Своя война

Она и впрямь возвращается пару недель спустя, когда он снова подменяет бармена, и в этот раз вместо грубостей сразу пять или шесть человек демонстративно покидают Долю Ангелов и под тяжелым взглядом Дилюка тихо-тихо прикрывают за собой дверь. Устроившись на прежнем месте возле обновленной стойки из светлого дерева, Эола задумчиво постукивает по краешку своего бокала — только кубики льда в ее вине звякают жалобно. — Возможно, я отомщу, разорив ваш бизнес своими визитами. — Занесу в неизбежный убыток, — отмахивается Дилюк. — Придется терпеть, — почти весело вздыхает она, когда ей приносят с кухни заказанную тарелку горячих закусок. — У меня все равно нет выбора. Ни клиенты, ни рыцари, ни сам архонт — хотя уж кто-кто, а бард-бродяжка отродясь не стал бы никого травить за грехи отцов — не навяжет ему своих суждений ни силой, ни тем более потерей в деньгах, но объяснять ей это он точно не собирается. Рана зажила, шрам потерялся среди других — у Эолы больше нет доказательств чтоб связать его с Полночным героем, одни подозрения, в которые все равно никто не поверит. Но уговор есть уговор, хоть они и не в Ли Юэ. Его слово — камень. — Непросто это — не возненавидеть в ответ? — вдруг бросает Дилюк вскользь. На мгновение Эола отвлекается от созерцания закусок. — Кто вам сказал, что я не ненавижу? — с наслаждением она принюхивается к запаху горячей еды, становясь похожей на самую обычную мондштадскую горожанку; только пепельно-голубоватый отлив волос да горделивый наклон головы — вбитое на подкорку ничем, похоже, не стереть, не вымарать — выдает в ней беглую аристократку. — Я отомщу им всем когда-нибудь, мастер Дилюк. Просто потом. Позже. Хмыкнув себе под нос, Дилюк уже занимается другим клиентом. Его собственная злость глубока и застарела, но даже то что Эола Лоуренс идеально воплощает в себе все то, что он не выносит в людях, отступает на второй план. За ней весьма занимательно наблюдать, и нет, в ее редкие визиты в Долю ангелов они никогда не заговаривают нарочно. Подавая ей одуванчиковое вино со льдом, он принципиально не утруждает себя вежливыми замечаниями о погоде, о последних сплетнях и иной светской болтовней — словно невзначай Эола роняет какое-нибудь острое, отвратительно меткое и провокационное замечание, с которым он просто не может не поспорить. В свою очередь она не желает оставить за ним последнее слово. Иной раз она уходит перед самым уже закрытием. Неглупа, остра на язык и наблюдательна — капитан разведроты Ордо Фавониус. Благородная госпожа Лоуренс. Эола. Иногда ему кажется, что она нарочно приходит только в те вечера, когда он за стойкой в Доле Ангелов, иногда сам машинально ищет глазами пепельно-голубую макушку, склоненную над вином, и не против перекинуться парой небрежных словечек. В другой раз народу немного уже не по ее вине — гроза распугала и холодный дождь, и по правде Дилюк больше пялится в счета чем что-то полезное делает. Просто уже привычно говорить с Эолой Лоуренс только так — косвенно, побоку, за компанию с чем-то другим. — Самый равнодушный и холодный человек в Мондштаде — и не смотрите на меня с ненавистью… — задумчиво щурит Эола свои необычные глаза, глядя то на вино в своем бокале, то на него. — Хотя терпеть не можете ни аристократов, ни Ордо Фавониус. Ее плащ промок, инеисто-голубоватые волосы тоже — но в бокале как обычно позвякивают кубики льда; каждый раз Дилюк привычно уже дает ей вино со льдом и даже не спрашивает, но сейчас этот лед в бокале отчего-то его раздражает. Даже бледно-голубое мерцание Глаза бога, скрепляющего ее плащ застежкой на плече, выглядит холодно. Ее перчатки небрежно валяются на стойке — обхватившие влажный от холодный испарины бокал ладони кажутся ледяными, побелевшими. Изящные, светлые пальцы с практично и безжалостно обкорнанными под корень ногтями, грубые мозоли от двуручника на ладонях… Ради блага Мондштада Эола Лоуренс жертвует многим — может это и есть между ними то самое странно общее. Только в отличие от любимого им Дилюка Мондштадт никогда не полюбит ее в ответ. Ругнувшись мысленно, он кладет на бокал руку так чтоб не задевать ее холодных пальцев, все равно задевает и это почему-то ощущается словно настоящий ожог. Разорвать касание не получается. Температура поднимается медленно, очень медленно, или просто лопнет стекло, лед в нагретом вине тает и плавится. — Ой! — наконец, тихо вскрикивает Эола, но с бокала упрямо не убирает пошедших красными пятнами пальцев. Должно быть, привычная к совсем другим стихиям она чувствительна к жару так же как он сам ко льду. — Так сильно тебя раздражаю я или символы Ордо Фавониус на моей форме, мастер Дилюк? — тихо смеется она, касаясь горячего вина самыми краешками губ, и уже с наслаждением прикрывает глаза длинными, инеисто-голубоватыми ресницами. Без всякого милосердия он усмехается, уже склонившись вновь над своими бумажками. — Большинство рыцарей, поверь, что одно, что другое раздражает еще больше. Как и аристократов. А мне между стороной гадюки и стороной жабы слишком уж получается тяжело выбирать. Запрокинув голову, Эола смеется громче, беззаботнее, привлекая к ним внимание немногих посетителей и говорит что так и быть, в следующий раз, может, придет в гражданском.