прерывистое дыхание Джейса утекает решимость поставить точку в разговоре, и голос предательски дрожит на слог: — О чем ты, черт? — Уничтожь Ядро, я не буду тебе мешать. Статичным взглядом его проверяют на прочность. Холод бежит по спине забытым ощущением. Виктор отступает на шаг, на промежуток для сомнения, обманчиво хрупкий снаружи, подобно закаленному стеклу. О его заостренные скулы можно порезать палец, о взгляд — самоуверенность. В секунды молчания Джейс не находит ни нужных слов, ни сил схватить долото и всадить в Ядро с размаху. Хватило бы мгновенья, не хватило… Чего? Виктор улыбается ему устало и как-то вымучено. — Так я и думал. Последний разговор оседает встревоженной пылью на коже. Джейс трет виски, прикрывая глаза — буквы расплываются чернильными пятнами. Наутро Виктор исчез, оставив недосказанность и проклятый кулон на память, а память изъела Джейса изнутри. Он трясет головой, пока улыбка Виктора не тает окончательно. Впивается взглядом в абзац: «Культура и символы». «Древние империи неизменно приходят к своему закату, но наследие Шуримы и былое величия Ошра Ва’Зауна можно отыскать в городе и по сей день. Уцелели некоторые изображения и статуи: Четырехрукая черепаха. Статуя олицетворяет мудрость богов: в двух руках черепаха держит чаши с водами жизни, другие две тянет к небу. Предполагается, ранее там находился солнечный диск, который в последствии был утерян или разрушен. Второй примечательной статуей является Око или, как его называют местные жители, «глаз Зауна». Согласно традиционным трактовкам, дошедшим к нам с древнешуримского языка, Око являлось священным символом познания истины. Шуримцы верили, что оно направляет их к первопричине всего сущего и ведет к созиданию». Джейс промаргивается, перечитывает абзац и моргает снова. Сдергивает с шеи кулон, рассекая кожу. Внизу страницы, у самого края, расположен маленький рисунок, похожий на нечеткий набросок. Несколько линий и вписанный полукруг — не разобрать смысл, как ни приглядывайся. Джейс кладет кулон поверх столешницы. Дорисовывает фрагмент пылевым следом, достраивая очевидную асимметрию лучей. Поворачивает горизонтально, сверяясь с рисунком, и вкладывает камень из своего браслета поверх, в пустую нишу. Глаз Зауна. Огромная глыба из валунов, покрытая мхом и копотью, в самом низу Антресолей, куда не суются и крысы. Настолько старая и заброшенная, что ни у кого не возникнет мысли задирать голову, рассматривая целиком. «Ты упрощаешь сложное и усложняешь простое, теряя суть». Если встать возле статуи и повернуться на восток, взгляд упрется в скалу, заволоченную туманом. Если «глаз Зауна встречает рассвет», Джейс знает, где искать. От непроизвольной улыбки трескаются губы.