Своя война

Она действительно приходит в платье перед самым уже закрытием — в черном, строгом, украшенном только резной камеей у ворота; побрякушка стоит как пол-таверны, должно быть, а ее кожа кажется особенно светлой, почти прозрачной. Хотя высокие сапоги и чулки на ее бесконечно длинных, стройных ногах обычно смотрятся ничуть не хуже. — Не слишком ли поздно для прогулок в таком виде? — демонстративно и сосредоточенно Дилюк вытирает со столиков невидимые пылинки и крошки, поднимает стулья. — Таверна, кстати, уже закрыта. По-детски разочарованная гримаска на серьезном обычно лице Эолы выглядит немного смешно.  — Под покровительством благословенных ветров Барбатоса… Я все же рассчитываю на свой бокал вина, мастер Дилюк. Не вынуждай меня снова прибегать к грязному шантажу. Ну, судя по тому в каком состоянии сегодня выпроваживали Венти из таверны, он едва ли способен покровительствовать кому бы то ни было, а угрозы звучат уже давно по меньшей мере бессмысленно, и оба они понимают это. Но одуванчиковое вино она все равно получает — в этот раз безо льда. — Платье тебе к лицу, — замечает Дилюк, не глядя как она с обычным изяществом устраивается на высоком стуле в своем платье и расправляет на округлых коленках подол. Брови Эолы приподнимается в недоумении. — Это комплимент? — Нет, констатация. Прическа, к примеру, ужасна. Машинально она тянется поправить короткие, выбившиеся из-под черной повязки пепельно-голубые пряди и тут же встряхивает головой с беззлобным смешком. — Опасно говорить такое, притом что мой меч больше твоего. — Суть не в размерах а в умении, — машинально хмыкает он. — А это флирт? Пурпурно-золотистые глаза Эолы распахиваются шире, и будь все неладно, зачем он вообще это ляпнул? Зачем эти двусмысленные игривости? Он держится легкомысленно и глупо как Кэйя — уж точно совсем, совсем не комплимент. — Нет, — отрезает Дилюк. — Хорошо, — локтями Эола упирается на шероховатое, теплое дерево и кладет острый подбородок на сплетенные пальцы. — Я не люблю флиртовать. Предпочитаю не тратить время на всю эту ерунду. — Практичный подход, госпожа Лоуренс. Со странным, тревожно-волнующим ощущением Дилюк сует руки в карманы и отгораживается от нее барной стойкой. Помогает не слишком. Все получается как-то нежеланно, нежданно и совсем непрошенно — она, привстав, тянется, он наклоняет голову, и ее губы, теплые, неожиданно мягкие для той, кто большую часть времени проводит на вылазках со своим отрядом, охотно, податливо раскрываются навстречу. Да, это действительно как ожог, соприкосновение льда и пламени в одной точке, и по коже одновременно жар и озноб, когда ее пальцы касаются его щеки, его руки сжимают ее плечи почти больно, должно быть. Слишком давно он не делил с кем-то постель, почти полностью забыв про эту сторону жизни, эту немудреную потребность ради куда более важного. Ради своей долгой, бесконечной войны — с Бездной, с Фатуи, с чем угодно, что несет угрозу этому городу… Но сейчас тело напоминает о себе требовательно, алчно. У Дилюка даже не получается быть нежным по-настоящему. Под поцелуями ее шея и плечи покрывается красноватыми следами, похожими на ожоги — Эола не кривится, не жалуется. Только жмется теснее, обнимает, шире раскрывает глаза, когда он собирает подол ее платья на талии — вздрагивает лишь когда его пальцы скользят по влажному, горячему… Проникают внутрь, где слишком узко и тесно — совсем не так как он ожидал для ее возраста. Побольнее прикусив губу изнутри, Дилюк заставляет себя отстраниться и нахмурившись, смотрит в ее потемневшие, почти испуганные глаза. — Думала, я настолько чурбан что не замечу? — Притворись что не заметил, пожалуйста, — просит Эола неожиданно тонким и ломким голосом. — Не делай все еще хуже чем есть. Просто притворись что не заметил и продолжим. И налей мне немного вина, потому что, если честно, мне немного не по себе. Щит ее улыбки на глазах трескается. Губы припухшие, яркие на бледном — бледнее обычного лице, и взгляд… тревожный, привычно готовый к незаслуженной обиде, к удару в подставленное уязвимое место. И как бы неправильно это все ни было, Дилюк просто не может с ней так. В конце концов, они оба взрослые люди, и если Эола знает что делает… И если ему хочется этого так сильно, что он готов взять это за оправдание. — Нет, — сжимает он ее лицо в широких ладонях, прежде чем снова раскрыть ее губы языком для еще одного поцелуя. — Мне не нравится когда от тебя пахнет вином. И ты заслуживаешь по меньшей мере чистой постели. В глазах Эолы вспыхивает прежний веселый азарт и жар. — Меня вполне устроит и стол. Или барная стойка, раз уж ты ее все равно поменял. Даже в первый раз она оказывается очень чувственной и податливой — удивительно нежной для надменной аристократки. И еще жадной. — Хочу еще, — настойчиво бормочет Эола, устроившись на нем, когда после они приходят в себя прямо на полу посреди разбросанной одежды. Она заводит руки за голову, тянется, отчего ее полные груди призывно выпячиваются, ерзает. Невольно Дилюк сглатывает. В паху тянет, член снова становится твердым, и ощутив это она изгибает распухшие губы в довольной улыбке. Кончиками пальцев он ведет по ее твердому животу, обрисовывает округлости груди и все же заставляет себя с неохотой убрать руку. — Нет. Тебе будет больно, а я не люблю причинять боль без нужды. Этим и без меня есть кому заняться. Недовольно Эола дуется: она крепкая, она рыцарь, воительница, а не какое-то там желе мятное. Ее руки с любопытством скользят по его телу — по пересечению шрамов на груди, на плече, поцелуй заглушает не слишком уже убедительные возражения. Ладно, справедливости ради Дилюк не слишком упрямо сопротивляется. Утром он чувствует себя совершенно выжатым. Во всем теле блаженная пустота и легкость — сейчас бы лечь и поспать хоть пару часов, но новый день с его заботами уже ждет их обоих. Уже слишком много поблажек было сегодня для одной ночи. Накинув на голое тело его измятую рубашку, Эола стоит у окна — небо над спящим городом еще бледно-серое, туманное, немного печальное. У нее усталый вид и под глазами тени, пепельно-голубые волосы в беспорядке, и наверное сейчас надо что-то сказать, что-то уместное, правильное чтоб сгладить шероховатости и обоим идти дальше, но это никогда не было его сильной стороной. Как сказать что его сердце слишком давно такое же холодное как ее ледяные клинки? А среди его долгой, долгой войны уже ни для чего иного не осталось достаточно места. Жесткие пальцы Эолы вдруг касаются его рта. — Не надо, — вновь надевает она улыбку как щит и держит спину очень ровно. — Не говори, пока мы еще ничего не испортили. Долг зовет, мастер Дилюк. Ее губы припухли, а на светлой, нежной шее темнеют следы его поцелуев — Дилюк надеется лишь что не был слишком груб и отчего-то испытывает странное, немного щемящее чувство, от которого в груди ноет. В попытке затереть это чувство словами он прижимается губами над ее ключицей.  — Твоя кожа похожа на морскую пену. — Это точно комплимент, — решает Эола, откинув голову так что пепельно-голубые волосы рассыпаются по воротнику рубашки. Ее светлая, почти прозрачная кожа пахнет теплом, чуть-чуть потом и солью, впрямь напоминая Дилюку о морской пене на песчаных берегах в заливе Сокола, и мгновение назад он был уверен что насытился и пресытился даже, что они оба насытились друг другом, но он снова жадно целует ее шею, и плечи, и ложбинку между грудями. Сквозь закушенные костяшки пальцев у Эолы вырывается тихий смех, а потом стон… Их хватает на еще один раз, а потом Эола уходит и не пытается поцеловать его на прощание как будто и не было ничего, и ничто в таверне уже не напомнит ему об этом. Только на светлом дереве новой барной стойки остается ее камея.