Глаз Зауна

У Глаза Зауна оплывший контур величия и густая поросль на ресницах, рассыпанных каменной крошкой у подножья. Ни цветов, ни писем — он взирает с исполинской высоты вдаль, забытый и брошенный почитателями. Джейс гладит валун по трещинам, забирается пальцами внутрь, словно от соприкосновения станет легче, пропускает холод и неровности сквозь перчатку. Другой рукой пропускает цепочку, заправляя кулон под нагрудник. Камень не хранит личного, изуродованный от времени и химозных осадков. Отсюда до солнца расстояние в несколько световых лет, до Виктора — десятки шагов, если свернуть по узкой тропе в туман. Джейс идет, не чувствуя твердости под ногами, пока не упирается взглядом в кованные ворота. Замирает, по-глупому боязливый. В тишине слышно, как стекает дождевая вода, и где-то вдали фоном чеканит отбойник мусорной станции, сравниваясь с сердечным ритмом. В окнах дома за забором горит свет. Джейс снимает перчатки, дышит в холодные ладони и хватается за прутья. Процеживает вдохи через респиратор, снимая и его: ноздри щекочет сыростью с привкусом дизельных выхлопов, и реальность момента впервые выбивает из колеи. Воздух слепляет легкие и гортань. Джейс давит кашель, смазывая лбом влагу ворот. Упирается в преграду с малодушной мыслью намотать кулон на забор и уйти. Створка отъезжает с протяжным скрипом. Что он скажет, если не знает, пришел каяться или винить? Звонка на двери нет, как нет уверенности: толкнуть вполсилы и надеяться — заперто. Джейсу стоило перестать надеяться. В коридоре встречает пара ботинок и пальто на крючке, лавочка, потрепанный зонт в подставке. Пыльный костыль. Извещатель на стене молчит — Джейс идет дальше, на отзвук механического гула и тонкую полосу света. — Ты всегда держишь дверь открытой? — улыбка растекается по губам нервозной неуместной линией, словно она способна сойти за приветствие или стук. Спадает, стоит Виктору поднять голову. Он сидит за верстаком, зажимая отвертку в повисшей без движения руке. — Только когда бояться некого. Ничего не происходит: голос Виктора спокоен, но мир смыкается вовнутрь, и воздух становится вязким, за спиной Джейса тихо скрипит дверь. В лаборатории царит полумрак. Сквозь единственное окно сочится зеленоватый свет, не дневной — химический, выхватывая стрекочущие механизмы и фигуру создателя. — Тебя нелегко найти, — Джейс упирает ружье между полок, сцепляя руки в замок — так не дрожат. — Я вроде как известный преступник, пришлось принять меры. От неловкого движения локтем с полки падает книга. Десять секунд, двадцать, минута. В переливах чужих зрачков отражается движение суставного шарнира — Виктор мастерит протез. Клац. Джейс подтягивает к себе колченогий табурет, оседает весом на точку опоры между колбами и рядами книг. Точка в чужом пространстве, занятая без спроса. В голове шумит — Виктор не разгибает спину, не поворачивается, не удивляется, подкручивая гайки. Сосредоточенный и холодный, как древнее изваяние. — Можем пропустить обмен любезностями. Зачем ты пришел? — Поговорить. В банке рядом с Джейсом плавает чья-то печень. Он не шевелится. Сверлит взглядом: Виктор худой, выпирающие кости прорисовывают тело там, где металл не успел его оплести, болезненно-бледный, будто слепок себя прежнего. Будто с их встречи прошли годы. Напряжение выдает его подрагивающий подбородок, но фиолетовые пальцы перебирают детали с ловкостью пианиста. Идеальная кинетика стали. К столу прикручен «Коготь»: раз в десять секунд третья рука припаивает звенья, прорезая тишину лазерным лучом. В промежутке Джейс сглатывает громче, чем хочет. — Разве советнику нужен повод для ареста? — бесцветно произносит Виктор, задерживая взгляд на форме миротворца. Происходящее волнует его не больше упавшей книги. — Я не буду тебя арестовывать. Во всяком случае пока. — Внушает доверие. «Коготь» выстреливает лазером с шипящим звуком. Клац. Разговор не клеится: неправильный, неживой, как усохшие органы в банках. Как сам Джейс: одетый по чуждой форме, пришедший по неясным причинам и задвинутый на полку среди заспиртованных образцов «новой парадигмы». Недоласканный пёс, прибившийся на знакомый запах. Что-то из старой жизни. Джейс кашляет в кулак, ища самообладание. — Я был в твоем доме. Облазил каждую вонючую канаву в Зауне от Антресолей до Сточных Ям. Месяцы… — пальцы непроизвольно сжимаются, но прежде, чем Джейс успевает открыть рот, Виктор вскидывает свободную руку. Железная замирает следом без приказа хозяина. — Вчера ко мне принесли мужчину. Рабочий, он шел домой, когда проводили очередной рейд: трясли склад Пинкертона в Зафабричье. На допросах миротворцы избили его: кому-то показалось, он похож на меня, — новостная сводка звучит без оттенка. — Они обознались, но кровоизлияние в мозг — критичное повреждение. Виктор встает с механическим шумом и впервые смотрит в глаза: нечитаемый, тяжелый взгляд. Джейсу стоит усилий не ответить тем же. — Грязь, вшивый мусор. Кому есть дело до гибели случайного рабочего? Наплодят еще, Заун всегда зализывает раны. Кто знает сколько людей дохнет под Серым Небом каждый день, — Виктор поджимает губы. — Его жена рыдала у меня несколько часов, предлагая за спасение всё: от медной посуды до шестерёнок. — Я не знал, — Джейс почти не врет: решение возобновить рейды принимали единогласно, но никто не давал миротворцам особых полномочий. — Разумеется. Ты не знал, как исполняются приказы. Он был не первой жертвой слепоты Совета и не будет последней, — в голосе сквозит холодное раздражение. — Но ты ведь пришел говорить о другом, верно? О чем-то более важном. О Ядре, о долгих поисках, о том, почему я ушел. — Сбежал, — поправляет Джейс. — Как угодно, формулировка не имеет значения. В сущности, ничего больше не имеет значения — я отказался от бремени ученого во имя прогресса и стал ученым во имя человеческого существа. Нравится тебе это или нет. — Неужели? — смеется Джейс сдавленным невеселым смехом. — «Ученый во имя человеческого существа», а сам ты кто? Образчик высшей инженерной мысли? Невозможно помогать людям, отрицая их природу, Виктор. «Коготь» возобновляет работу с прежним ритмом. Виктор дергает щекой. Когда он поворачивается к свету, на шее бликуют свежие пластины, пронизанные прозрачными венами мерцания. В горле у Джейса першит. — Природа ошибается. Я жив не благодаря её стараниям, а вопреки, и я не нуждаюсь в советах человека, который… — Который не прошел твой путь? Не припомню, когда ты успел заразиться высокомерием. — Выдержка Джейса распускается раньше, чем мысли слетают с языка. — О, я прошел достаточно. Подрывы жилых кварталов, Пилтовер в огне. Джинкс, Светлячки, террористы-энтузиасты и химозная дрянь в руках мальчишек на улицах. Я пожертвовал многим, чтобы прийти сюда. Прийти не как советник или миротворец. Как бывший друг. Джейс выпрямляется, делает шаг навстречу, выстраивая хлипкий мост. Он все еще выше Виктора, смотрит сверху вниз, но превосходства нет. Никогда не было. Желтые глаза светятся упрямством, и в груди теснит: на дне полого сердца Джейса плещется злое разочарование, пока Виктор черпает из него яды, чтобы извлечь квинтэссенцию. — Мир несправедлив и жесток, ни мы, ни Хекстек этого не изменим. Дай человеку палку, и он превратит её в оружие, игра с магическими блестяшками была обречена. На мое место пришел бы другой… — И поэтому ты выбрал соучастие. — И поэтому я сожалею, — устало вздыхает Джейс. — Ты восполнил мой опыт страданий сполна. Цена уплачена. Виктор замирает. Обдумывает признание, раскладывая на составные части, пока мысли Джейса крутятся в центрифуге и отлетают ударными импульсами. Мгновенье тишины переходит в вечность. Кажется, он забывает моргать, считая веснушки и родинки. Когда Виктор размыкает губы, сухой голос дробит слоги: — Твои идеалы не прошли проверку на прочность. Я преступник, ты палач, роли давно розданы. Ты пришел зря. Точка. Воин должен уйти ни с чем в свою сверкающую башню, оставив волшебника кроить цветные нити мирозданья. Но Джейс не воин, а Виктор не волшебник. Артефакты одни на двоих. Джейс расстегивает цепочку, вынимает кулон из под нагрудника и выкладывает на ладони, ближе к свету. На секунду чужие зрачки ширятся, вспыхивают неподдельным удивлением, и маска хладнокровия расходится, обнажая живое. Приподнятые брови, цепкий взгляд, продольная складка на лбу. Раньше с таким выражением Виктор рассматривал схемы рун, чертил формулы в попытке свести неизвестные и запально спорил о вероятностях. Джейс — утраченный фрагмент прошлого. — Глаз Зауна привел меня сюда. Ты привел. «Он напоминает мне о корнях». Виктор тянется к цепочке, но прежде, чем коснуться кончиками пальцев, отдергивает руку. Эфемерным жестом Джейс касается его вылинявшей души. Своя жмется к рёбрам. — Не думал, что ты сохранил. — Я сохранил намного больше. Лазер замолкает, и пульс рикошетит Джейсу по вискам. — Сантименты… — медленно начинает Виктор. Потирает переносицу архаичным жестом и, кажется, объясняется больше перед собой. — Боль привязанности и боль утраты, поиск истины… Цепь нерациональных решений. Кто-то теряет, а кто-то находит. — И в чем истина? — осторожно спрашивает Джейс. — В отказе от чувств. Торжестве человеческого «Я» над биохимическими процессами мозга, — он ломано смеется. — Ты должен был прийти ко мне за избавлением, лекарством. Но ты ведь никогда не делал так, как должно? Джейс улыбается уголками губ — вопрос риторический. — Я упрощаю сложное… — И усложняешь простое, теряя суть. Когда Джейс подается вперед, Виктор вздрагивает, но не отшатывается. Позволяет очертить по скуле к линии полупрозрачных губ, поймать лицо в ладони. Отражение — в радужки. Механизм вибрирует, открывая зазор, и детали соударяются. Смазанный поцелуй горчит, жжется, бередит. Бьет эмоциями всех оттенков, вскрывая нервные окончания до аксонов. Точка. Обоюдная капитуляция. В тесноте дыхания образуется вакуум, и сердце пропускает удары, прежде чем Джейс смыкает губы, сползая к холодной шее. Плечо Виктора острое. Пальцы, которыми он гладит по волосам — грубые. Какофония встаёт в унисон. Повернув голову, Джейс замечает на полке маску: она смотрит в ответ полыми глазницами. «Когда мы снова встретимся, перемирия не будет». «Когда мы снова встретимся, будет война». Истина открывается Джейсу эмпирическим парадоксом. Никто не произносит ни слова.