Рукописи не горят

«A Night to Remember — Inon Zur»

С самого утра в припорошенном белизной Петербурге начинается возня: народ встаёт, окна расшториваются, на темные придомовые дорожки льётся тёплый свет. Ходят, стучат, удивительно охают на нечищеные тропинки торопливые жаворонки. Из парадных, светлых и широких, слышится болтовня, азартно и играючи выбегает укутанная ребятня. Поднимаются все, кому надо, кто на службе, а кто просто так. Дым ходит такой, что ест глаза. Перебегают широкие дороги дамы на тонких ногах, скромные, деликатные. Рабочие механическим спросонья шагом расходятся в шахматном порядке. Мельтешат в воздухе приветствующие жесты… В доме на Забалканском проспекте людей всего двое. Четверо, если считать мутное отражение в запылённом зеркале. Скромная обстановка квартиры отражалась в подтёках и мыльных пятнах. Давно вывешенное на протянутые по всей комнате веревки бельё только мешалось в проходе, путало и покрывалось новым слоем пыли и пятен от непредумышленной неловкости. Запах стоял ни дурной, ни приятный. Сырой, жирный. Стены пропахли табаком, мелкая яичная скорлупа впивалась в ступни и разносилась по всему полу. Некогда пустые столы заполнены грязными затёртыми до белёсых узоров бокалами, разбросаны кругом ложки, корки ржаного хлеба неаккуратной кучкой вывалены из корзинки. В тёмной душной комнате, в халате и широких, обвисших на коленях брюках, суетился Антон Андреевич. Поросший неравномерной щетиной, взлохмаченный и словно током прошибленный. Галстук на сухой длинной шее обвис, шляпа съехала набекрень. Руки с серой потрескавшейся кожей слепо блуждали по шкафам, прощупали ряды свитеров, развалили стопку хлопковых рубах. В углу на табурете Ольга Ивановна, что в потёмках напоминала скорее гору нестиранного белья, нежели живую женщину, смотрела выпученными рачьими глазами, надувала тёмные свекольные губы. — Ну что вы ищите, Антон Андреевич, ну что ж вы делаете! — она задвигалась, забегала! Всё мельтеша и мельтеша, мешаясь и мешаясь под ногами. Что выбитый из равновесия и гармонии личной суеты мужчина быстро заморгал и припал к шкафу. — Подай мне бекешу! — сказал он низким порывистым голосом, — Какой черт бы меня побрал бегать и суетиться. Весь день в бегах и нервах, с утра… Участь горькая! Женщина вскинула плечами в знак затаённого недовольства. Чёрные волосы её выбились из косы и разметались по плечам, глаза вишенками переливались, тёмными запылёнными гранатовыми семенами блестели. Хлопали, бегали. Хозяин квартиры был сам не свой и от того жить здесь стало не так чтобы совсем хорошо. Всё бранятся по пустякам, чуть не дерутся. Только прежняя свычка, дружба, ожидание не дают сменить дома. Погрязший в былом несчастном одиночестве Антон Андреевич едва мог совладать с собой; за холодные февральские дни образы в голове потускнели, картины утеряли для него всякое значение наравне с фантазиями, идеями, вымыслами. Стоит перед слепыми мутными глазами образ расплывчатый, распадающийся с каждым днем на отдельные слова когда-то услышанных описаний. Только разбросанные по кофейному столику конверты от пластинок напоминают о той нити ожиданий, трепета. Нити еле уловимой, тонкой, словно капроновой. Той, что связывала два почтовых адреса, два серых бедных дома, певучую скрипку и яркие картины… — Отстаньте, женщина! Сколько раз мне повторять, чтоб вы не ходили за мной и не путались под ногами, — дальше мужчина молча, со строгим лицом, не выражающим ничего кроме тяжести, стал одеваться. Ольга смутилась как виноватая, но ни слова больше не обронила, знала, оспорят, обругают. Во всей тесной тёмной комнате поднялся запах сухой резеды, пыльного меха. В будничной суете слышалось лишь привычное цоканье, гулкое эхо и мягкое шарканье…

***

«Cornfield Chase — Hans Zimmer»

С раннего утра стала мучить удивительная тоска. Тянущая, глубокая, отливающая желтизной. Такая мрачная и тяжёлая, как гранитовый камень на груди. Вдруг неожиданное наваждение принесло мысль, что и оттого одинокую, закрывшуюся за большой деревянной дверью душу все стали покидать. Отпускать. Забывать. Ни один прохожий на заснеженной слякотной улице не пожелал доброго дня, не спросил покурить. Капризные и сердитые господа только плавно обходили идущего неспешным шагом мужчину. Мысли его тонули в раздумьях. Надежда на ответные письма от полюбившегося, ставшего родным за минувший год человека засела глубоко внутри. Лишь время от времени напоминала о себе бессонной ночью, горечью на языке. Страшно вдруг стало оставаться одному в безразличном и безучастном Петербурге. Характер у Антона Андреевича был южный. Живой, готовый к доброй улыбке. И казалось, что прошедший месяц в ожидании, пустоте и закравшейся в душу обиде обточили его, словно скульптор обтачивает мрамор. По обыкновению поднятые с удивлением и добродушием брови съехались к переносице, лицо поросло колючей щетиной, а мутные бельма в глазах сделались еще темнее прежнего, гуще… Шаги по знакомой, заученной с самого детства улице отдавались непривычно громким шарканьем, каблуки ботинок тонули в грязи и подтаявшем снегу. Весь путь от дома до почты пролетел за мгновение. За порогом прогретого помещения забылось бурчание прохожих, из головы вылетела недавняя ссора с домработницей, что обглодала до самых костей и пробрала таким стыдом, что лишь ожидание отправки нового письма перебороло желание бежать по сугробам обратно и на коленях просить прощение у несчастной женщины. Просторное помещение почтового отделения не изменилось с момента последнего посещения. Жёлтые закоптелые стены, потолок, поросший паутиной. Светлые, замотанные в бумагу бандероли развалены по длинному столу будто бы куча забытого скарба. Неизменно было и пухлое круглое личико Максима Ильича. Отчего-то казалось оно неизъяснимо трогательным, хворым. Грустные, задумчивые черты отражали собой пьянство, нервность и скуку. Морщинки разъехались под глазами, брови приподнялись в выражении легкой растерянности. Отчего-то это место казалось ещё более одиноким и пустующим, чем месяц тому назад. Не гармоничным и уютным. Скорее сырым, пыльным. Крики извозчиков за окнами сопровождались руганью из тесной подсобки, сопением грузного мужчины. — Никак за газетой пожаловали? — чахлый хриплый голос раздался громко, сбивая слепого с толку. — Максим Ильич! Вы! Не ожидал я, что вы ещё работаете в этой сомнительной конторе. — мужчина обстучал снег с ботинок и прошел вглубь помещения, снимая шляпу и чуть заметно кланяясь, — Здравствуйте-с. — Сомнительная не сомнительная, а себя кормить надо, — слова его звучали необъяснимо стыдно, обидно, грустно… — «Дело» на повестке дня. Тут вам и фельетоны, и памфлеты, а то уж вид ваш… Неважный. Случилось что? — Случилось… Всё-то у вас случилось. — Антон спохватился, очнулся, головой завертел. Пальцы прошлись вдоль пыльной стены, ощупывая знакомый рельеф. Худое длинное тело устроилось на шатком стуле перед почтовым работником, — Тон ваш меня… Беспокоит. — А что вам мой тон? — он внимательно смотрел в мутные, уставившиеся напротив глаза. Они не двигались, лишь изредка подёргивались и закатывались при дрожащем долгом моргании. — По старой дружбе… Беспокоит, — он повторился, теребя в руках шляпу. — Ну что случилось, что случилось. Денег нет, живём как волчата, — широкая ладонь скользнула под душегрейку и аккуратно достала из внутреннего кармана бумажку… — Настенька, девочка моя… — Лицо его покраснело до слёз. Затаив дыхание и с сильно забившимся сердцем он продолжил, — Золотко махонькое. Два годика только ведь… — обрывчатые фразы навевали чувство той самой мертвящей глубокой тоски. Прижатые ныне к груди руки вытянулись, в тусклом свете замерцала бумажка… С оклеенной по краю фотографии глядела маленькая озорная девчушка. И нос, и щёки, и всё по отдельности было закруглённым, плавным, что в общем казалось гармоничным и красивым. Отцовским. Светлые волосы кучерявились на плечах, закрывали пухленькую гусиную шею. Во всём виде её ощущалось добродушие, мягкость. На узких плечиках топорщилась плюшевая жилетка, укрывающая за собой длиннолапого одноглазого медведя. С сострадательной любовью мужчина тихо щебетал себе под нос. К худым бледным щекам художника прилила краска, лицо, задумчиво-рассеянное, не выражало боле никаких эмоций. — Мне искренне жаль… — язык заплетался, в голосе слышалась усталость, сожаление искреннее, открытое. Прямое и дрожащее от нахлынувшей взволнованности. — Жаль, не жаль… Былого не вернешь, — всё лицо его было серо: тёмные глаза-вишни, испещрённые сединой коротко стриженные усы… Сделав рукой жест, означавший, что от волнения он не может говорить, мужчина отошёл к окну уже с видом прежней серьезности. Казалось, что от съедающего его горя не осталось ничего, кроме сжатой в руке фотографии. — Я жил то время полный раздумий и мыслей всяких. Нехороших. Печальных. И вы, как никто другой, кажетесь мне… Живым, — Антон ясно взглянул в сторону, с которой раздавались тяжёлые шаги — Да, не всякий правду вам сейчас скажет, знаете ли. Несчастной семейной жизни стыдятся, скрывают. В нашем общество это табу, сор из избы не выносят. И некому пожаловаться, лишний раз совета дельного не спросишь. Во всякой сокрытой семье глупость, одна скука, семья как понятие высшей ценности. А вы загляните в футляр! Одна безобразица, — Антон Андреевич поддакивал негромко, кратко. Мужчина всё тараторил, тараторил, быстро уходя от темы личного несчастья. — А жену вы свою любите? Любите ведь? — глаза его были ласковы и тихи. Мутные зрачки стояли на месте, а от спокойной, чуть подрагивающей улыбки у глаз расползались морщинки. — Жену-то? Ну что вы такое говорите, Антон Андреевич. Конечно люблю. Я её вылечил, жалею как куколку, от горя оправляемся не поодиночке. Маточка у меня одна осталась, как это уж, не любить голубушку свою, — взгляд у него преданно-щенячий, заботливый, от чего-то совершенно невыносимый. Теплый, словно летний персиковый пирог, которого так не хватает в голодную зиму. — Вероятно тогда вы меня поймёте. Откройте мне секрет, Вы когда-нибудь тонули в человеке? — вокруг воцарилась такая тишина, словно всё внимание разом приковалось к чужим секретам и несокрытым тайнам, — Настолько сильно, что одной лишь мысли достаточно, чтоб сердце зажгло, чтоб… В краску бросило! — Не поймите неправильно, милостивый, но сердце жжёт, бросает в краску и пот — это вы мне болезнь описываете, — сказал мужчина с томной, странной усмешкой. — Да нет же! — глаза захлопали от недопонимания, краска подступила к торчащим ушам и отогретому в помещении носу, — Вы ведь любили однажды. Любите сейчас… — Это, Антон Андреевич, свычка. С годами всё проходит. Как по обыкновению бывает. Это по юношеству мы бегаем друг за другом, за косы девочек дёргаем. А вот когда супругами становитесь… Эта вся романтика, ваши «сердце трепещет» в бытовых заботах тонут. — Ну не бывает так, Максим Ильич. Я вот вам не верю. Всё ведь богом дано, молодость проходит, а любовь-то… Разве нет в вас того тепла? Как у печи в осень, — он всё распинался, доказывал, яро жестикулируя, смахивая и вновь поправляя полы пальто. — Не бывает, милок. Время такое. Молодёжи, взращённой на Анри де Ренье, или что вы там сейчас почитываете, не понять, не вкусить настоящей жизни. Не до жара и пылкой любви, милый мой, нам, работягам, — он вдруг одёрнул выглаженные до острых стрел брюки, оседая на витрину. — И всё же не переубедите. Не верю. Ваше право чувства отрицать, но существование их признать обязаны! — Антон Андреевич ссутулился, гулко выдохнул и, опираясь и ощупывая полки витрины, привстал с жёсткого, хромого на одну ножку стула. — Неужели у вас дама сердца объявилась.? — угрюмое насмешливое лицо в миг исказилось ещё сильнее, толстые брови поднялись, а рот раскрылся в широкой улыбке, — Столько лет один с этой дурочкой Ольгой, а тут нате. Не та ли случаем, что зачастила к вам с письмами? — Та или не та — не вашего ума дело, — ответ показался резким, грубым, но был произнесён столь мягко и непринужденно, что обижаться на подобное было бы преступлением. — Столько времени вы скрывали роман за «А.С.П.». Вероятно чувства ваши остывают, давно не было вам ни писем, ни бандеролей, — толстая мозолистая рука почёсывала затылок, пальцы пригладили усы и тёмные глаза вновь уставились на помрачневшего мужчину. Тот стоял, чуть покачивался и переступал с ноги на ногу, притопывая ботинками. Как неприкаянный он молчал и чуть слышно вздыхал. — И вы после этого зовёте меня отпетым романтиком? После вашего-то любопытства? — усмешка тронула осунувшееся лицо, глаза быстро захлопали, чуть кося. — Да хоть как вы познакомились, Антон Андреевич? — Не всё ли равно вам, какие сплетни разносить? Через газету. Почему два одиноких человека просто не могут в один момент пересечься? Вот по чистейшей случайности, — руки затеребили пальтишко, зашумела подкладка карманов и на небольшой столик скользнул конверт, — на всё тот же адрес. Молю, только бы быстрее. Я приду ещё через пару дней. Мужчина взял конверт в руки, покрутил, посмотрел на просвет через лампу, усмехнулся. Но горький его смешок лишь раздался тихим эхом в опустевшем помещении. — Через газету. Молодые романтики. — Тяжёлые шаги, сухой кашель и незатейливая мелодия прерывистым свистом подыгрывали вьюжащим за окном снежинкам. Тишина вновь растворилась в беготне, суете и шипении горячей лампы…