Своя война

На улицах они проходят мимо друг друга с нарочито серьезными, равнодушными даже лицами. Но когда Эола приходит в Долю ангелов перед самым закрытием и как обычно усаживается за барной стойкой, может, впервые он с удивлением отмечает что утихает странное, неприятное чувство, досаждавшее весь месяц, пока она снова пропадала на очередной вылазке. Это что, выходит, он скучал? Выходит, он в ней теперь нуждается? Осознание болезненно обжигает изнутри колючими льдинками. Дилюк ни в ком больше не хочет нуждаться. Ни к чему хорошему это не ведет. Никогда. Не сейчас, не во время его войны, но перестать думать что он хочет ее поцеловать все равно не выходит. Не получается не желать коснуться ноющими от лихорадочного жара пальцами ее прозрачного, чистого, прочного льда. С трудом он заставляет себя отстраниться, кладет руки на шероховатое еще дерево новой барной стойки; вслух что-то неопределенно выдает про поставку, которую срочно надо принять. С непонимающим и немного обиженным видом Эола устраивается за маленьким столиком в темном углу почти пустой таверны, пока он с нарочной дотошностью дает указания Чарльзу, и напрочь забывает что говорил, когда ее ладонь соскальзывает с полированной столешницы, касается под платьем колена и внутренней стороны бедра и поднимается выше… Сбившись с мысли, Дилюк снова повторяет сам за собой под озадаченным взглядом бармена, трет переносицу и, сдавшись, неохотно бросает что, кажется, заболел. Ничего не может с собой поделать. Эта холодная женщина из сияющего, на слом самого прочного льда — изнутри жаркая, нежная, чуть-чуть сумасшедшая. Внутри крошечной кладовки со старыми винными бочками пахнет виноградом и одуванчиками, деревом и пылью; устроившись на бочке, Эола запрокидывает голову, кусает губы, когда он вбивается в нее как одержимый, до синяков сжимая светлые, прохладные бедра и плечи. Удовольствие накрывает обоих огненной вспышкой, как будто десяток пирослаймов разрывается в кладовке разом. Губы нежно касаются его щеки, прослеживают линию судорожно сжатой челюсти, обжигая поцелуями словно искрами. На мгновение Дилюк позволяет себе сгореть, рассыпаться пеплом чтоб после собрать себя заново. Только чьи-то шаги и смех за стеной белым шумом отдаются в пустой голове. — Так значит я все-таки могу вывести тебя из равновесия, — тихо и весело выдыхает Эола ему на ухо, пока он тщетно пытается выровнять сбитое напрочь дыхание. — Это все отсутствие моей формы, уверена! — Без нее тебе куда лучше. Как и без клейма фамилии Лоуренс. — Так легко это не изменить. — Легче чем кажется. — вдруг роняет он, не подумав. — Смени ее на мою. Это должно было быть шуткой — не очень удачной и не очень умной, может, но в этот раз Эола вздрагивает вместо того чтоб как обычно ответить трезвой иронией и насмешкой. Молчит долго, очень долго. Только тепло ее дыхания он чувствует на вспыхнувшей разом щеке. Зачем… Зачем он вообще сказал это? Чтоб все разом сломать и испортить? Очертить грань между тем, как оба они определяли то что обрели так случайно, и тем, чем было оно на самом деле? Даже если б случайно вырывалось то, чего он хотел, о чем думал, не решаясь себе самому толком признаться… — Прекрати это, Дилюк, — вдруг шепчет Эола еле слышно. — Пожалуйста. Не делай еще больнее чем есть. Мне… мне ведь тоже есть какой-то предел. Изящная, безупречная, точно изо льда выточенная — но он вдруг отчетливо ощущает уязвимость ее брони, точку слома, которой коснулся так небрежно и так нечаянно. — Я люблю тебя, Дилюк Рангвиндр, — бесстрашно и убийственно прямо вдруг признается Эола — рубит сплеча, вопреки обычному не прячась за щитами и разговорами о сделках и мести. — Люблю тебя так сильно, что это даже страшно — вот так любить, страшно и больно немного. Я ведь, честное слово, никогда, никогда не хотела любить тебя так. И ничего я не хотела бы сильней чем встречать с тобой рассветы после самых темных ночей. Остаться в твоем доме и днем и на улице держать тебя за руку. Может даже родить когда-нибудь сына с твоими глазами и волосами… Но спрятаться от всего за твоей спиной — это роскошь, позволить которую я себе не могу. — Мир не сошелся на Ордо Фавониус клином, — хмурится он, понимая что говорит не те слова, совершенно не те. — Знаю, — порывисто лбом прижимается она к его лбу. — И уважаю то что ты делаешь для Мондшатада и то как ты это делаешь, считай, в одиночку. Но это моя война, я сама развязала ее, Дилюк — с Ордо Фавониус, с моей семьей, с целым городом, и я уже не могу позволить себе роскошь отступить. Или окажется что вся моя жизнь до тебя попросту не имела смысла. Большим пальцем он мягко проводит по ее мокрой щеке, стирая капли. В один момент женщина из прочного на любой, даже самый сильный удар льда рассыпается трещинами безвозвратно, истаивает горячими, солеными каплями слез, и едва ли сможет для него прежней остаться. Но, наверное, предпочти она тихий островок предложенного им мира своей личной войне — он бы сам уже не смог ее лю… Нет, обрывает себя Дилюк на едва не сорвавшегося с губ мучительном слове и по буквам меняет его на другое, ответь Эола иначе, он бы сам не смог уважать ее так. За право с честью носить символы Ордо Фавониус она уже слишком дорого заплатила, как сам Дилюк отдал не меньше, чтоб не касаться даже их тени уже никогда. Но даже если он так упрямо, так отчаянно запрещает себе давать чувству внутри верное имя, от этого оно уже никуда не девается, и только впивается в душу крепче волчьих крюков и больнее зазубренных стрел.