Killer.

Антон на секунду замолкает, медленно губы облизывает, пытается прогрузить в голове информацию, проводит параллели, нервно стучит пальцами по столу, будто не решаясь спросить, стреляет глазами на идущего к ним официанта, а затем вновь слышит уже знакомый голос. — Вас, верно, интересуют подробности? — как-то сипло проговаривает мужчина, тут же принимаясь за мясо. Ведёт он себя крайне отстранённо. Будто он не говорит о том, из-за чего хочет лишить себя жизни. — Дочке только исполнилось 3, когда мы переехали в этот особняк. Малышка так радовалась, что у неё большая и красивая детская комната, что я не мог не улыбаться. Предвкушая вопрос: моя жена оставила ребёнка и уехала в Чилли сразу после её рождения. Мы жили вдвоём, не считая дворецкого, няни и прочего персонала, шедшего в комплекте с домом. Так вот. Её комната была на втором этаже, между моим кабинетом и спальней, чтобы я в любой момент мог быть рядом. Она всегда приходила к папе, если ей снились кошмары, или если она не могла уснуть. Мне, взрослому мужчине, приходилось петь детские колыбельные, вроде «Спи моя радость усни», а пою я весьма посредственно. Но это только по выходным. Ну знаете, работу никто не отменял. Сейчас я отошёл от дел. Она была ужасно взрослой для своего возраста, многое понимала, многое принимала как данное, но то самое ребячество, которое есть в каждом, оно ведь все равно давало о себе знать. Неподдельный детский интерес к явлениям, вещам, блестящим шарикам на ёлке… Мы тогда вместе нарядили ёлку.. Брюнет останавливается, глядя куда-то сквозь тарелку, Антон лишь хмурит брови и отмечает, что старший лишь делает вид, что ест. Режет стейк, то и дело поднося ко рту, тут же опускает вилку, запивая водой, старается сдвинуть все это в сторону, чтобы создать видимость, но не ест. Это уже начинает настораживать. Мало кто, вероятно, это заметит, но Шастун и сам так делал всю юность. — Простите, — отвисает мужчина, а затем снова режет мясо. — Я работал под Рождество, нужно было закончить дела, а потом возвращаться к дочери, которая на тот момент была с няней. Но ведь праздник, верно? Она уложила её спать и попросила уйти пораньше, потому как я должен был прийти через четверть часа, и я сказал, да, конечно, нет проблем, малышка же спит? Спит. Тогда я задержался на час. Думал, что ничего не случится, все будет хорошо, она ведь в тёплой постели, в безопасности, под кучей охраны и систем. Но системы не предотвращают детскую любознательность. С лоджии на втором этаже открывался чудесный вид на ёлку, украшенную гирляндами и ёлочными шарами. А она всегда любила блестящие вещи. Арсений улыбается, вспоминая это, закусывает губу и шумно выдыхает, откладывая приборы и утирая уголок губ салфеткой. Глаза не поднимает — слишком боится осуждения. Но сейчас важно ли это? Он все равно скоро попадёт к своей малышке. И никто не посмеет сказать ему, что он её не любит. — Когда я вернулся, врач, которого вызвала охрана, уже сдался, — шепчет мужчина, упираясь глазами в одну точку. — Я кричал ему, что ещё не поздно, что есть шанс все исправить. Предлагал ему все деньги, что у меня были, просил забрать мою жизнь, если это поможет, но.. Но было поздно. Смерть констатировали именно в то время, на которое я и задержался. Приди я раньше… А, впрочем. Ещё около года я не верил в произошедшее. Добивал себя мыслями, алкоголем, ничего не ел, пока не терял сознание прямо в коридорах собственного дома. Понял лишь под следующий Новый год, когда садовник снова нарядил ёлку. Теперь этой ели там нет. А когда я понял окончательно…Обратился к вам. Потому что сам не смогу. Пытался и не раз. Каждый что-то останавливало: то ли трусость, то ли страх того, что если сам это сделаю, то даже после смерти её не увижу. Арсений делает несколько глотков воды, поднимает глаза на парня напротив, замечая, что тот как-то странно бегает глазами по его лицу, снова судорожно выдыхает и встает с места. — Прошу прощения, мне нужно в уборную, — констатирует Попов, стараясь игнорировать тремор в руках и удушающее чувство тревоги. Ему больно. Думать об этом, говорить, слышать, просто существовать, потому что везде и все напоминает об одном. Шастун кивает. Провожает взглядом «клиента», пытается осмыслить ситуацию, прекрасно осознает, что все это — несчастный случай, но и чувства Попова понимает, потому что был в подобной ситуации. Вернее, в ситуации, что ещё хуже. Когда Антон только начал работать в это сфере, спустя пару лет появились люди, которые имели связи. Когда он брался за дело, никто не предупреждал его, что на него смогут выйти родственники. Там более, его никто не предупредил, что может пострадать его семья и друзья. Спустя минут десять старший возвращается. Антон так и не успевает додумать полную картинку, потому что утопает в собственных воспоминаниях, лишь в упор смотрит на брюнета и ждёт. — Меня слегка выбило из рабочего русла, — натянуто улыбается Арсений, то и дело отпуская взгляд на собственные руки. — Мы обсуждали даты и… — Нет, — тут же проговаривает Антон, складывая руки на груди. — Разве? Мне казалось именно для этого мы.. — начинает непонятливо лепетать старший, но его вновь прерывают. — Нет, я не буду браться за это дело. Арсений вмиг столбенеет. Он же взял деньги, он сказал, что сделает, он.. Он не первый, кто ему отказывает. — Антон… — Нет, Арсений Сергеевич, я не.. — он снова тормозит. «Не могу»? И какой тогда из тебя профессионал? — Не хочу. — Антон, пожалуйста… — как-то слишком отчаянно тянет старший, тут же чувствуя, как у него непроизвольно гнуться бровки домиком, а в глазах начинает саднить. — Я трижды искал человека. Вы - моя последняя надежда. Мое спасение, прошу. — Никто не возьмётся, я об этом позабочусь, — проговаривает Шаст, а затем резко подаётся вперёд, да так, что чуть ли не ударяется носом о чужой. — Знаете что? Вы не смеете так поступать. Ясно? Работа с психологом, вот что вам нужно, но никак не к… не я. — А вы думаете все так просто? — чуть ли не стонет голубоглазый, падая лицом на ладони, тут же слишком крепко зажмуриваясь. — Так просто все разобрать и забыть? Нет, Антон, это не так работает. Вам не понять, вы ведь не теряли… — Терял, — прыскает Шастун, которого ситуация уже начинает злить. Не из-за того, что Попов слабый, нет, только из-за того, что он сам хочет себя жалеть. — Мама, отец, лучший друг, я потерял всех, ясно? И последних двух из-за своей работы. Но я шёл дальше, иду дальше уже 5 гребаных лет. На мне ответственность. На мне те, кто остался рядом, на мне, блять, моя жизнь, которую я обязан посвятить тому, кого люблю. — А если мне некому её посвящать? — восклицает он, тут же озираясь по сторонам. Кажется, никто не обратил внимания. — Мои родители мертвы, жена ушла, и слава богу, потому что даже после того, как я сообщил ей про дочь - она никак не отреагировала. Из всех, кто у меня остался - лучший друг и воспоминание о Кьяре. — Тогда живите ради них, — рычит Шаст, чувствуя, как по телу прокатывается лава. — Ради, блять, ебаных воспоминаний, ради того, чтобы хоть кто-то её помнил тут, ясно? Арсений молчит. Смотрит побитым взглядом вперед, словно умоляет, старается не выдавать себя, но все тщетно: все это слишком. Он слишком давно не чувствовал настолько сильную боль, слишком давно не позволял себе открываться, тем более, своему потенциальному убийце, и слишком долго не проявлял эмоций. Его статус и работа не позволяла делать это со знакомыми, а близких друзей и родственников у него не осталось. Со смертью дочери он прервал связи со всеми: поменял номера, машину, соцсети. Даже контакты компании. Ему не нужны были люди, чтобы переживать свою боль. — Пожалуйста, — все же шепчет Попов, надеясь, что его услышат, но в ответ парень лишь встает, бросая на стол пару купюр, и с фразой «я верну вам деньги сегодня же» покидает ресторан, оставляя забитого брюнета в одиночестве.