Вместе в одиночной камере

Ты дорожишь Цзян Си, Сун Цютун, не наоборот.

Ты дорожишь им, но ты не будешь для него особенным.

Он твой спаситель, он твоя поддержка, не наоборот.

Ты для него один из многих…

Ты для него не единственный.

Ты никогда не был настолько хорош, чтобы привлечь его внимание.

Ему жалко тебя. Вот и все.

Ему жалко тебя… Поэтому он так подбирал слова утром. Поэтому принял часть вины и на себя тоже.

Ему жалко тебя.

Но даже это ни на что не влияет.

Суть останется неизменной.

Он тебя не любит.

Он не станет тебя любить насильно.

Ты не будешь для него особенным.

Как бы ни старался.

Ты для него один из многих…

Ты для него ошибка.

Ты и для него тоже ошибка…

Поэтому…

Не доставляй неудобств…

Отойди в сторону, дай Цзян Си вздохнуть спокойно.

Докажи свои чувства тем, что больше не станешь навязываться.

Отойди в сторону, Сун Цютун.

Отойди…

Позволь и Цзян Си (как когда-то Наньгун Сы) стать счастливым.

Цзян Си заслуживает лучшего.

Самого лучшего!

А ты разве хоть сколько-то подходишь под это описание?

Даже близко нет.

И рядом не стоял.

Поэтому…

Отойди в сторону, Сун Цютун.

Отойди.

Так всем будет лучше…

***

Дата: 22 августа

Это какая-то из форм мазохизма. Абсолютно точно она. Иначе и не назвать… Потому что как еще объяснить то, что Сун Цютун уже который раз за сегодня открывает не ясно по какой причине еще не заблокированный или по крайней мере не переименованный чат с абонентом «Мой волчонок».

Архив памяти

Наньгун Сы: — Я отказываюсь от сделанного тебе предложения. Я ставлю точку. Я люблю другого! Всегда любил… Ты… Увлечение. Не более. Доступный вариант. Быстрый и беспроигрышный. Вариант, в котором я был уверен на все сто. Вариант, с которым не пришлось бы сильно стараться. Ты был мне удобен. Но на этом все. Все!

Конец записи

Сун Цютун уже который раз за сегодня открывает чат с абонентом «Мой волчонок»… «Мой волчонок»… Не мой… Нет… Уже нет… Хотя почему «уже»? Он никогда, судя по всему, им и не был… Сун Цютун открывает чат и смотрит на присланную ему вечером последним сообщением фотографию. Фотографию — цветное приковывающее к себе взгляд клеймо в череде монохромных иероглифов текстовых смс. Фотографию совсем еще крохотного малыша, пару-тройку месяцев отроду. Малыша, одетого в смешной серый костюмчик с милыми плюшевыми неоново-зелеными антеннками-ушками на капюшоне. Малыша-альфочку…

Архив памяти

Свой собственный голос: — А что ты думаешь насчет детей? Гипотетически, естественно.

Наньгун Сы, поморщившись так, словно бы ему в ноздри резко ударил омерзительно-едкий запах: — Зачем все усложнять? Все же идеально. Мы свободны от всех обязательств. Дети только пару часов в день прикольные и милые создания, а все остальное время — это быт и скука смертная. А ты еще и фигуру испортишь. Нельзя рисковать такой красотой. Дети для тех, кому заняться нечем. Развлекаться не умеют, вот и пытаются хоть как-то жизнь себе разнообразить.

Конец записи

Сун Цютун открывает чат и смотрит на присланную ему вечером последним сообщением фотографию. Смотрит… И никак не может сам для себя определить… Что именно он испытывает? Боль? Злость? Отчаяние? Обиду? Но самый главный вопрос… Испытывает ли он это именно потому что видит перед собой фотографию или же она не имеет к его состоянию никакого отношения? Испытывает ли он это именно потому что видит перед собой фотографию или же все, что сейчас происходит внутри него, — последствия отказа одного дорогого сердцу человека... Цзян Си… И понять, отличить одно от другого действительно сложно. Нереально сложно. Отличить так же невозможно, как сделать выбор между двумя совершенно одинаковыми вещами. Однако… Однако разобраться необходимо. Необходимо знать наверняка. Научиться отделять в этом запутанном двоичном коде нули от единиц. Научиться расставлять приоритеты. Научиться слышать и безошибочно определять собственные эмоции… Научиться для того, чтобы двигаться дальше. Чтобы позволить самому себе попытаться оставить хоть что-то позади. Выдрать из кожи этот глубоко загнанный осколок… Выдрать и, обработав рану, попробовать ее залечить… Попытаться, избавившись хотя бы от части гнетущего прошлого. Попытаться… Ради себя, ради своего туманного, но все же будущего. Попытаться… Стоит. Абсолютно точно стоит. Решение принимается почти мгновенно. Сун Цютун делает то, что уже давным-давно должен был. Давным-давно должен был, но боялся, сомневался, оттягивал до лучших времен, тем самым лишь усугубляя нынешнее положение вещей… Сун Цютун делает то, что уже давным-давно должен был. Он отвечает Наньгун Сы. Отвечает впервые после стольких лет молчания. Отвечает коротко и лаконично. Отвечает… Отвечает: «Поздравляю! Он настоящий красавец». Отвечает и с бешено колотящимся сердцем тут же выходит из вкладки мессенджера. Отвечает и чувствует невероятное облегчение, словно бы одномоментно сбрасывает давящий на плечи многокилограммовый груз. Чувствует невероятное облегчение, но вместе с этим ощущает и распускающееся в черепной коробке беспокойство. Беспокойство, обусловленное тем, что его план может не сработать. Или, что еще хуже, пойти не по задуманному им сценарию. Но… Сделанного не воротишь. Сделанного не воротишь, и ни к чему не обязывающий ответ Сун Цютуна запускает цепочку теперь уже непоправимых и довольно закономерных, исходя из всех переменных, событий. Событий, начинающихся тогда, когда несколько минут спустя отправленное им сообщение оказывается прочитанным.

***

Вам поступило новое уведомление от абонента «Мой волчонок».

Открыть?

Действие будет необратимым…

***

Выдержка из чата

Мой волчонок: … Мой волчонок: Мы должны увидеться. Сто процентов. Когда ты можешь? Завтра? Послезавтра? Пожалуйста. Удели мне время…

Вы:

Хорошо. Завтра в обед у меня будет пара часов.

Мой волчонок: Отлично. Спасибо. Спасибо, Цютун! Мой волчонок: …

***

— Порченый товар! Голос одновременно и знакомый, и нет. Голос, пробирающийся под кожу. Голос, струящийся льдом по венам. Голос насмешливый. Обвинительный. Как лязг холодного оружия, заставляющий своей звенящей громкостью инстинктивно поморщиться. — Да-да, подходящее выражение. Именно что порченный товар. Голос издевающийся. Умело играющий интонациями. Играющий интонациями, словно жонглер фосфоресцирующими в темноте разноцветными кеглями. Голос своей излишней театральностью превращающий все сказанное в дешевую, срежиссированную не самым талантливым творцом, отвратительную постановку. Но… Но не делающий ситуацию легче. Не придающий происходящему комичности или несерьезности… Совсем наоборот… Усугубляющий все до крайнего предела. До точки невозврата. До того, от чего Сун Цютуну так хочется сбежать. Но он не в состоянии. Он на коленях. Его… Парализовало. Лишило воли. Вернуло в самый страшный кошмар… Туда, где он не он. Где нельзя пошевелиться. Нельзя полностью владеть своим телом. Где все происходит против его воли, и с этим… С этим ничего нельзя сделать… — Тебя же натурально поюзали и вышвырнули за ненадобностью. Как игрушку. Как секс-куклу. Попробовали, удовлетворили любопытство и на помойку. В утиль. С этим ничего нельзя сделать, кроме как по-убогому жалобно умолять: — Хватит, — умолять еле слышно, умолять хрипами, умолять, на репите повторяя одно и то же по замкнутому кажущемуся нескончаемым кругу. — Хватит, прошу. Но его не слушают. Наслаждаются. Упиваются собственной властью: — Хватит? Какой же ты жалкий… Думаешь хоть кто-то ценит тебя? Да и после всего произошедшего какого еще отношения к себе ты ждешь? Что за наивность? Или все же это тупость? Никто! — повышают громкость голоса почти до крика. Крика, резонирующего гулким эхом от скрытых в темноте, но все еще нависающих незримой угрозой стен. — Никто не будет тебя любить! И после этих слов… Сун Цютуна хватают за волосы. С силой. С лихорадочным остервенением. Хватают, тянут, вот-вот своей резкостью вырвут клок спутанных прядей на затылке. Тянут, запрокидывая ему голову. Тянут так, что в висках от напряжения начинает ломить. Тянут так, что слезные железы омеги тут же, отзываясь на поступающий от нервной системы сигнал о физической боли, вырабатывают выступающие в уголках глазниц соленые капли. Соленые капли, которые невозможно сдержать. Соленые капли — лишнее подтверждение его слабости. Беспомощности. — Сказать тебе правду? — Сун Цютун чувствует чужое дыхание на своем лице. Теплое. Не имеющее даже минимальных ноток какого-либо запаха. Оседающее на коже подобно пару, исходящему от горячей воды в набранной ванне. Сун Цютун чувствует чужое дыхание, но так и не видит говорящего. Не видит, хоть его глаза и широко распахнуты. Широко распахнуты и устремлены прямо в цель. Но… Вокруг лишь тьма. Непроглядная. — Сказать прямо? Ты шлюха. Для одного только и годная. Воспользоваться твоим телом, пока душа будет рядом с другим более достойным человеком. Человеком, заслуживающим уважения и любви. Вокруг лишь тьма… А системы ночного видения будто и вовсе выведены из строя. Не подчиняются мозговым импульсам. Не функционируют. Остается лишь слушать… Слушать, не имея возможности выключить звук. Не имея возможности оглохнуть. Остается лишь слушать… Слушать слова, которые неумолимо безжалостно, подобно ядовитым каплям, дозированно проникающим в организм через введенный в вену катетер, отравляют его мысли: — Как бы ты себя ни перетянул. Каким бы ты прекрасным внешне ни стал, люди чувствуют твое гнилое нутро. Люди знают тебе цену. Ты же дешевка. Низшая лига. Жалкий. Никому не нужный. Пристраивающийся к альфам в надежде, что хоть кто-то посмотрит на тебя. Заметит. Но ответь-ка. Ты им зачем? Неужели кто-то из них предпочтет тебя, когда рядом сотни других омег? Омег, не извалявшихся в помоях жизни. Омег без мерзкого прошлого, выворачивающего наизнанку при одном упоминании. Омег, о которых хочется заботится. Омег, которые будут восхитительными супругами, родителями. Омег, которым альфы, их мужья, будут безоговорочно доверять. Ох… Как же ты, бедняжка, стараешься. Как доказываешь всем вокруг. Какую хозяюшку из себя строишь. Как ты саморазвиваешься. Как согласно ножки свои кибернетические раздвигаешь. Только есть разница. По-настоящему достойным омегам можно быть такими, какими они хотят. Им не нужно палец о палец ударять. Их любят просто. Ни за что. Тебе подобное не светит. Как бы ты из кожи вон не лез. Ты все еще будешь неинтересным, доступным. Тем, кого получить проще простого. Проще, потому что не придется стараться. Поманить, пару добрых слов сказать, и все. Дело сделано. Никто не будет любить тебя такого. Никто не будет любить тебя. Люди могут хотеть твое тело, если их, естественно, привлекают твои бодимодификации. Люди могут хотеть твое тело, бесспорно, но… Тело-то твое с каждым годом теряет в цене. И даже оно… Даже оно, как показывает практика, никого рядом с тобой не удержит. Ты всегда был и останешься легковерной дешевой шлюшкой. Ты всегда был и останешься никому не нужным. А теперь… Делает паузу. Довольно затяжную. Делает паузу, ждет чего-то. Сун Цютун не видит, но точно знает, что лицо напротив сейчас пересекает широкая садистская улыбка. Улыбка довольная. Полная неприкрытого наслаждения. Улыбка человека, упивающегося происходящим. Ловящего кайф от каждого мгновения мучений своей жертвы. Втягивающего в себя чужую боль через тонкую пластиковую трубочку, как любимый напиток. Смакующего каждый глоток. Сун Цютун не видит, но точно знает, что лицо напротив сейчас пересекает широкая садистская улыбка. Точно знает и уже готовится к самому страшному… К худшему. Мысленно рисует всевозможные негативные сценарии своего незавидного будущего. Как вдруг… Звучит: — Подъем! А затем снова: — Подъем, Сун Цютун!

Подъем!

Подъем!

Тук-тук-тук…

Подъем!

Подъем!

Сун Цютун резче, чем следует, вскидывает голову.

Дата: 23 августа

Время: 09.51 am

Сун Цютун резче, чем следует, вскидывает голову. Вскидывает голову и чувствует, как по мышцам плечевого пояса мгновенно растекается тянущая боль. Боль, сковывающая. Такая сильная, как если бы каждое слово, услышанное в той, другой реальности, отпечаталось на его теле темным отзывающимся на каждое осторожное прикосновение к коже кровоподтеком. Сун Цютун резче, чем следует, вскидывает голову. Голову, которая по прошествии нескольких секунд после внезапного пробуждения кажется почти неподъемной. Налитой такой тяжестью, что если бы не адреналин, оторвать её от рук, где она до этого покоилась, не представилось бы возможным. Сун Цютун распахивает глаза. Функции зрительных модулей включаются в работу почти мгновенно. Он осознает… Он в салоне. Он все еще в салоне. В холле, если точнее. В холле, в котором и заснул вчера. Заснул, сидя прямо за своим рабочим столом. За своим рабочим столом, положив на него руки на манер твердой подушки, а затем уронив на всю эту инсталляцию из затекших конечностей голову. Заснул после того, как ушел из изолятора. Заснул после того, как несколько часов к ряду беседовал с Мо Жанем. С Мо Жанем, с этим балансирующим на грани обнуления мальчишкой. Мальчишкой, который ненамного (кажется, на пару лет) младше его, но воспринимающийся им еще совсем подростком. Мальчишкой, которому Сун Цютун, сам нуждающийся в том, чтобы с кем-то поговорить, ни с того ни с сего принялся изливать душу. Произносить вслух то, что его беспокоило. Проговаривать, разжевывая вроде бы и Мо Жаню, но одновременно и самому себе прописные истины. Самому себе, чтобы решиться на предстоящие жизненные перемены. Чтобы наконец-то принять очевидную, но такую мучительно-горькую правду. Хотя бы… Попытаться принять…

Архив памяти

Аудиозапись

Свой собственный голос: — Как выясняется, меня… Меня лично… Меня вообще никто никогда по-настоящему не любил…

Мо Жань: — Неправда. Не верю. Ты очень крутой. Я поражен, что очередь у салона за тобой не стоит с обручальным кольцами наперевес. Хотя Цзян Си упоминал, что они с парнями часто твоих ухажеров выпроваживают… Может быть, я просто не застал. Но честно тебе скажу, я бы сам, может, попытал бы счастье, если бы не встретил Юйхэна…

Свой собственный голос: — Вот так всегда. Всегда присутствует «если» и треклятое «но». Видишь ли. Кто бы что ни говорил, но есть слабостатусные представители, созданные для любви и брака. А есть подобные мне. Я постоянно слышу «ты красивый, веселый, эрудированный, классный, восхитительный, такой необычный» и т. д. и т. п. Но для сильностатусных представителей, как показывает практика, я чаще всего лишь повод забыться, прикольно провести время в приятной компании или же легкий способ насолить кому-то. Никто до этого дня всерьез не рассматривал меня как долгоиграющего партнера. Оттуда и выпроваживание из салона. Оттуда и игра «возбудим и не дадим». Зачем мне, к примеру, альфа, который, в процессе первой встречи заявляет, что очарован и готов принять меня в любовники, ведь муж его постоянно на сносях, и так как ему тяжело по первому требованию исполнять супружеский долг, он дал добро на появление в их доме живой секс-куклы? Зачем мне альфа, предлагающий покупать мои интимные фото за деньги? Зачем мне альфа, к которому в разгар свидания подлетает невесть откуда взявшийся омега и начинает истошно орать: «Кто эта блядина?», а потом я еще и в итоге оказываюсь виноват, потому что, видите ли, «приворожил несчастного». Подобных историй у меня хоть отбавляй. Иногда чтобы попасть в переплет чьих-то взаимоотношений, мне не надо даже с людьми сближаться или на встречи соглашаться… Вот ты, мой любитель подхалимажа, допустим, тоже сегодня завел со мной беседу, желая в каком-то смысле воспользоваться ситуацией, позлить своего сурового избранника, верно? Расслабься. Мне не привыкать, я не в обиде. Да и то, как меня видят и воспринимают, — моя вина. Ну или, что тоже вероятно, так как одно не исключает другого, — присутствие элемента патологического невезения.

Мо Жань: — Мне жаль. Мне правда жаль. Я… Я как-то и не подумал…

Свой собственный голос: — Брось. Говорю же, все путем. И без любви до обнуления у меня все очень даже неплохо. У меня… У меня есть я, а это уже успех. А также у меня есть андроиды. Они моя семья. Я их не покупал, они все попали ко мне при разных обстоятельствах. Чаще трагичных, конечно. Видишь ли, мало кто задумывается, но андроидов производят в слишком уж больших количествах, а это проблема, реальная проблема. Потому что потом… Добрая часть из них оказывается на улице под кислотным дождем. Или просто отдаются недобросовестными хозяевами в утилизацию, хотя все еще находятся в прекрасном рабочем состоянии. Люди относятся к ним как к вещам. Их выбрасывают. Забывают, где не попадя. Срывают на них свой гнев. Разбивают… Ломают… Я же… Я же стараюсь дать хоть кому-то из них шанс отработать свой век в любви и спокойствии.

Мо Жань: — Я уверен, что ты заботливый хозяин. И родителем был бы не хуже. Ты классно с тем омежкой сегодня ситуацию разрулил. Даже мое альфье сердце дрогнуло.

Свой собственный голос: — Мой потолок — быть аниматором для чужих крох, пока их папы или отцы делают себе бодимодификации в нашем салоне. Я люблю детей. Но для того чтобы быть достойным родителем, этого мало. Ничтожно мало.

Голос из прошлого: «Ни один нормальный сильностатусный представитель не рискнет брать подобную сомнительную личность себе в мужья. Да даже домой приводить стыдно, а уж юридически узаконивать отношения банально опасно. Ни один не захочет от такого омеги детей».

Мо Жань: — Покажешь мне?

Свой собственный голос: — М?

Мо Жань: — Покажешь мне свою кибернетическую семью?

Свой собственный голос: — Тебе правда интересно?

Мо Жань: — Мне нравятся андроиды. Может, сподвигнешь меня завести себе одного. Если я… Не обнулюсь раньше срока.

Свой собственный голос: — Ладно. Сам напросился. Потом не жалуйся.

Конец записи

Сун Цютун в холле, а рядом с ним: — Подъем. — Юйхэн собственной персоной. Юйхэн, нетерпеливо громко стучащий костяшками кибернетических пальцев по стойке администрации. — У тебя выходной. Езжай домой. И поживее. Распоряжение Цзян Си, чтобы ты под ногами не путался. Фраза: «Распоряжение Цзян Си» неожиданно бьет под дых. Бьет сильно. Бьет, поражая своей безэмоциональностью. Своей простотой. Бьет и Сун Цютун думает: «Вот так, значит? Дал задание? Даже не сам сообщил? Не нашел время? Подослал кого-то, чтобы со мной лично не взаимодействовать?» Фраза: «Распоряжение Цзян Си» — неожиданно бьет под дых. А прозвучавшая после: «Чтобы под ногами не путался» — и вовсе добивает. Добивает, оставляя после себя лишь зияющую в душе черную дыру. Пустоту. Пустоту, которую Сун Цютун даже спросонья чувствует каждой клеточкой своего тела. Каждой клеточкой своего тела, не успевшего отдохнуть за непродолжительный, скорее высасывающий, чем дарящий силы и успокоение на весь будущий день, сон. Сон, большую часть из которого Сун Цютун, как бывает при неожиданных пробуждениях, не восстановит в памяти. Зато ощущения, которые он вынужден был пережить, — запросто. Потому что они нисколько не отличаются от того, что он испытывает сейчас в реальности. Начинает испытывать… Начинает испытывать, когда внутренняя «пустота» постепенно (по мере того, как он собирает в голове по кусочкам пазл из событий, которые ему пришлось пережить за последнее время) заполняется чувствами всепоглощающей беспомощности перед обстоятельствами, пожирающей безнадежности, скручивающей желудок обиды. Чувствами… Чувствами, вступающими в реакцию с вскипающей на периферии сознания желчной черной завистью. Желчной черной завистью к человеку, у которого есть все, но который этого не ценит. В упор не видит, насколько он везучий сукин сын. К человеку, всегда позволяющему сказать в адрес Сун Цютуна то, что никто другой и не додумался бы. К Юйхэну. К Юйхэну, к поведению которого Сун Цютун после самой первой встречи испытывал лютую неприязнь, но которого так и не смог за столько лет полностью возненавидеть. Не получалось, как бы он ни старался. Гребаная слабостатусная солидарность. Гребаная слабостатусная солидарность и невероятное уважение к тому, что этот вечно треплющий ему нервы омега делает по жизни. К его таланту. К тому, как Юйхэн, несмотря ни на что, особенно на его пресквернейший характер, помогает другим. Помогает, позволяя им снова чувствовать вкус жизни. Но все это не мешает Сун Цютуну здраво оценивать его как личность. Оценивать не только по тому, как Юйхэн взаимодействует с ним, но и с окружающими. Оценивать, вспоминая все его конфликты, весь тот яд, что он разливал вокруг себя «спиритическим кругом». Только отгоняя тем самым не духов и демонов, а людей. Оценивать и до зубного скрежета завидовать ему. Завидовать тому, что Юйхэну достаточно просто быть, а не казаться. Ему можно не стараться. И все равно нашелся альфенок, который его полюбил. Полюбил чисто, по-детски наивно. Полюбил так, что за уши не оттащишь. Полюбил даже его… Его, Юйхэна, человека, стоящего сейчас прямо перед Сун Цютуном. Стоящего и сверху вниз смотрящего на него уже привычным (насколько подобное может быть привычным) презрительно-пренебрежительным взглядом. Взглядом, каким обычно окидывают доставленную недобросовестным поставщиком партию просроченных инжекторов. И Сун Цютун… Сун Цютун знает, что может ничего не говорить. Может просто надменно фыркнуть, плюнув «Принято» и, избежав дальнейшего взаимодействия, просто уйти, сделав вид, что не его это царское дело — тратить силы на идиотов. Идиотов, не заслуживающих больше одного слова. Идиотов, самостоятельно варящихся в клокочущей в них желчи и безумно раздражающихся, когда не получается заразить своим недугом еще и оппонентов. Сун Цютун знает, что может ничего не говорить. И в любой другой ситуации он бы, скорее всего, так и поступил… Своеобразная выработанная тактика… Выработанная тактика с вечно чем-то недовольным Юйхэном, кому Сун Цютун при первой встрече чуть показательно не снес лицо кибернетической ступней, довольно ярко продемонстрировав свои возможности. Довольно ярко дав понять, что с ним шутки плохи. После же… После же решил, что растрачиваться не стоит. Решил и выбрал максимально энергосберегательную форму общения. И в любой другой ситуации он бы, скорее всего, использовал именно ее…

Архив памяти

Аудиозапись

Цзян Си: — Я нечасто тебя о чем-то прошу, но, пожалуйста, не вступай с ним в полемику. Видишь, что не в настроении, — не обращай внимание. А я с ним поговорю, чтобы был сдержаннее.

Свой собственный голос: — Этого хватает ненадолго.

Цзян Си: — Значит, потом снова прочитаю ему лекцию. Мне не трудно. А вот разбираться в скандалах уже сложнее.

Конец записи

Но не сегодня: — Ничего еще сказать не хочешь? — с вызовом бросает Сун Цютун промеж чужих глаз. Бросает и, упираясь руками в стол, порывисто поднимается на ноги. Поднимается, чтобы сократить разницу в росте с собеседником почти до минимума. Оказаться лицом к лицу через стойку регистрации. Юйхэн, по всей видимости, не ожидавший подобного выпада в свою сторону, изламывает брови. Изламывает брови, сообщая: — Бабки тебе заплатят, — и правда, только после его слов Сун Цютун замечает висящее в уголке экрана нейроинтерфейса уведомление о пополнении счета. — Если не уже. А ни о чем другом разговаривать с тобой я не намерен. Времени нет на пустой треп, мне есть чем заняться, в отличие от тебя. Сун Цютун замечает висящее в уголке экрана нейроинтерфейса уведомление о пополнении счета и думает: «Вот так, да? Просто откупился, Цзян Си? Закинул деньги на счет… Оплатил ночь? Как деловой портовой шлюхе, оставил чаевые, отсканировав qr-код на прикроватной тумбочке? Хотя… Почему как… Мне же вчера все доходчиво объяснили… На что, собственно, я еще надеялся?» Думает, почти пропуская мимо ушей все то, что после фразы: «Бабки тебе заплатят», вылетает изо рта Юйхэна. Прочти пропуская, но все же суть того, что его словесно в очередной раз послали на все четыре стороны, улавливая. Улавливая и исходя из этого парируя: — Для тебя всегда было проблемой два слова связать без оскорблений. С тобой все давно понятно. Я по доброте душевной все не терял надежды, что хотя бы благодарность тебе не чужда. — Не желая здесь и лишней секунды больше оставаться, Сун Цютун рывком закидывает сумку на плечо. — Ладно, проехали. Не коротни только от чувства собственной важности и не проеби то, что тебе, неизвестно по какой причине именно тебе, подарила Судьба. Не проеби, другого шанса уже не будет. Он не может даже самому себе объяснить, почему произносит это вслух. Просто хочется. И все. Просто хочется озвучить то, что зацикленно кружится у него в голове. Просто хочется, и он решает не сдерживаться. Не сдерживаться в этот раз. В этот раз, когда у него нет никаких тормозов, не осталось ни одного сдерживающего фактора. Ответная реакция поступает мгновенно: — Это не твое дело, — шипит Юйхэн, выглядя при этом так, словно вот-вот вопьется своими острыми клыками Сун Цютуну в шею. Вопьется и не отпустят до тех пор, пока тот не испустит дух. — Что ты вообще?.. — продолжает с разъяренным придыханием. — Что ты себе позволяешь? «Мальчонке твоему болезному помогаю. И заодно тебе кретину». — остается невысказанным. Остается лишь утекшей мыслью в нескончаемом потоке сознания. Остается, когда Сун Цютун, наконец выйдя из-за стойки, советует испепеляющему его взглядом Юйхэну: — Водички попей, охладись, — и не дожидаясь последствий своих слов, широким шагом направляется к выходу. Направляется, на прощание издевательски-изящно взмахнув над головой рукой. — Адьос.

***

Его план прост. Наивен. Очевиден. Его план прост. Пока окончательно не накрыло осознанием произошедшего, пока не утащило в пучины отчаяния, нужно успеть разобраться хоть с чем-то. Подготовить почву. Подготовить почву, с которой потом, когда он более-менее придет в себя, можно будет работать. Успеть, для того чтобы в будущем было проще. Чтобы потом сказать самому себе из прошлого «спасибо». «Спасибо» за то, что подумал о нем. «Спасибо» за то, что позаботился о его благополучии. «Спасибо», потому что больше никто бы не сделал для него ничего подобного… Был еще один человек… Цзян Си… Был… Но сейчас все иначе… После случившегося все иначе… Его план прост. Главное… Главное не сломаться раньше времени… И успеть прикупить на часть получки приличный комплект одежды для предстоящей встречи… Что-то нерабочее… И что-то… Что он не носил два дня подряд, не снимая.

***

Бутик «Imperial palace»

Оплата произведена.

Ждем вас снова.

***

Косметический магазин «Royal beauty».

Оплата произведена.

Ждем вас снова.

***

Господин Сун!

Приют «Cyberbird 🦅» благодарит вас за оказанное доверие и поддержку.

Ваша помощь очень важна для нас.

Спасибо!

***

💬Чат 💬

Вы:

Есть местечко сегодня?

Скорая волосяная помощь: Только если для тебя. И только если вечером. В пять. Пойдет?

Вы:

Естественно. Примчусь на всех парах.

***

Дата: 23 августа

Время: 01.24 pm

Сун Цютун думал, что при виде Наньгун Сы не сможет вымолвить ни слова. Что его удивительное безразличное спокойствие, вдруг начавшее разливаться по венам в преддверии встречи, временно. Сун Цютун был уверен, что стоит ему взглянуть на некогда близкого человека, как он потеряется. Стушуется. Что речь застрянет у него в глотке, как прилипшая к слизистой гортани тоненькая рыбья кость. Но… Когда ему подают руку, помогая выйти из машины… Когда ему подают руку и, тепло улыбаясь, смотрят прямо в глаза… Сун Цютун понимает… Сун Цютун понимает, что не испытывает ровным счетом ни капли ни смущения, ни раздражения. У него не перехватывает дыхание. Ему не хочется сорваться с места и убежать, закрыв лицо руками. У него не возникает желания провалиться сквозь землю. Именно в этот момент, в этот самый миг Сун Цютун отчетливо осознает, что к этому человеку, к этому альфе, который когда-то являлся его другом, а некоторое время даже сексуальным партнером, у него ничего не осталось. Ни-че-го. К его словам разве что. К словам, которые навсегда остались в сознании Сун Цютуна подобно клейму на коже. Подобно выжженной на плоти стрекозе, все продолжающей время от времени напоминать о себе фантомной болью. К этому человеку у него ничего не осталось. Ни-че-го. К его словам разве что. Но не к самому Наньгун Сы. Наньгун Сы, восхищенно выдыхающему: — Вау, — и следом рассыпающемуся в довольно искренних, чуть взволнованных комплиментах, — Ты потрясающе выглядишь. Прямо как тогда… Вот точь-в-точь. Время над тобой не властно. Наньгун Сы, на которого Сун Цютун смотрит снизу вверх. Смотрит прямо, почти не моргая. Не пытаясь отвести взгляда. Смотрит… Думает: «А было ли хоть что-то между нами до этого? Было ли хоть что-то, кроме желания быть нужным кому-то? Было ли хоть что-то, кроме желания не оставаться одному? Была ли та самая сохранившаяся из детства дружба во взрослом возрасте искренней? Или именно это и был наш главный обоюдоострый самообман? Самообман двух раненых душ, цепляющихся за абсолютно чужих людей. Чужих людей, которых мы огульно, не разобравшись, все еще по привычке продолжали называть друзьями. Продолжали называть, боясь остаться никому не нужными… Боясь остаться даже без такого не самого стоящего окружения». Думает… И, приходя к неутешительным выводам в ответ на все свои мысленно заданные вопросы, размыкает губы: — Ты тоже прямо-таки светишься, — возвращает Наньгун Сы сдержанную, желающую выглядеть естественной, хоть и являющуюся фальшиво-наигранной улыбку. — Семейная жизнь тебе к лицу.

***

Чего и следовало ожидать…

Все дело в Цзян Си…

И только в нем…

Всегда было в нем…

И ни в ком больше…

***

Дата: 23 августа

Время: 05.02 pm

Чего и следовало ожидать…

Все дело в Цзян Си…

И только в нем…

Салон красоты встречает его тихой электронной музыкой и сладким ароматом ванили. Салон красоты, поход в который сегодня является для Сун Цютуна такой же авантюрой, как недавняя встреча с Наньгун Сы. Авантюрой, запланированной лишь для того, чтобы как можно дольше не оставаться в одиночестве. Чтобы как можно дольше не возвращаться домой… Хотя нет… У него нет дома. Чтобы как можно дольше не возвращаться на съемную квартиру. На съемную квартиру, принадлежащую Цзян Си…

Чего и следовало ожидать…

Все дело в Цзян Си…

И только в нем…

Салон красоты встречает его тихой электронной музыкой, сладким ароматом ванили. И… Только переступив его порог, Сун Цютун вдруг вспоминает, что всегда считал неимоверной глупостью при расставании делать себе новую стрижку. Всегда считал это чем-то из разряда бредовых идей желающих навести драматизма сценаристов и писателей. Бредовых идей, закрепившихся в общественном сознании именно благодаря масс-медиа культуре. И только-то. Не имеющих ничего общего с реальностью. Сун Цютун всегда считал неимоверной глупостью при расставании делать себе новую стрижку. Однажды не по своему желанию лишившись доброй части волос (хотя в тот момент подобное казалось не самой страшной потерей, учитывая что у него больше не было двух ног) Сун Цютун очень долго и старательно их отращивал. Берег как зеницу ока. Когда же много позже Наньгун Сы больше не стало в его жизни, а непрошенные импульсивные мысли о смене имиджа так и лезли ему в голову, он твердо решил не ставить над собой столь радикальных экспериментов. Созидание и самопознание — вот был его девиз. Созидание и самопознание с редкими незначительными (так, для разгрузки нервной системы) всплесками саморазрушения. Но тогда… Тогда как бы ни было тяжело. Как бы ни было временами одиноко. Как бы ни было пугающе-странно приходить в пустую квартиру… Не создавалось ощущения, что весь привычный мир вокруг рухнул. Он бесспорно пошатнулся, претерпел изменения, но он остался на месте. Как высотный дом, качнувшийся от не слишком сильного, но ощутимого землетрясения. Вещи попадали, люди испугались, но выверенная архитекторами конструкция выдержала натиск природного катаклизма. Но это было тогда… Сейчас же… Сейчас Сун Цютун не представляет, как после произошедшего в течение последних недель вообще можно вернуть все на круги своя.

Чего и следовало ожидать…

Все дело в Цзян Си…

И только в нем…

Как бы страшно это ни было осознавать, но Цзян Си…

Архив памяти

Цзян Си: — Не станем усугублять данную обоюдоострую ошибку в алгоритмах наших взаимоотношений.

Конец записи

Для него целый мир. Как минимум его эпицентр. Человек, подаривший Сун Цютуну его новое «я». Подаривший безвозмездно. Позволивший начать все заново. Все в окружающей его действительности вращается вокруг Цзян Си. Он и босс, и арендодатель, и помощник на все руки, и способ отвлечься, и крепкое альфье плечо, на которое до этого момента можно было опереться, и еще исполнитель множества других социальных ролей. Но самое важное. Он тот, кому Сун Цютун безоговорочно доверял… Доверял во всем…

Архив памяти

Цзян Си: — Ты-то трудность? Не льсти себе. Сам на меня запрыгнул. При запросе «рейтинг омег по трудности их получения» твоя фотография будет на последней поисковой странице. Если окажется в принципе…

Конец записи

Если бы реальность Сун Цютуна была планетарной системой, то Цзян Си был бы ее гребаным Солнцем. Гребаным Солнцем, способным как создать жизнь, так и отнять… Сейчас же… Сейчас Сун Цютун не представляет, как после произошедшего в течение последних недель вообще можно вернуть все на круги своя. Как можно вернуть то, что разрушено. Выжжено дотла. Как восстановить то, что пеплом сыплется сквозь дрожащие пальцы… Не склеить. Не собрать. Привычному укладу вещей пришел конец. И новая прическа… Новая стрижка как будто бы меньшее из всех зол. Что-то незначительное. Какая-то маленькая блажь. То, что в принципе в глобальном плане ни на что не повлияет. Но зато это то, на что Сун Цютун сам способен повлиять.

Чего и следовало ожидать…

Все дело в Цзян Си…

И только в нем…

Мысли резко обрываются. Его зовут. По имени. С чуть слышной в речи излишний жесткостью западного акцента. Зовут, и Сун Цютун, повернув голову к говорящему, приветственно-дружелюбно дергает уголком губ: — Привет, Мэй-Мэй!

Архив памяти

Аудиозапись

Несколько часов назад

Наньгун Сы: — Он копия Е Ванси. Вот просто миникопия. Я думал, все эти рассказы про «копировать-вставить» — выдумка.

Свой собственный голос: — Наверное непередаваемое чувство, когда твой ребенок похож на любимого человека.

[Пауза…]

Наньгун Сы: — Да что мы все только обо мне да обо мне. Ты как?

Свой собственный голос: — Все так же и все там же. Живу, работаю, даже, как ты мило заметил, выгляжу идентично. Ничего необычного.

Наньгун Сы: — Стабильность — это тоже прекрасно.

Свой собственный голос: — Да.

[Пауза…]

Наньгун Сы: — Но наверняка все замечательно на личном фронте. Мне просто не рассказываешь, чтобы не завидовал тому альфе, который все это время был рядом с тобой.

Свой собственный голос: — У меня никого нет. И не было. Понял, что пока отношения не для меня и стоит концентрироваться на другом.

Наньгун Сы: — Я надеюсь это не…

Свой собственный голос: — Дело не в тебе. Не бери на себя слишком много. Ты, конечно, тот еще дипломат. Но ты здесь абсолютно не при чем.

Наньгун Сы: — Слушай, я до сих пор в шоке. Я был уверен, что ты никогда мне уже не ответишь.

Свой собственный голос: — Скажем прямо, я тоже. Но некоторые обстоятельства подтолкнули меня к тому, что мы все-таки должны увидеться.

Наньгун Сы: — Я надеюсь, это не последний раз.

Свой собственный голос: — Как пойдёт.

Конец записи

— Ты прости еще раз за вчерашнюю ситуацию, — аки кибернетическая пчелка иностранного производства, кружит вокруг Мэй Ханьсюэ, подготавливая рабочее место. Клиенты идут один за другим, так что здесь нет ничего удивительного. Сун Цютун не против подождать. — Мы всем салоном перед этим мистером Фэнем прыгали. Что-то случилось у него. Он по нейроинтерфейсу поговорил с мужем и как с цепи сорвался. Так кричал… А потом еще ты с его сыном… Сун Цютун не против подождать. Сун Цютун не из тех, кого это смущает. Тем более, главное же результат, а хороший стилист по волосам на вес золота. Да и уж если так совпало, что вы с ним на одной волне, то за подобного специалиста стоит держаться всеми руками и ногами. Ведь в таком случае поход в салон превращается в увлекательнейшее времяпрепровождение. Именно поэтому Сун Цютун всегда выбирает проследовать к креслу, а не дожидаться вызова в холле. Так можно и подольше поболтать, и не беспокоиться о том, что придется опять куда-то идти. Можно сразу расслабиться. Можно сразу настроиться на предстоящую бьюти-процедуру: — Все в полном порядке. — Он ничего не сделал? — Мэй Ханьсюэ — сама обеспокоенность. — Ну… после? Мэй Ханьсюэ — сама забота. Мэй Ханьсюэ со своими собранными розовой заколкой-крабиком на затылке густыми светлыми волосами и в фирменном салонном фартучке. Прямо папочка, не иначе. А от «папочки» у Сун Цютуна нет желания ничего скрывать: — Накатал почти сразу же разгромный отзыв на мою персону, — сообщает он, но переводит все в шутку. — Мой первый негативный, могу гордиться. Переводит все в шутку, так как не видит никакого смысла тратить на столь незначительный пустяк лишние нервные клетки. Того не стоит… Других проблем хватает… Переводит все в шутку, потому что сам он не относится к этому серьезно. Но, кажется, только он один: — Истеричный ублюдок, — в сердцах выпаливает Мэй Ханьсюэ. — Только последние мудаки тыкают отсутствием детей кому-то в лицо, а потом еще и жертву из себя строят… Я вот с появлением сына такого себе никогда не позволял. Даже когда был на взводе. Даже когда у меня начинались серьезные проблемы с уже бывшим сожителем. Даже когда чувствовал, что еще немного и взорвусь. Ни-ког-да.

Архив памяти

Аудиозапись

Несколько часов назад

Наньгун Сы: — Знаю, что от меня это прозвучит несколько неправильно и несвоевременно. Но я спрашивал в смс, а ты не отвечал, как там мой кибернетический Волчонок?

Свой собственный голос: — Сейчас все хорошо, даже на лапках сам прекрасно держится.

Наньгун Сы: — Он у тебя с собой?

Свой собственный голос: — Не рискую теперь выносить его из дома. Повреждения были довольно сильные.

Наньгун Сы: — Я возмещу все траты за его восстановление, только скажи сколько…

Свой собственный голос: — Наньгун Сы. Я не возьму от тебя денег. Теперь это мой питомец, и только я за него в ответе. Однако… это мило, что ты за него переживаешь. Думаю, поначалу и он по тебе очень тосковал. Вы же были синхронизированы…

Наньгун Сы: — Одно могу сказать с уверенностью. С тобой ему сто процентов лучше. Спасибо, что несмотря ни на что выходил его.

Свой собственный голос: — Я не мог бы поступить иначе. Он же ни в чем не был виноват.

Конец записи

— Что сегодня делаем? — как бы между прочим дежурно интересуется из-за спины Мэй Ханьсюэ. Интересуется постольку-поскольку, так как думает, что прекрасно знает ответ. — Как обычно подровняем кончики? Освежим? Но его ждет сюрприз: — Сегодня особенный день. Так что… — заговорщически улыбается их общему отражению Сун Цютун. — Покороче, пожалуйста. — Насколько покороче? — упершись ладонями в спинку кресла с двух сторон от плеч клиента, уточняет Мэй Ханьсюэ. — На сантиметров семь-десять? — Нет, — покачивает головой Сун Цютун. — Вот так. И присылает подготовленный заранее референс мастеру на нейроинтерфейс. Референс, незамедлительно вызывающий довольно красноречивую реакцию: — У меня рука не поднимется. — В голосе Мэй Ханьсюэ слышится легкая дрожь. — Как можно… как можно срезать такие прекрасные волосы… Но Сун Цютун для себя уже все решил. Окончательно и бесповоротно: — Красота требует обновления. Мэй Ханьсюэ с секунду молчит. Испепеляет его сквозь зеркальную поверхность укоризненно-непонимающим взглядом. Потом вздыхает так тяжело, что волей-неволей закрадывается вопрос, кто из них больше переживает о предстоящей «потере». Вздыхает, но все равно неохотно соглашается: — Ладно. Поехали. — Энтузиазма в его словах, правда, нет и в помине, скорее, скорбь. — Но я буду плакать в душе. Рыдать даже. — Не нужно. Все, что ни делается, все к лучшему, — заверяет его Сун Цютун, напоследок сохраняя в архивах памяти запись о своем нынешнем образе, который совсем-совсем скоро останется в прошлом. Останется лишь искусственно зафиксированным в системе воспоминанием. — Новый этап жизни необходимо встречать с достоинством и обновленной прической. Только… — делает паузу. — Выключи отражение. Хочу увидеть результат в самом конце…

Архив памяти

Аудиозапись

Несколько часов назад

Наньгун Сы: — Слушай, скажу как есть. Мне все это время было невероятно паршиво от того, как я тогда некрасиво поступил по отношению к тебе. Я очень хочу — правда, хочу — как-то поддержать тебя. Что-то для тебя сделать. Как-то поучаствовать в твоей жизни.

Свой собственный голос: — Я, по-твоему, так сильно нуждаюсь в помощи?

Наньгун Сы: — Может быть, ты хочешь вернуться, но не знаешь, как, и я…

Свой собственный голос: — Куда вернуться?

Наньгун Сы: — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Здорово, что тебе нравится то, чем ты занимаешься, это прекрасно, но… Но это же не наш уровень, моя Осень. Неужели, неужели тебе не хочется вернуть себе статус… Прости. Я неправильно выразился. Прости.

Свой собственный голос: — Нет. Все правильно. Только я поправлю тебя, это не ТВОЙ уровень, меня сюда не приписывай, пожалуйста. Я все же на НЕМ уже довольно давно. Так что он вполне уже может считаться МОИМ уровнем.

Наньгун Сы: — Я не в этом смысле. Не обижайся только… Я не хотел задевать тебя или что-то вроде того, правда. Цютун. Ну ты же знаешь, что я никогда не смотрел на тебя свысока. Я просто очень и очень хочу помочь. Хочу, как лучше. Но… Давай, может, выставку тебе организуем, ты же наверняка продолжаешь творить. Или… Давай я проспонсирую какой-нибудь приют для андроидов. Или, вот, мне нужна няня. Ты же обожаешь детей. Ты рассказывал, что хотел устроиться когда-то на эту работу. Е Ванси будет безумно рад. И мы с тобой будем ближе друг к другу. Платить буду в два, нет, в четыре раза больше, чем ты получаешь сейчас. Мало? В пять…

Свой собственный голос: — Наньгун Сы. Спасибо за предложение, но мне ничего из этого не нужно. Когда я говорю, что у меня все хорошо, я это и имею в виду. Лучше ты сам себе ответь на вопрос: ты хочешь помочь мне или снять с себя груз вины?

Наньгун Сы: — Мы же друзья. Конечно, я хочу тебе помочь.

Свой собственный голос: — Хорошо, если вдруг когда-нибудь понадобится, я знаю, что могу к тебе обратиться. Спасибо.

Наньгун Сы: — Буду рад помочь тебе. В любое время.

Конец записи

Ему говорят: — Принимай работу. Как тебе? Ему говорят, и Сун Цютун отвечает абсолютно искренне: — Выше всяческих похвал. — Отвечает, рассматривая «нового» себя в сенсорной имитирующей зеркало поверхности напротив. — Такая… Такая легкость сразу. И правда… Давно он не испытывал ничего подобного. Такая легкость… Временная… Но очень приятная…

Архив памяти

Несколько часов назад

Наньгун Сы: — Ты был бы не против, если бы мы собрались в ближайшее время и выпили кофе. Только в более спокойной обстановке, не бегом. Сегодня все как-то сумбурно.

Сун Цютун: — Возможно, позже. Напиши мне через пару дней.

Наньгун Сы: — Супер, ловлю на слове. {Пауза} Черт. Важный звонок. Я сейчас отойду, поговорю. Ты только не убегай, ладно? Я должен тебя проводить, хорошо? Пять минут. Не уходи.

Наньгун Сы роняет это полное надежды умоляющее «Не уходи» себе под ноги.

Роняет прямо перед тем, как спешно унестись вон из ресторанного зала по направлению к открытой веранде.

Наньгун Сы роняет это полное надежды умоляющее «Не уходи» себе под ноги.

А Сун Цютун…

Сун Цютун ничего ему не отвечает.

Ничего не отвечает, во-первых потому что не видит смысла. Зачем кричать в удаляющуюся спину? Зачем тратить слова попусту?

Во-вторых, потому что точно знает, он не сможет сдержать обещание.

«Не сможет» — не совсем подходящее слово.

Не собирается — гораздо точнее.

Ведь он уже все для себя решил.

Все…

И окончательно.

Стоит только Наньгун Сы исчезнуть из поля зрения, как Сун Цютун призывно вскидывает руку.

Вскидывает, и андроид-официант не заставляет себя долго ждать:

— Чем я могу вам помочь? — невероятно приятным так и располагающим к себе голосом он озвучивает одну из множества фраз, генерируемых в моменте с помощью не самого продвинутого (так еще и специально, по всем предписаниям протоколов безопасности, ограниченного функционально, достаточного лишь для того, чтобы вести несложные диалоги с посетителями) искусственного интеллекта.

Сун Цютун без лишних колебаний ставит его в известность о своем намерении:

— Хочу оплатить счет.

Ставит в известность и добавляет почти тут же, предвосхищая следующий дежурный вопрос запрограммированного на любезность кибернетического представителя обслуживающего персонала:

— Все было очень вкусно, — моргает, подтверждая высветившийся на нейроинтерфейсе запрос на списание средств. — Мои аплодисменты шеф-повару.

Так…

За обед он заплатил. В долгу не остался. И даже больше, учитывая, что он закрыл весь счет, дополнительно оставив чаевые.

Теперь время переходить к последнему запланированному пункту в его личном списке необходимых к выполнению задач…

Теперь нужно…

— Передать что-то вашему спутнику? — внезапно интересуются у него.

— Читаете мои мысли, — радуясь тому, что не придется тратить время на лишнее объяснение, улыбается Сун Цютун. — Передайте… «Спасибо за встречу». И-и-и…

Спустя непродолжительную паузу заканчивает фразу:

— Вот это.

Заканчивает, протягивая андроиду зажатую между указательным и средним пальцами визитку.

Визитку — тонюсенький кусочек пластика.

Визитку именную.

Визитку — одну из тех, что на всякий случай всегда лежат во внутреннем боковом кармане его сумки.

Визитку, на встроенном с задней стороны экранчике которой Сун Цютун с помощью специального приложения оставляет всего две фразы.

Первую:

«Надеюсь, что теперь, когда я зафиксировал это в электронном виде, ты точно запомнишь».

И вторую:

«Я не люблю цветы».

Конец записи

***

Ты сам позволил этому произойти, Цзян Си.

И это не ты должен решать что бы то ни было, а Сун Цютун.

И только он.

Он честен с тобой, а ты…

Ты и сам знаешь…

Сун Цютун должен узнать то, кто ты.

Вы должны быть в равных условиях.

Он должен узнать то, кто ты.

Он должен узнать, даже если после этого не захочет на тебя взглянуть.

Даже если после этого ты будешь ему омерзителен.

Даже если тот, кто смотрел на тебя с теплом и нежностью, больше никогда не повернет голову в твою сторону.

Сун Цютун должен узнать.

Он должен понять.

Он должен узнать, чтобы не винить себя в произошедшем.

Чтобы не винить себя понапрасну.

Чтобы разобраться до конца.

Чтобы точно быть уверенным, что дело исключительно и только в тебе.

Чтобы, если и осуждать кого-то, то только тебя.

Вам нужно поговорить.

Поговорить, как бы тебе ни было тяжело.

Как бы ни жгло изнутри.

Как бы ни было мерзко произносить все то, что ты собираешься.

Сун Цютун должен узнать, кого все это время считал тобой.

Он должен узнать, кто на самом деле «Цзян Си»…

Кто его спаситель…

И кого он, к своему несчастью, умудрился полюбить…

И кто…

Кто тот альфа, который к своему же непомерному, какому-то животному ужасу привязался к Сун Цютуну в ответ…

***

Архив памяти

(Цзян Си)

***

Восемь лет назад

Крик

Крик

Крик

Кровь…

Много крови…

Ван Ечэнь распахивает глаза. Он смотрит в потолок. Смотрит в потолок своего рабочего кабинета. Домашнего рабочего кабинета. Где он сидит за столом, максимально откинув спинку кресла и смотрит в потолок. Смотрит, медленно моргает. Смотрит. Думает. Это единственное место в его собственном доме, где он сейчас может побыть в одиночестве. Единственное место, куда он сбежал за тишиной и спокойствием, чтобы закрывшись в стенах с шумоподавлением, посидеть одному. Чтобы позволить своему супругу насладиться обществом гостей. Гостей, которых сам Ван Ечэнь недолюбливает каждой клеточкой своего тела. Недолюбливает и ни за какие деньги не готов терпеть. Хотя… Тут даже, скорее, не люди виноваты, а все в совокупности. Все, что в последнее время происходит вокруг него, ему претит. Все ему стало ненавистно. Почему же «стало»? Было, только он слишком долго это принимал. Слишком долго методами проб и ошибок приходил к этому. Как же все достало. Как же уже осточертело… Вдруг… Шипят раздвижные двери. Шипят, а затем… — Ван Ечэнь! Громкий голос его дорого супруга. Легкого на помине… Дорогого супруга, как раз пару минут назад, по всей видимости, успевшего проводить своих друзей восвояси. И, судя по голосу, он на взводе… Снова… Как же достало… Как же все достало… — Я, по-моему, четко дал понять, что не хочу никого видеть, — даже и не удостоив вошедшего взглядом, продолжая с превеликим удовольствием изучать потолок собственного кабинета, чеканит Ван Ечэнь. — Я занят. И… Глупо надеяться, что это сработает. Глупо, но, тем не менее, сделать подобный предупредительный выстрел необходимо. Необходимо для того, чтобы потом претензий не было. Чтобы потом, когда что-то пойдет не так, точно знать: все возможное для прекращения предстоящего конфликта он предпринял. Глупо надеяться, что это сработает, поэтому иллюзий он и не питает. Поэтому нисколько не удивляется, когда слышит: — Занят? Правда? — Ван Ечэнь не может сказать точно, что раздражает его больше: бьющий по барабанным перепонкам звук чужого голоса или же стук каблуков с каждым шагом приближающегося к нему непрошенного гостя. — И что такое важное ты делаешь? Сидишь и протираешь штаны? Как скучно… Ван Ечэнь, подумав про себя, что вместо столь заезженной фразы можно было придумать что-то пооригинальнее, отзывается: — Рефлексирую. — Каждый вылетающий изо рта слог вынужденный, выдавленный из себя словно из тюбика подходящего к концу охлаждающего геля. — Это тоже часть работы, требующей хоть сколько-то интеллектуального труда, к твоему сведению, — добавляет тише, но не менее отчетливо, как мысли вслух: — Хотя откуда тебе знать. — Порефлексируешь потом, — с ним явно не намерены шутить. Отдающийся от стен гулкий звук каблуков замирает. Совсем рядом теперь. — Кусок не отвалится, если послушаешь меня. Посмотри на меня! Посмотри! Удар открытыми ладонями по рабочему столу. Удар… И Ван Ечэнь с тяжелым хранящим в себе раздражение выдохом приводит спинку кресла в вертикальное положение. Приводит и все же фокусируется на своем оппоненте. Фокусируется нехотя, всем своим видом так и выказывая нежелание продолжать диалог, выказывая явную незаинтересованность в происходящем. Фокусируется на человеке… Вернее… На силуэте человека… [Четкий образ был стерт из всех архивов за ненадобностью. Четкий образ был стерт, и осталось лишь то, что не позволит постоянно вспоминать его обладателя. Схема. Очертания. Силуэт.] На силуэте миниатюрном, но от этого не менее воинственно настроенном. На силуэте своего супруга. Супруга, упирающегося руками в поверхность стола — единственную преграду, сейчас разделяющую их, и склоняющего голову вбок: — Ответь мне! Почему я один должен отдуваться? Почему я один вечно должен краснеть? А ты… Ты!..— чуть ли не захлебываясь слюнями от поднимающегося по пищеводу гнева, указывает пальцем на двери. — Ты бросаешь меня один на один с этими стервятниками. — Ты сам же их и пригласил, — устало парирует Ван Ечэнь. — Я был про… Ему не позволяют закончить, с каждой секундой распаляясь все больше, хотя кажется, рубикон уже давно пересечен: — Мне, ты думаешь, не плохо? Я, ты думаешь, не задыхаюсь? Почему мне приходится терпеть все эти полные жалости взгляды, слушать про «вы уже двенадцать лет вместе и ничего, а когда дети», улыбаться тем, кто за спиной уже все наши косточки обсосал, — картинно всплескивает руками. — И почему все только сплетни пускают, что это ты мне изменяешь, не понимаю! Ван Ечэнь как бы невзначай интересуется: — Ты пришел просто поистерить, пар выпустить или все-таки с чем-то конкретным. Пауза… Несколько секунд глаза в глаза. Несколько секунд, заполняющих пространство вокруг плотным, так и чувствующимся в воздухе напряжением. Несколько секунд, спустя которые Ван Ечэню говорят: — Хорошо. Объясню нагляднее. — Говорят, чуть снижая громкость, но при этом не сбавляя напора. — Специально для тебя. Завести наследника — твоя работа. Это тоже твоя обязанность. Ты мой супруг. Ты несешь ответственность… — Погоди-ка. — Ван Ечэнь живет по принципу «ты мне — я тебе». Если его посмели прерывать, не дослушав, то и он не будет отставать. — Кажется, у меня где-то был список причин, почему же в нашем доме не раздается стук маленьких ножек. Я его набросал на досуге. — Демонстративно-артистично делает вид, что тянется к голографическому планшетному компьютеру, покоящемуся все это время на столе перед ним. Однако в последний момент, когда пальцы уже касаются корпуса девайса, одергивает руку. — Ах да, он короткий, всего из одного пункта. Мы ненавидим друг друга, дорогой. И в этом обращении ровно столько желчи, сколько он может себе позволить в него вложить. Ровно столько, чтобы залить до краев и еще позволить нескольким лишним каплям неряшливо стечь по покатым бортикам его метафорической емкости. И вроде бы подобное громкое заявление должно вызвать обратную реакцию. Но… «Дорогой», даже не пытаясь отрицать сказанное, в каком-то смысле не напрямую даже подтверждает его: — Все так живут. Все так делают, — не то уговаривает, не то уверяет Ван Ечэня в собственной правоте. — Ты веришь, что у Лянов любовь до гроба? А там уже четверо. А вот Чэны… — Так, может, пора кончать выдавать замуж против воли? — иронично предлагает вариант решения проблемы Ван Ечэнь. — А, нет, слишком сложно. Как же тогда приращивать капиталы. Не хочешь хотя бы с нашей стороны прервать этот порочный круг? — Хватит паясничать! — супруг снова повышает децибелы, свято веря, что этим сможет привлечь внимание, — Повторяю, так живут все люди нашего круга! Для Ван Ечэня данный формат взаимодействия с мужем не нов, поэтому он не теряет и капли самообладания: — Пусть живут те, кому не повезло появиться на свет. А я своего ребенка под это не подпишу, — заводит старую, уже изрядно заевшую пластинку. — Хочешь, чтобы он по праву рождения мучился так же, как и мы? С рождения был кому-то что-то должен? Были бы мы простыми корпоратскими работягами, набранными по объявлению, вопросов бы не стояло, штамповали бы детей быстрее, чем андроидов на производствах. Но нет. Мы не они! Я тебе уже говорил. Хочешь ляльку — дуй к любовнику, и вперед. Всех, кого наплодите, на себя запишу, не беспокойся. — Какая же ты мразь! — Ван Ечэню чудится, что еще немного, и он услышит скрип зубов, с такой силой его супруг сжимает челюсти. — Знаешь же, что твой папаша будет настаивать на генетической экспертизе. — Рявкает снова: — Какая же мразь, Ечэнь! — возводя глаза к потолку, обращается к высшим силам. — Что за чушь: «берите щенком, вырастите под себя». Взял вот на свою голову бракованного кабеля! Считая последнее заявление своего благоверного неимоверно забавным, Ван Ечэнь едко посмеивается: — Тебе меня впарили насильно. И у нас не такая большая разница в возрасте, так что данное чудаковатое правило на нас не распространяется. Да и, сказать честно, никудышный был бы из тебя дрессировщик. Пауза. Снова. Пауза. Передышка. Пауза. И на секунду Ван Ечэнь предполагает, что на этом их очередная словесная перепалка подойдет к концу… Но… Его супруг лишь собирался с силами, чтобы сделать новый ход: — Я, по крайней мере, не эгоистичный ублюдок, думающий только о себе! Причем еще и лицемерный ублюдок! Который всегда найдет отговорку… Ход-монолог, полный издевки и отвращения. Монолог, напоминающий крик души сорвавшего последние тормоза и желающего изо всех сил побольнее укусить оппонента человека. — Сначала «Мы идейные. Вперед, корпорации, вперед! Какие дети? Ккарьера, какие дети!», то-се. Теперь же что-то щелкнуло в головушке твоей светлой, и в депрессию впал, вы посмотрите. Бедный, несчастный. Жизнь вдруг переосмыслил. Все не тем, чем кажется, для него оказалось. Дорефлексировался? Как бы ты сейчас себя ни оценивал. Как бы ни ставил себя выше и умнее всех вокруг… Какими бы глазами теперь на мир ни смотрел… Проснулся, он видите ли, осознал что-то… Секрет хочешь. Ты такой же, как и мы, так тебе теперь ненавистные богачи. Ты такой же, как и мы. Только… Внезапно воспылал любовью к оборванцам из низких сословий и корпоратским дезертирам. «Они же свободны, бла-бла. Они не живут во лжи, бла-бла». Хорошо еще мне мозг этим выносил, никому другому в приличном обществе не догадался об этом ляпнуть. Позорище. И ты ведь искренне веришь, что — только по причине внезапно вспыхнувших чувств к сирым и убогим — стал лучше нас? Нигилизм проснулся не по возрасту? Стал себя противопоставлять обществу? Пустое сотрясание воздуха. Запомни! Ты родился одним из нас и обнулишься тоже. Хватит глупостей. Очнись! И делай то, что должен. Живи, как все нормальные люди. Верни мне Ечэня, который в лепешку был готов расшибиться ради блага семьи и корпорации Гуюэе. Верни и заруби себе на носу. Ты такой же, как мы. Ты один из нас. Всегда им был и будешь. А может быть, даже и хуже. Да… Хуже доброй половины так точно. Они нас и без того разорвать готовы на импланты, чтобы сдать в ломбард и хоть как-то продолжить сводить концы с концами. А узнай кто-то из них, чем ты ко всему прочему занимался, посчитают тебя самым настоящим исчадием Ада. И твои резко догнавшие тебя к тридцати душевные метания никогда не исправят в их глазах того, что ты делал во имя нашего общего блага. Во имя блага всеобщих корпораций. Ты никогда не искупишь свои грехи перед ними. Никогда! Слышишь? Сколько? — шипит змеей, шипит, словно демон, нашептывающий стоящему на краю человеку мантры о бренности всего сущего. Подталкивающий сделать последний шаг… — Сколько твоих обожаемых помойных крысок на совести тех, кого ты обучил? Сколько их лично на твоей совести? Взвизг ножек стула. Ван Ечэнь порывисто вскакивает на ноги. Взвизг ножек стула, в котором утопает испуганный вздох явно не ожидавшего подобной его реакции супруга. Супруга, отшатывающегося. В ужасе. В смятении. Смотрящего на него во все глаза. Будто боящегося. Хотя уж кто-кто, а Ван Ечэнь никогда его и пальцем не трогал. Не в его правилах. Ужалить едкой колкостью дозволительно, а ударить того, кто слабее, — запрет. Но, видимо, сейчас Ван Ечэнь выглядит так, что подсказывает его супругу держаться подальше. Он точно не знает, не способен посмотреть на себя со стороны. Он точно не знает, но пользуется сейчас своим привилегированным положением: — Закончил? А теперь, если не хочешь, чтобы я подошел, — резко кивает на дверь. — Вон отсюда! — Я… — было начинают ему в ответ… Но Ван Ечэнь безапелляционно прерывает умирающюу в чужой глотке фразу. Прерывает, не узнавая в этот момент свой голос. Не узнавая, потому что он звучит больше похожим на животный рык: — Вон! «Вон!» И его слушаются. Слушаются, однако оказавшись у двери: — Сделай одолжение, — и, понимая, что находятся вне зоны досягаемости, осмеливаются снова заговорить. Не могут не оставить последнее слово за собой. Последнее сочащееся сквозящей в каждом звуке злобой и тихой неприкрытой ненавистью «слово». — Услужишь и мне, и себе, и всем вокруг! Обнулись! И катись уже побыстрее в цифровой ад!

***

Настоящее

***

Дата: 23 августа

Время: 09.45 pm

— Что ты здесь делаешь? Раздается из-за спины. Да-да, Цзян Си в курсе, что идея была дерьмо с самого начала. Войти без спроса в чужую квартиру и начать там хозяйничать — такое себе мероприятие. Но он уже и правда задолбался сидеть под дверью. А так хоть лишние минуты можно было потратить с пользой. Отправив под вечер уже изрядно подзаебавших (доставляющих все больше и больше лишних проблем) голубков к Юйхэну в квартиру… Он решил, что лучшего времени разобраться со своими собственными проблемами у него уже не будет. Вот он по дороге домой и заехал в парочку магазинов и, судя по навигатору, в единственный вегетарианский ресторан на всю округу. В обычном неспециализированном питейном заведении был шанс ошибиться с подбором блюд, здесь же таких проблем точно не предвиделось, поэтому выбор был очевиден. А после… Уже стоя с пакетами у чужой двери и выяснив опытным путем, что за ней никого нет… Через примерно час бесцельного ожидания в холле у лифта принял наитупейшее решение: раз уж у него есть ключ доступа, то почему бы и не зайти, ведь формально это его жилье. Он, конечно, до этого момента так никогда не поступал. Он всегда был очень понимающим и добросердечным арендодателем. Всегда предупредит заранее, всегда постучит… По крайней мере, был таким с Сун Цютуном… Он всегда был очень понимающим и добросердечным арендодателем… Но почему-то в этот раз… Он пошел ва-банк. И, да-да, Цзян Си в курсе, что идея была дерьмо с самого начала. Войти без спроса в чужую квартиру и начать там хозяйничать — такое себе мероприятие. Но зато в свое оправдание Цзян Си может сказать, что он искренне хотел сделать Сун Цютуну приятное. Например, он разобрался с его кибернетическими домашними питомцами, которым он как раз в магазинах и накупил всяких разных как необходимых для качественного функционирования расходников, так и не очень важных, предназначенных исключительно для развлечения девайсов. Кибернетическими домашними питомцами, которых, только оказавшись на чужой жилплощади, он активировал, выведя из довольно продолжительного режима сна. Кибернетическими домашними животными, за столько лет уже хорошо знающими его. Кибернетическими домашними животными, забота о которых заняла у него некоторое время, после чего он переместился на кухню… Туда, где его лицом к столешнице и застает голос Сун Цютуна: — Что ты здесь делаешь? Застает… И Цзян Си, нацепив на лицо приветственный оскал, оборачивается. Оборачивается, но стоит ему взглянуть на омегу, как все, что он запланировал сказать, замирает в горле. Умирает, не достигнув языка. Растворяется в пространстве и времени без возможности восстановления. Заменяясь лишь одной единственной мыслью, повторяющейся неоновой бегущей строкой в черепной коробке. Что ж ты такой красивый… И правда… Какой же Сун Цютун сейчас красивый. Всегда красивый, спору нет, однако… В данный момент заставляющий Цзян Си взглянуть на него по-новому. Взглянуть, как в первый раз… И дело точно не в приталенном костюме цвета топленого молока, из распахнутых пол пиджака которого выглядывает утонченный расшитый жемчугом корсет. Дело точно не в утонченном перламутровом макияже… Дело в горделиво-возмущенном выражении лица. И… В стрижке… Стрижке пикси. Стрижке, столь сильно идущей Сун Цютуну, что Цзян Си на секунду кажется, что он даже приоткрывает рот. Стрижке, которую он никогда не смог бы представить на омеге раньше, но которая сейчас на нем выглядит просто восхитительно. Что ж ты такой красивый… — Оу… — выдыхает Цзян Си не в силах сдержаться и желая хоть как-то замаскировать весь спектр эмоций, которые сейчас отпечатались на его собственном лице. Все же, если Сун Цютун хотел добиться эффекта неожиданности, у него получилось с лихвой. Если же нет, то менее смущающей ситуацию это не делает. — Какая интересная у тебя новая стрижка. Очень освежающе. Переводить тему разговора Сун Цютун не собирается: — Я задал вопрос, — его голос слышится выше, звонче, в словах нет мягкости, лишь твердый ледяной металл, а это значит только одно: он сильно напряжен. А Цзян Си не видит смысла усугублять ситуацию. Не видит смысла подтрунивать или юлить. Раздражать. Да и скрывать что бы то ни было он не намерен: — Тебя долго не было, я заждался под дверью, — выкладывает как есть. Выкладывает карты на стол и ну и в довесок всю мелочовку, что по какой-либо причине завалялась в карманах тоже. — Каюсь, поступил не самым красивым образом. Однако, как ты видишь, успел тебя чуть разгрузить: выпустил всех андроидов. — Как бы в подтверждение сказанному, почесывает шейку облюбававшему его плечо кибернетическому сычику Тиффани. Сычику, завидевшему хозяина, разволновавшемуся, но не спешащему покидать насиженное место. — Подзарядил, кому нужно, аккумуляторы, навел, где успел, условный порядок и даже принес нам легкий перекус… Кивок на расставленные в ряд фирменные пакеты на столешнице. Пакеты, на которых Сун Цютун задерживает немигающий взгляд: — Спасибо за помощь, — дежурно брошенная фраза. Брошенная с таким холодом, кроющимся в каждом звуке, что становится зябко. — Но я бы попросил тебя уйти. Правильно… Все правильно, Цютун. Границы нужно отстаивать. Умница. Цзян Си уважает его желание и с удовольствием прислушается к нему позже, а пока: — Давай просто поужинаем вместе, — предлагает сдержанно, ни к чему не обязывающе. Даже не как приглашение больше. Просьба. Зашифрованная мольба. Однако после нее он получает неожиданно ультимативно-категоричное: — Со мной так нельзя. — Что? — переспрашивает Цзян Си. Переспрашивает не потому что издевается, а потому что, правда, не совсем понимает, к чему именно относится данное высказывание. В следующую же секунду жалеет, что решил уточнить. Жалеет, получая исчерпывающий ответ. Ответ, с одной стороны звучащий довольно буднично, безэмоционально как будто, но с другой: — Со мной так нельзя. Нельзя вот так заявиться в мою квартиру, не спросив моего согласия, — являющийся скрытым под сдержанными словами криком разодранной в клочья души. — Нельзя вот так заявиться после того, как ты четко дал мне понять мое место. Нельзя вот так заявиться, делая вид, что ничего не произошло. Нельзя! Я хоть и доступный, но, к твоему сведению, не лишен чувства собственного достоинства. Представь себе, даже у слабых на передок омег есть лимиты. Цзян Си не думал, что ему будет так тяжело это услышать от самого омеги. Это как удар в солнечное сплетение. Это как удар, выбивающий остатки воздуха из грудины. Удар, перетягивающий на себя все внимание и не позволяющий вовремя сформулировать необходимую мысль: — Цютун, брось… — делает шаг вперед. — Я… Но: — Не трогай меня. — Сун Цютун хоть и находится на довольно внушительном расстоянии, все равно отшатывается, в защитном жесте выставив руки перед собой. — Хватит издеваться! — он никогда до этого не отгораживался. Никогда не дистанцировался так рьяно. Никогда не выглядел так, словно боится Цзян Си. Словно не желает находиться с ним в одном помещении. — Я не игрушка. Меня нельзя выбросить, а потом прижать к себе, как ни в чем не бывало. Я, черт возьми, человек. Черт… Как же больно… Как же… Как же противно от самого себя… — Цютун. — Цзян Си чуть повышает голос, но лишь для того, чтобы привлечь внимание, в остальном, как бы внутренне он ни закипал, говорит четко и ровно. — Я никогда не считал тебя игрушкой. Ты слышишь? Никогда! — тихий выдох-рык в сторону, затем… — Я идиот, Цютун. Это я и только я поступил как кретин по отношению к тебе. Ответственность на мне и только на мне. Я испугался, ясно? Все то, что я сказал тебе тогда, — это страх. И я хочу загладить свою вину. — Пауза. — Давай мы поужинаем и пойдем прогуляемся в парк. Я хочу объяснить… — Что именно ты хочешь объяснить? — перебивает его Сун Цютун, разводя руками. — Почему нам не стоит быть вместе по сто пятому кругу, Цзян Си? Уж лучше не надо… — Да нет никакого Цзян Си! — он не хочет, чтобы его голос звучал столь грубо, но так получается. — Вернее… — смягчает интонацию, понимая, что говорить в таком тоне с Сун Цютуном все время не сможет. Не позволит себе. — Он существует только последние несколько лет. Имя выдуманное. Как и сам Цзян Си. — И? — требовательно подначивает его продолжать Сун Цютун. — Это и была причина, почему изначально я повел себя как полный идиот. — Когда сжигаешь за спиной все мосты, остается двигаться только вперед. Данную аксиому Цзян Си вывел для себя уже очень давно, запомнив на всю оставшуюся жизнь. — Хотел избежать того, чтобы рассказывать тебе о себе. О том, кем я был. Но решил, что не могу все так оставить. Здесь виноват только я, поэтому мне и брать ответственность. Признавать ошибки не так страшно, как казалось. Но все еще трудно. Трудно от вяжущей язык неестественной для самого себя искренности. — Если мы хотим попытаться быть рядом, если ты все еще этого хочешь, я не имею права скрывать от тебя свое прошлое. И… Возможно ты и сам не захочешь иметь со мной ничего общего, когда узнаешь обо мне больше. И стоит ему закончить, Сун Цютуну не требуется и секунды на раздумье: — Идем сразу в парк, — безапелляционно выставляет условие он, но после добавляет. — Страсть как хочу курить. Он мог бы и не объяснять причины своего решения. Просто озвучить пожелание и оно было бы тут же принято к сведению. Однако он все равно делает это, даже учитывая то, что он зол, что в стрессе. Смягчает углы. Как будто бы оставляет оппоненту место для маневра. Оставляет лазейку с возможностью оспорить сказанное им. В этом весь он. В этом весь Сун Цютун. И будь ситуация другой, Цзян Си бы подобным воспользовался незамедлительно. Однако… Однако сейчас он согласно-покорно склоняет голову и произносит лишь: — Как скажешь, Цютун. Как скажешь, Цютун… Как скажешь…

***

(Приблизительно полчаса спустя)

Парк — зона для прогулок под защищающим от кислотных дождей куполом, разбитая на одной из «открытых» веранд их высотного здания. Парк, куда они и направляются, спустившись на скоростном лифте на несколько этажей. Парк, где поздними вечерами не так уж и много народу. Парк, где они без проблем находят себе укромное место. И сначала… Они молчат. Держатся чуть на расстоянии. Вроде бы и рядом сидят, на одной скамье под сенью беседки-пагоды, увитой пластиковым вьюном, вроде бы и рядом сидят: руку протяни и без труда коснешься. Вроде бы и рядом… Но и одновременно с этим так далеко друг от друга. Каждый в своих мыслях. Каждый сейчас переживающий по-своему. О чем-то своем. Они молчат. Парят в тишине, нарушаемой лишь шелестом искусственной речки, бегущей по камням. Бегущей через весь парк, но не имеющей возможности вырваться за его пределы. Речки, бегущей по замкнутому нескончаемому кругу. Туда-сюда. Туда-сюда. Внезапно: — Как того альфу звали? — спрашивает Сун Цютун. Спрашивает столь неожиданно, что Цзян Си не сразу осознает, о чем именно у него хотят узнать. А когда до него доходит… Сун Цютун снова задает вопрос, требовательней, настойчивей: — Как его звали? Не тебя, Цзян Си… Его… Как ЕГО звали? Это, наверняка, какой-то очередной психологический ход из арсенала душных вебинаров, которые омега так любил время от времени поглядывать на рабочем месте. Однако с каким бы скепсисом Цзян Си ко всему мозгоправскому дерьму ни относился, когда звучит «его», ему и правда становится легче. Глупо отрицать очевидное. Как будто-то бы данная формулировка одним своим существованием заменяет мгновенный эффект от внутривенной инъекции быстродействующего успокоительного. Его.. И Цзян Си расслабляется. Почти физически ощущает, как липкое чувство стыда отступает. Он выдыхает вместе с паром: — Ечэнь. Выдыхает и думает о том, как было бы здорово, если бы и его прошлое могло так же легко раствориться, подобно сладкому белому облачку в ночном отфильтрованном воздухе. Сун Цютун кивает: — Ечэнь, значит… Кивает, затем медленно повторяет, пробует имя на языке. Пробует, будто бы осторожно смакуя какое-то новое доселе незнакомое блюдо и желая почувствовать все оттенки его вкуса: — Ечэнь. Спустя пару мгновений, взвесив, видно, все за и против, выносит вердикт: — Ему оно как-то не очень подходит. И Цзян Си не в силах удержаться. Он, хоть и подносит в этот момент к губам испаритель, прыскает. Прыскает, уточняя: — А если я скажу, что он был важным взрослым дядей в костюме и рубашке, застегнутой на все пуговицы? — Ты шутишь? — недоверчиво-скептически косится на него Сун Цютун, приподнимая в недоумении бровь. — Я тот еще юморист, конечно, — говорит Цзян Си, — но сейчас я абсолютно серьезен. — И чем он занимался? — Сун Цютун, явно со всей ответственностью принимает на себя роль заправского интервьюера. Цзян Си не против. Цзян Си принимает правила этой ролевой игры: — Он был гением риперского дела. — Сделаю вид, что страсть как удивлен, — иронизирует Сун Цютун, в такт словам изящно взмахивая у головы рукой с зажатой меж пальцев электронной сигаретой. — Для меня же это новость… Цзян Си в каком-то смысле такой реакции и ждал поначалу, однако стоит ему продолжить: — И служил верой-правдой корпорации Гуюэе, — как с каждым сказанным им словом только что надетая маска напускного безразличия так и идет трещинами по лицу Сун Цютуна. — Одно время даже был главой рипер-сегмента и лично обучал лучших будущих мастеров своего дела. В дальнейшем же… Он должен был войти в совет директоров. Сун Цютуна, пару мгновений хранящего молчание, затем все же размыкающего губы: — На моменте с пиджаком надо было догадаться. — Нервный выдох. — Ну… Я тоже был корпоратом. Как бы… — подбирает слова так осторожно, словно пытается ненароком не наступить на взрывчатку. — И раз его допустили до управленческой должности, да еще и в таком юном возрасте, то он был явно сынком высокопоставленных господ. Но в чем… — внимательно смотрит Цзян Си прямо в глаза в поисках так волнующего его теперь ответа. — В чем тогда кроется проблема? Где-то внутри теплилась надежда, что он поймет сразу. Одномоментно. Только услышит и тут же догадается. Однако, после последнего вопроса омеги воздушные замки окончательно и бесповоротно рухнули. И тот факт, что слабостатусный отпрыск богатых родителей, которого держали в золотой клетке и готовили к браку, вряд ли разбирается во всех тонкостях организационных структур, начинает казаться вполне закономерным, самым логичным. Почти что единственно верным. Но Цзян Си все же решает на всякий случай еще раз (мало ли) прощупать почву: — Ты не знаешь, чем риперы занимаются в корпорациях, да? — ласково, мягко. — Зарабатывают много денег? — несерьезно, тыкнув пальцем в небо, предполагает Сун Цютун, но, скорее всего, заметив, как Цзян Си дернул уголком губ, тушуется. Тушуется, неверно считывая чужую мимику. — Что? Тупанул? Ну, я говорил, я не очень умный…

Архив памяти

Аудиозапись

Несколько дней назад

Свой собственный голос: — Ты не понимаешь, о чем я говорю, да?

Сун Цютун: — Я не очень умный… Но… Я хочу понять.

Конец записи

— Нет, Цютун, ты умный, — произносит Цзян Си. — Возможно, даже умнее его. Просто ты не осведомлен. Вот и все. Вот и все… Не то завершая собственную мысль, не то намекая самому себе, что стоит приступать к запланированному. Вот и все… Пора, наверное… Вскрывает слот на запястье: — Словами я не опишу столь красочно, — куда до этого поместил флэш-карту с загруженными на нее специально отобранными файлами архивов памяти. — Я тебе лучше покажу его прошлое. — А ты, я смотрю, подготовился, — отмечает Сун Цютун, выжидающе следя за каждым движением Цзян Си. Цзян Си, наконец выудившего крохотный девайс и поместившего его осторожно на чужую открытую ладонь: — Да, подготовился. — В ответе ни капли уверенности, только констатация факта. «Да, подготовился.» Но точно не подготовился к тому, что будет после… После того, как ты, Цютун, все узнаешь…

***

(Несколько минут спустя)

Цзян Си точно знал, что должен показать. Выбирал тщательно скрупулезно. Сортировал. И сейчас… Сейчас ждет. Не питая никаких ложных надежд. Ждет, прекрасно осознавая, что все то, что Сун Цютун увидит в его архивах памяти, не пройдет бесследно. Будет эффект. Сто процентов. Вопрос — какой именно. Хотя у Цзян Си уже есть ответ. Был с самого начала. Был, поэтому он так боялся, что когда-нибудь настанет момент, вынуждающий его открыть правду. Открыть правду именно Сун Цютуну. Сун Цютуну, в глазах которого он всегда был хорошим человеком. Сун Цютуну, искренне верящему ему. Верящему в него. Сун Цютуну, даже и не предполагавшему, что на самом деле за человек все это время находился рядом с ним. И в кого ему не повезло влюбиться. Сейчас он ждет и прекрасно понимает, что скоро… Совсем скоро, когда запись из его воспоминаний подойдет к концу… Все изменится. Навсегда. Ведь Сун Цютун прямо в это мгновение заглядывает в самые потаенные темные уголки его жизни. Жизни Ван Ечэня. Действительно гения своего дела. Самого настоящего уникума. Востребованного всегда и везде за свой талант, а не только по праву рождения в богатой семье. Гения, уже, кажется, с пеленок способного спроектировать и сконструировать любой имплант. Того, кто был способен не только действовать по методичке, но и экспериментировать. Экспериментировать настолько удачно, что многие из его подходов и разработок тут же уходили в народ. Гения, буквально в одиночку выведшего рипер-сегмент «Гуюэе» на новый уровень. Но это было не все… Риперы в корпорациях не только занимаются исследованиями, не только спасают жизни, не только что-то изобретают или конструируют, задавая тренды по всему миру… Во славу «общего блага», в которое Ван Ечэнь искренне верил, так как ему с самого детства этим промывали мозги, он по молодости был вынужден заниматься и «грязной работой». «Грязной работой», какой он ее считал, но являющейся в каком-то смысле обязательной. Пытки. Жестокие… Бесчеловечные… Если данное слово вообще употребимо в их мире… Были еще, конечно, эксперименты на людях, но к ним в силу своего социального статуса и нежелания лишний раз марать руки, он не имел никакого отношения, считая, что его дело — придумать, как, а уже внедрение разработок не его забота. Но вот пытки… Они не обошли его стороной. Его не дергали часто, но… Вызывали раскалывать самых стойких. И тогда… Тогда это казалось правильным. Тогда он верил, что делает это для «всеобщего блага». Тогда… Тогда он собственноручно обучал будущих цепных псов корпорации, и по сей день оставляющих за собой длинный кровавый след из вырезанных имплантов и раскуроченных тел неугодных. Тогда он верил… Потом… Потом каждую ночь он стал просыпаться от людских криков. И каково же?.. Каково же Сун Цютуну будет узнать обо всем этом?.. Узнать, что тот, кто его когда-то спас и и кому он безоговорочно доверял, сам в «прошлой» жизни делал с людьми страшные вещи… Вещи, иногда не уступающие тому, чему в те роковые дни подвергся и сам омега… Каково же Сун Цютуну будет узнать обо всем этом?.. Но единственное, что сейчас Цзян Си может, — это терпеливо ждать. Терпеливо ждать, не спуская глаз с сидящего рядом Сун Цютуна. Сун Цютуна, устремившего пустой ничего не выражающий взгляд перед собой. Сун Цютуна, находящегося сейчас не здесь. Далеко отсюда. Очень далеко. Сун Цютуна, которого Цзян Си рассматривает, как в первый раз. Рассматривает, чтобы зафиксировать его образ раз и навсегда. Рассматривает и ненароком вспоминает кажущиеся уже такими далекими события последних двух недель… Последних двух недель, когда он ощутил себя по настоящему, страшно подумать, счастливым. Ощутил себя — как никогда — дома… В уюте и тепле… В комфорте, даже несмотря на то, что рядом находился еще один человек… Тут… Обрывая все мысли Цзян Си… Сун Цютун отмирает: — Ты бы хоть предупредил! — бешено мотая головой, словно бы пытаясь вытряхнуть все то, что он только что увидел, из черепной коробки, возмущается он. — Блядь, Цзян Си, какого хрена? И вскакивает на ноги. Порывисто так, неожиданно проворно для человека, только что вернувшегося в реальность. Цзян Си зовет его по имени, больше ничего на ум не приходит: — Цютун… Но омега действует исключительно по своей программе. Отступает на пару шагов и замирает боком к Цзян Си. Цзян Си было собирающемуся последовать за ним, но останавливающемуся, так как ему прилетает: — Нет! Нет, Цзян Си! — приказывает ему Сун Цютун. — Сиди! И Цзян Си слушается. Остается на месте. Остается на месте и напряженно, почти не моргая, смотрит на Сун Цютуна. Сун Цютуна, подобно переживающему очень сильный стресс или борющемуся со слабостью человеку, упирающегося руками себе в талию и роняющему голову вперед. И некоторое время, быть может полминуты или чуть дольше, он просто дышит. Дышит через нос, но очень глубоко. Глубоко и чертовски медленно. Так медленно, что Цзян Си даже при желании не смог бы подстроиться под столь неторопливый ритм. Наконец: — Знаешь… — Сун Цютун выпрямляется, поворачивается лицом к Цзян Си, но ладони с талии не убирает. — Я скажу это сразу. На фоне «неоновой» темноты, уже охватывающей все вокруг за пределами беседки, он выглядит подобно голограмме. Подобно чему-то нереальному, тому, на что можно воздействовать, но точно нельзя ощутить под пальцами. Чему-то из нематериального мира, чем научились управлять, но все равно остающемуся неосязаемым. Подобно тому, что ты видишь, но никогда не сможешь коснуться. Чем ты никогда не будешь способен завладеть. Звучит: «Я скажу это сразу»… И Цзян Си думает: Вот оно… Вот чего я так боялся… Но это было неизбежно… Неотвратимо… Однако Цзян Си готов к последствиям. Цзян Си примет любой исход. И Сун Цютун, словно бы считав его внутренний монолог, говорит: — Скажу сразу, чтобы тебя не мучить. Я не ты, не люблю растягивать подобные вопросы на несколько дней, — говорит-отчитывает и наверняка специально не позволяет Цзян Си встать, чтобы самому оставаться выше. Чтобы смотреть на альфу исключительно сверху вниз. — Так вот. Это, — акцент на слове такой силы, что режет слух, — я принимать не собираюсь… А еще взгляд… Взгляд, полный яростных искр. Взгляд, какой Цзян Си по отношению к себе от Сун Цютуна никогда не видел. Взгляд, с которым он бы все отдал, чтобы никогда не сталкиваться. Но… Как будто бы Цзян Си ожидал чего-то другого. Как будто были иные варианты развития событий. Все закономерно.

Архив памяти

Аудиозапись

Голос из прошлого: — А узнай кто-то из них, чем ты ко всему прочему занимался, посчитают тебя самым настоящим исчадием Ада. И твои резко догнавшие тебя к тридцати душевные метания никогда не исправят в их глазах того, что ты делал во имя нашего общего блага. Во имя блага всеобщих корпораций. Ты никогда не искупишь свои грехи перед ними. Никогда!

Конец записи

Все закономерно. Сун Цютун заслуживает самого лучше. Конечно же он заслуживает. Цзян Си в этом двоичном коде места нет. Все закономерно. Все так, как и должно быть. Все так… Но почему… Почему так больно? Почему так жжет изнутри? Почему вдруг становится так трудно дышать? Сун Цютун же драгоценные минуты на лишние размышления не теряет. Он разворачивается на пятках. Он делает шаг. Другой. И, ни разу не взглянув на Цзян Си, скрывается за пределами беседки. Скрывается, растворяясь в ночи. Скрывается, ни сказав больше ни слова… Скрывается, и еще какие-то несколько секунд Цзян Си слышит его спешно удаляющиеся шаги шелестом по насыпной дорожке. А затем… Затем и вовсе наступает тишина…

Архив памяти

Аудиозапись

Сун Цютун: — Это я принимать не собираюсь…

Конец записи

Цзян Си не двигается с места. Не порывается даже. Теряет счет времени. Ведь ему больше некуда торопиться. Цзян Си не двигается с места. Сидит, опустив голову. И дышит. Дышит, как будто это сможет чем-то помочь. Но ничего уже не поможет. Не теперь. Теперь, когда дело сделано. Теперь, когда маски сброшены. Теперь, когда нет ни единого шанса повернуть время вспять. Когда нельзя отмотать к прошлому сохранению и попробовать снова. Нет. Нельзя… Но зато теперь все правильно. Теперь все так, как и должно быть. У таких людей, как Цзян Си, не бывает хэппи-эндов. Не имеет права быть. Все закономерно…

Архив памяти

Аудиозапись

Голос из прошлого: — А узнай кто-то из них, чем ты ко всему прочему занимался, посчитают тебя самым настоящим исчадием Ада. И твои резко догнавшие тебя к тридцати душевные метания никогда не исправят в их глазах того, что ты делал во имя нашего общего блага. Во имя блага всеобщих корпораций. Ты никогда не искупишь свои грехи перед ними. Никогда!

Конец записи

Все закономерно… Все встало на свои места. Сун Цютун узнал и сделал свой выбор. Он имеет полное право быть счастливым. Имеет полное право не связывать свою жизнь с замаскировавшимся под маской цевилизованности монстром. Имеет полное право презирать и ненавидеть. Он имеет полное право!

Архив памяти

Аудиозапись

Сун Цютун: — Это я принимать не собираюсь…

[Перемотка]

Сун Цютун: — Это я принимать не собираюсь…

[Перемотка]

Сун Цютун: — Это я принимать не собираюсь…

[Перемотка]

Сун Цютун: — Это я принимать не собираюсь…

[Перемотка]

Сун Цютун: — Это я принимать не…

Запись обрывается…

Вдруг… Слуховые рецепторы Цзян Си улавливают… Шаги?.. Да, определенно точно… А может быть, так просто кажется. Галлюцинация уставшего разума, ничего больше. Желаемое за действительное… Да даже если это и они, мало ли кого еще на ночь глядя могло занести в парк. Не стоит надеяться. Не стоит думать, что тебе, Цзян Си, повезет. Такому, как ты, не может повезти. Все закономерно. Это твое наказание. Это… — Эй! — раздается прямо над головой, обрывая мысли. «Эй!» и Цзян Си мгновенно, рефлекторно вскидывается. Вскидывается и… Не верит. Не верит в то, что видят его глаза. Ведь проще принять то, что его собственные органы чувств играют с ним злую шутку, чем то, что сейчас над ним снова стоит Сун Цютун. Сун Цютун собственной персоной. Стоит… Руки за спиной держит. Для придания виду важности или еще чего. Стоит прямо перед Цзян Си и внимательно, оценивающе так глядит сверху вниз. Изучающе даже. Словно работник лаборатории — на результат своих экспериментов. Неожиданно, как если бы желал рассмотреть подопытного поближе, наклоняется. Наклоняется так, чтобы оказаться с Цзян Си лицом к лицу. Нос к носу. Глаза в глаза. — Нет, серьезно. Я отказываюсь принимать тот факт…— раздраженно-гневно тянет-шипит, — что ты насколько туп, Цзян Си. А затем… Затем, когда Цзян Си уже готовится ко всему вплоть до пощечины… Сун Цютун, как будто бы и не он говорил предыдущую фразу, мягко добавляет: — Не знал, какую конкретно ты любишь, поэтому взял арбузную. И… В следующий же момент протягивает альфе цветастую жестяную банку. А Цзян Си… Цзян Си не понимает. Вообще. Как будто бы функции анализа ситуаций в его мозгу оказываются заблокированными. Цзян Си не понимает, поэтому, переведя взгляд на газировку, тупо смотрит на зелено-красную глянцевую этикетку. Смотрит. Недоверчиво. Настороженно. Смотрит как на замаскированную под сладкую воду бомбу замедленного действия. Смотрит… После же, когда в зрительных модулях от яркости упаковки начинает рябить, снова ловит в фокус лицо омеги. Не имеет понятия, что именно сейчас выражает его собственное, но губы Сун Цютуна вдруг растягиваются в неширокой, однако все же открытой улыбке: — Подвис? — спрашивает он. Цзян Си, не найдя ничего лучше, кивает в ответ. Зачем скрывать, если все более чем очевидно? — Ясненько, — резюмирует Сун Цютун и сам опускает напиток Цзян Си в руки. Напиток холодный. Напиток, от которого тут же на контрасте с теплым летним воздухом начинают стыть пальцы. — Ясненько, — еще раз проговаривает Сун Цютун, цокнув языком. Проговаривает и выпрямляется в полный рост: — Тогда мне придется разъяснить тебе все подробнее, — уведомляет, глядя куда-то в темное марево за пределами беседки. — Мне тоже, как, я думаю, ты уже понял, нужно было взять паузу переварить произошедшее. Попытка разобраться. Попытка хоть немного понять происходящее: — Цютун?.. — вопросительный оклик, ничего больше. — Тшш! — вместо внятного ответа шикает на него омега, грозя пальцем. — Дай мне сказать. И Цзян Си не спорит. Чувствует себя при этом, правда, как полный идиот, но не спорит. Не в том он положении. Поэтому он лишь плотнее обнимает ладонями жестяную банку. А Сун Цютун… Сун Цютун выдыхает. Шумно. Выдыхает, как будто бы собирается не монолог толкать, а с обрыва прыгать… Хотя, если так посудить, для них обоих, скорее всего, сложившаяся ситуация именно так и ощущается… Сун Цютун выдыхает, но вместо того, чтобы, как и обещал, начать говорить, одним точным движением вскрывает свою содовую. Делает глоток. Еще один. Слизывает сахарную влагу с губ: — Дерьмо редкостное, — комментирует, морщась от явного неудовлетворения. Комментирует, но пару раз еще к газировке все же прикладывается, прежде чем, как опытный лектор, смочивший горло перед выступлением, приступить к заготовленной речи: — Во-первых, чтобы я еще хоть раз взял у тебя что-то посмотреть. Не предупредив, бросать меня во все это — свинство. Нет, подлость. Отчитывая, не сводит глаз с Цзян Си. Цзян Си, отвечающего ему тем же снизу вверх. — Во-вторых, для меня, как и для тебя, это не новость, но я все равно отмечу, что ты редкостный эгоистичный мудак. Таких еще днем с огнем поискать надо. — Вроде и оскорбляет, а звучит это так, как будто бы и просто перечисляет присущие Цзян Си общечеловеческие характеристики. — В-третьих… Вот сейчас я хочу, чтобы ты хорошенько запомнил то, что я скажу. С приглушенным лязгающим звуком постукивает ноготками по жестяной банке, привлекая внимание: — В третьих, у каждого из нас есть что-то, что мы хотим скрыть. И не поверишь, но мне все равно. Не в смысле, что мне равно на твои чувства и на то, как лично ты относишься к собственному прошлому. Твои чувства мне очень важны, ведь я всегда мечтал узнать тебя получше. Но… — касается языком середины верхней губы, тем самым давая себе секунду сформулировать дальнейшую мысль. — Мне все равно, что ты совершал ошибки, понятно? Это нормально. Посмотри на меня. — В его голосе слышится дрожь. — То есть ты считаешь, что проще принять тот факт, что мое тело служило способом удовлетворения чьих-то плотских утех, что меня лапали, насиловали за деньги… Что моя кожа до сих пор помнит все их потные руки… Цзян Си снова предпринимает попытку встать, даже газировку отставляет на скамью рядом. Предпринимает попытку встать и уже было открывает рот, чтобы приняться переубеждать Сун Цютуна, но его снова останавливают, повышая голос. — Нет! Нет, Цзян Си! Молчи! Ты считаешь, что это лучше, чем то, что ты мне рассказал. Ты видел меня. Ты видел то, что со мной сделали. Ты был тем, кто застал меня во всех мыслимых и немыслимых состояниях. Даже тех, что я бы никогда сам не согласился показать, будь у меня возможность. И тебе же не противно находиться рядом со мной. Тебе же не омерзительно. Так почему же мне должно быть? — с шумом втягивает воздух. — Я не могу поверить, что ты, слушая меня, смотря на меня, зная меня столько лет, понимая, как я к тебе отношусь, думал, что это сможет меня оттолкнуть. Твое прошлое — твое прошлое. И значит, именно оно должно было у тебя быть, чтобы сделать тебя тем альфой, которым я всегда восхищался. Профессионалом своего дела. Человеком слова. Альфой, который не бросит, насмешит, если грустно. Альфой, в которого я… — осекается, морщится, чувствуется, как тяжело ему даются все последующие слова. — В которого я влюбился со всеми его странностями. Со всеми его вечными сменами образов… И тот факт, что ты рипер. Меня нисколько не удивляет. Ты не знал, как жить по-другому. Я вот знал… — снова делает паузу, сглатывает по всей видимости подступивший к горлу ком. — Но я собственноручно решил идти по неверному пути. А у тебя… У тебя как только появился выбор, ты сделал его правильно. В этом между нами разница. И так кто же? Так кто же из нас должен стыдиться? Цзян Си не выдерживает. Рывок и… И он сгребает Сун Цютуна в охапку. Сгребает и, осторожно опустив ладонь на чужой затылок, вжимает голову омеги себе в плечо, в район ключицы. А Сун Цютун… Сун Цютун и не сопротивляется вовсе. Дрожит только. Дрожит, словно от холода. Хотя на улице очень тепло. Дрожит и нечетко бормочет тихо-тихо повторяющимся шепотом: «мудак-мудак-мудак». Бормочет и крепко сцепляет пальцы Цзян Си за поясницей. Сцепляет пальцы, все продолжая удерживать злосчастную банку газировки. Банку, сейчас даже через ткань неприятно холодящую Цзян Си спину. Цзян Си, согласному на все. Цзян Си, согласному сейчас быть для Сун Цютуна кем угодно. Цзян Си, выдыхающему омеге в макушку: — Прости меня. Выдыхающему и мягко-мягко почти невесомо оставляющему поцелуй на том самом месте, которого еще секунду назад касалось его дыхание. «Прости меня»… И некоторое время они хранят молчание. Некоторое время просто обнимаются. Обнимаются, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Обнимаются, лишь вслушиваясь в ночную тишину. Некоторое время они хранят молчание, потом: — Ты мне должен за все то дерьмо, которое показал, и за истрепленные за последние дни нервы, — недовольно бурчит Сун Цютун. Недовольно бурчит, но рук за спиной Цзян Си не расцепляет. Недовольно бурчит, но жмется ближе. Доверительно. Действия говорят громче любых слов. — Все что угодно, — обещает Цзян Си. — Сделаем так, как скажешь. — Для начала… — принимается руководить процессом Сун Цютун. — Жрать хочу пипец как. У меня стресс, между прочим. Из-за тебя, между прочим. — А я предлагал перекусить перед тем, как выходить, — напоминает ему Цзян Си. Напоминает и в ответ слышит глухое, резонирующее от собственной кожи: — Ой, не гунди. Не гунди, Цзян Си. Слышит и не может удержаться от улыбки. Именно улыбки, не ухмылки или оскала. Улыбки… Улыбки неестественно (для него) искренней. Широкой. Открытой. Счастливой. Улыбки — внешнего отражения его внутреннего умиротворения и распустившегося в груди спокойствия. Улыбки, раньше непозволительный. Теперь… Предназначенной лишь для одного человека во всем этом безумном мире.

***

Сун Цютун: — Стоп! Момент. До меня не сразу дошло. Ты что? Замужем? Цзян Си: — Он замужем. Сун Цютун: — Не-не-не, не уходи от вопроса. Цзян Си: — Брак аннулирован, так как Ван Ечэнь официально мертв. Сун Цютун: — Ну, ладно… Смотри мне. Если вдруг обманул, сам на тот свет отправлю. Тебе, кстати, правда понравилась моя стрижка? Цзян Си: — Своевременный вопрос после того, как ты пообещал меня убить. Тебе идет. Необычно, конечно, я тебя никогда в таком образе не представлял, но… Мне действительно нравится. Сун Цютун: — Тогда посвящаю сие обновление лично тебе. Посвятил бы, даже если бы оно тебе не приглянулось. Цзян Си: — Выбор без выбора, мое любимое блюдо. Я польщен. Цютун… Сун Цютун: — М? Цзян Си: — Давай сделаем все правильно? Сун Цютун: — А ты думаешь, у нас получится? Не наш стиль так-то… Цзян Си: — Ну это же наше «правильно», сами и решим, что для нас оно будет значить. Сун Цютун: — Хорошо. Такие условия меня более чем устраивают. И… С чего тогда начнем?