Своя война

Запечатав в конверт, Дилюк отправляет ей украшение с мальчишкой-посыльным, но конверт возвращается неоткрытым — разведрота с капитаном Лоуренс уже покинула город. Это в общем, неважно, как и все что случилось — не важно; он не глядя бросает конверт в ящик стола и забывает о нем недели на две, а может на три. Только по вечерам взгляд невольно цепляется за свободное место у стойки, где она любила сидеть вечерами. Без привычно острых реплик, без пепельно-голубого отлива волос… Когда разведрота, наконец, возвращается, и Эола снова приходит в Долю ангелов за своим вином со льдом перед самым закрытием, он ждет пока посетители не расползутся, наконец, по домам и молча вкладывает конверт в ее затянутую в перчатку ладонь. Она выглядит похудевшей, немного потрепанной — на бледном лице пурпурно-золотые глаза кажутся огромными; надо бы глянуть что там осталось на кухне и покормить. — Никогда не думала, что чем больше занимаешься этим, — с совершенно невозмутимым видом сжимает она возвращенную камею в руке. — тем больше хочется. Невольно Дилюк хмыкает. Нельзя сказать, что сейчас он тоже не думает об том, что они делали в тот раз на этой стойке, на столе, на шершавом, деревянном полу. И о том что эти высокие сапоги и чулки на ее длинных, стройных ногах смотрятся потрясающе горячо. Воспоминания отдаются в паху тянущим жаром, а прохладные пальцы Эолы все тем же ожогом касаются его щеки. — Как думаешь, мастер Дилюк, твой секрет стоит еще одной ночи? Его все еще бесит ее принадлежность к Ордо Фавониус — все становится лучше, когда он оставляет ее нагишом. Спинкой стула удобно подпереть дверь чтоб никто не вошел — Эола почти беззвучно стонет под ним, кусая свою ладонь; собственное дыхание, рычащее, запаленное, отдается в ушах. — Я шантажирую мужчину, вынуждая его спать со мной… — глубокомысленно замечает она позже, водя кончиками пальцев по его груди. — Это так, так… прекрасно. Всем порекомендую. От ее невозмутимо-мечтательного тона Дилюк не выдерживает и фыркает: — О, я так страдаю… Губами он снова касается ее плеча — и да, будь оно все неладно, Эола права: чем больше они занимаются любовью, тем сильнее, тем ярче хочется, и конечно, можно себе запретить, наотрез отказать в удовольствии, но зачем, если ненадолго поддавшись, они оба остынут в разы быстрее. Остынут, пресытятся до оскомины, но пока… Пока они встречаются в редкие свободные ночи, пользуясь одним из его городских убежищ, и Эола опасно шутит, что Маги бездны сегодня будут искать Полночного героя Мондштадта впустую. Даже узкая, жесткая кушетка все же лучше чем пол или барная стойка. — Твои ноги красивые, — замечает Дилюк, осторожно разминая ее потянутую в очередной вылазке лодыжку, когда они лежат в постели. — Должно быть, многим в городе покоя не дают по ночам. Приоткрыв один зажмуренный от удовольствия глаз под пепельно-голубой челкой, Эола криво и совсем неизысканно усмехается углом рта. — В основном когда я отвешиваю кому-нибудь изрядного пинка. Думаешь, просто найти любовника в городе, где ты среди всех отверженный? В последний раз, когда я зашла достаточно далеко… В общем, он поспорил что отымеет заносчивую аристократочку и предоставит приятелям доказательства. С тех пор я не пыталась. — И все равно доверилась мне? — Возможно, ты даже убьешь меня, если в этом будет необходимость. Но не предашь, — безмятежно смеется Эола, приподнявшись на локте, и вдруг тянет его к себе. — А если я ошибаюсь, то, пожалуй, давай сделаем это достаточно грязно. Так чтоб мою мерзкую семейку удар бы хватил, если все всплывет на поверхность… Нет, не надо, — совсем не солидно взвизгивает она, когда Дилюк устраивает ее длинные ноги на своих плечах и соскальзывает губами с ее живота между ее бедер. — Что ты делаешь? Серьезно, пожалуйста, нет… Это слишком. Впрочем, ее возражения быстро превращаются во все более громкие выдохи, а запястья, которые он с силой сжимает, обмякают, уже скоро она сама впивается короткими ногтями в его руки, извивается, ахает… Когда он ложится рядом, ее бледные обычно щеки краснеют как спелые яблоки, а под ресницами прячется забавное смущение. — Я не это имела в виду. — Тогда, будь любезна, в следующий раз излагай свои пожелания с более подходящей аристократке внятностью, — очень серьезно говорит Дилюку, слизывая остатки ее вкуса с еще влажных губ. Соленое, терпкое море и бледно-прозрачная пена, и такой хрупко-прочный лед… Прохладная ладонь Эолы вдруг накрывает его твердый член. — Тогда как насчет… Тебе делали это благородные дамы из знатных семей? С азартным огоньком в глазах она целует Дилюка в губы, и в шею, немного медлит на животе, кончиком языка изучая на ощупь шрамы. А потом не слишком уверенно обхватывает губами его член, и он забывает сказать что в целом разницы нет. Не слишком уверенно, но любопытно она пробует его на вкус, скользит языком по стволу, то и дело поглядывая на лицо Дилюка из-под ресниц. — Эти распущенные аристократы, — выдыхает он сдавленно, когда ее рот, горячий и влажный, обхватывает его член теснее. Ладонь ложится на ее затылок, путается в пепельно-голубых волосах. Оскорбленно и весело распахнув глаза, Эола пытается что-то сказать, и Дилюк невольно смеется. — В благородных домах не учат что говорить с набитым ртом некрасиво? В отместку ее пальцы, сжимающие его член становится холоднее, рот по контрасту кажется обжигающе горячим. Она вбирает его глубже, почти упираясь носом в его живот, и все что еще Дилюк хотел сказать тает в острой и пламенной волне, прокатившейся вдоль хребта. Приходится все же признать — пока что друг другом они не пресытились. Еще нет.